– Ты что творишь. Какой, к чертям, теперь допрос? – прошипел сквозь зубы Аранзар.

Илан на пару мгновений положил ему руку на плечо, желая влить спокойствие и уверенность. Частично получилось.

– Уступи мне его на время, – тихо сказал Аранзару. – А сейчас помолчим.

Аранзар бросил стило. Потом снова взял. Снова положил и снова взял. Прошла пара сотых. Старшина Гонт улыбался все шире и шире и, кажется, уже можно было начинать.

– Как давно ты знаком с госпожой Нарданой и сколько раз помогал ей позаботиться о ненужных свидетелях? – из-за спины инспектора как можно спокойнее спросил Илан.

– Наргоной, – с задержкой на два удара сердца поправил его Гонт. – Она сменила имя на благозвучное. Когда мы были молоды, ее звали Наргона. Всегда я знал ее и всегда помогал, чем мог. Колючим розам нужно помогать в арданском песке цвести и пахнуть, иначе от них ничего, кроме сухих колючек, не останется. И ты с них ничего, кроме заноз, не получишь.

В Гонторе, лишенном родового имени, просыпалось прошлое. В том прошлом он был образованным человеком и, может быть, даже писал стихи про розы, слезы, кровь и песок. Аранзар потрепал пальцем угол бумаги. Вопросы Илана и арданские розы окончательно сбили его с мысли, ни вопроса, ни ответа инспектор не записал.

– Первое, что она просила тебя сделать? – продолжил Илан.

– Избавиться от соперницы, – охотно ответил Гонт. – Она сама наступила ей на шлейф платья, чтоб та упала с лестницы. Я видел это, но подтвердил, будто шлейф зацепился за медную планку для ковра, и Наргону не наказали.

– Соперница пострадала?

– Никаких там трупов или выкидышей, как любят разводить в пьесах, чтоб публика ахнула. Разбитые коленки и поросячий визг. Но это была сама царица Агидори. Та еще ядовитая жаба. Бабка твоя или тетка, кто она там тебе? Сам думай, ты из дворцового гнезда, из семьи, кем друг другу приходитесь, Морская Хозяйка с ума спрыгнет в вас разбираться. Ведь ты же Агидори не сын? Слишком молод, чтобы быть ей сыном...

– Ты отвлекся.

– Отвлекся, – согласился Гонтор. – Всегда пытался в вас разобраться, почему вы во дворце такие. Злые ко всем и друг к другу, и никогда не мог. Наргону тоже не любили, после скандала на лестнице выперли из внутренних покоев в церемониальную обслугу, велели другим рабыням и слугам за ней присматривать и отчитываться. Ну... подозревали-то ее поделом, но она умела плести свои интриги в тайне, и Римерид ей первое время благоволил. Его бабские драки забавляли. А я следил за теми, кто следил за ней и предупреждал. Иногда ее об опасности, иногда их. Не бил, просто по мелочи – прижать в углу, сказать, чтоб не болтали...

– И они ее выследили?

– Да. Их было целое змеиное гнездо, а нас только двое. Но из дворца сначала вышибли не ее, а меня. Потом выпорхнула и она по тому же делу.

– По какому делу?

– Рабыня захотела быть царицей и забрать правителя у царевны. Быть главной и единственной. Распоряжаться и приказывать. Так не положено, даже если тебя иногда зовут на ложе господина. К тому же, она сама не знала, от кого брюхата, – случилась с ней такая неприятность очень невовремя. Римериду она говорила, от него, мне – от меня. Я тогда верил ей, как ангелу, явленному с неба. Будто она меня любит, а не использует. Но все равно ни капли не жалею. Не было у меня ни до нее, ни после такой женщины, и уже никогда не будет. – Гонт с блаженной улыбкой замер, перебирая воспоминания. – Красивая. Не поверите, какая она была красивая. Самая красивая баба из всех, кого я знаю, а видывал я их, сынки, – задрав подолы до Бархадара не переставить... Она думала, то, что она брюхата, ее убережет. Повлияет на судьбу. Не рассчитала одного – что Римерид вертеть собой не позволяет и не жалеет ни себя, ни ее, ни Агидори, ни собственных детей. Вообще никого. Впрочем, другую бы он казнил за такие шашки, а эту не стал. Может, такова была его жалость к колючим розам. Может, правда, знал, что пащенок его. Она очень хороша была, и дерзкая под стать красоте. Но люди от нее быстро уставали, с ней долго рядом быть тяжело. Устал и Черный Адмирал. Наргону он отдал... подарил в награду за заслуги.

– А потом?

– Дворец для нас с ней кончился. Меня за связь с дворцовой наложницей выгнали в порт и лишили доверия, обвинив в предательстве государственных интересов, ее отдали в подарок торговцу, похожему на бегемота. Любителю красивых женщин и много вкусно жрать. Она сама в этом виновата. Думала, ей можно капризничать и требовать, а было нельзя. Всего-то рабыня, плевать, что красивая. Покорностью добилась бы большего, но она не умела быть покорной. Когда ее отдавали торговцу, порыдала немного, покричала, что повесится, но через годик избавилась от всех баб в его доме, вытребовала себе свободу, вышла за бегемота замуж, вертела им и всей его родней как хотела и загребла под себя его деньги. Взялась за ум, в общем. А там он как-то и помер. Говорили, зажрался до невозможности и заживо сгнил. Думаю, в жизни она неплохо устроилась. Не дворец, конечно. Но и не котлы драить на кухне.

– А это все какое имеет отношение к делу? – чуть повернув голову к Илану, спросил шепотом Аранзар. Он что-то пытался записывать, но не все понимал.

– Твоя следующая ей услуга? – продолжил, не отвечая следователю, Илан. – О чем Наргона просила тебя в следующий раз?

– Следующий раз был очень нескоро. Я не видел ее половину жизни, почти про нее забыл. Торговец увез ее на юг, в Арденне она лет тридцать не не встречалась мне на пути. Приезжала изредка, но не хотела меня знать. И вдруг явилась! Я уже был в Вольном Найме, прошел все испытания на доверие. И вдруг она, и ищет не кого-то а меня. Уже не такая красотка, как раньше, но я ее сразу узнал!

Очередной грохот на железной лестнице, новые гости. Если Илан нужен внизу как хирург, то очень невовремя. Эликсир правды в сейфе еще остался, и не на один такой допрос, но с тем, чтобы заставить Гонта еще раз его выпить, наверняка будут сложности. Когда первый приступ откровенности схлынет, экзекутор догадается, как и чем его развели на исповедь. Встречать Илан не пошел, остановил излияния Гонта жестом, дождался, пока либо шаги повернут либо в сторону легочного, либо пришедшие в ночи заметят свет из-под двери и постучат.

Шли сюда. Дверь была распахнута резко и решительно, без малейшего намека на вежливость. На пороге стоял господин Ардарес. Судя по его встрепанному виду, то ли снаружи очередной ураган, то ли записку с предложением встретиться этим вечером и поговорить, он понял очень по-своему, и оттого выражение лица у него как при серьезном запоре. Но подоспел почти вовремя. Илан думал, он вовсе не приедет.

– Отлично, что не пришлось искать вас по всему дворцу, доктор! Я занятой человек! – объявил Ардарес громко. – Мне все это надоело. Мы разрываем контракт на лечение прямо сейчас, я забираю матушку домой! Все то, что происходит, невозможно и безумно! В вашем госпитале безответственно относятся к приличиям, не могут и не считают нужным ограждать пациентов от ненужных потрясений, ничем не способны нам помочь по медицинской части, не говоря уже о том, чтобы кто-нибудь, отправляя рабыню домой, дал себе труд взглянуть на рожу того отъявленного бандита, которому в ночи доверили ее сопровождение! Бедной девочке до обморока страшно было рядом с ним идти! Все это грубо, глупо и непрофессионально!

Ардарес был так громок и так возмущен, что из лаборатории вышел Джениш и встал позади Илана, слегка поддернув рукава на случай драки. Хозяин выпрямил спину, телохранитель у его плеча не шелохнулся.

– Рабыня добралась благополучно? – тем же задушевным голосом, которым вел допрос, поинтересовался Илан.

– Да, но... – Ардарес сбился на мгновение, однако быстро взял себя в руки: – Казначейская закрыта, я принес остаток денег за несостоявшееся лечение, чтобы ни в чем не быть вам должным и разойтись навсегда. Может быть, вы и старались, но нам это не подходит! Внизу ждет карета, мы немедленно уезжаем!

– Как скажете, – согласился Илан. – Надеюсь, время хоть сколько-то терпит? Присядьте, подождите, я закончу... – он чуть не сказал "с пациентом". – Закончу разговор и приму у вас деньги. Есть у вас пять сотых подождать?

Лишних пяти сотых у Ардареса не было, и он собрался об этом заявить, но его внезапно рукой поманил к себе Хозяин:

– Господин Ардарес, если не ошибаюсь? Вы арендуете большие склады на линии полтора-тринадцать? Как ваши дела?

Интересовался он с едва ощутимой насмешкой и с мертвым змеиным взглядом. Поставщик всмотрелся, кто решил проявить к нему вежливое внимание и кому вообще может быть ночью что-то до его дел, и слегка осел. Правильно лицо Хозяина понял и не стал отвечать, да тому и не нужно было.

– Подите сюда, не шумите. Господин доктор занят, – продолжил Хозяин. – Тут интересные воспоминания, давайте послушаем вместе.

Таким, как Хозяин, в городе не отказывают. Поэтому поставщик протиснулся мимо Гонта и с видом оскорбленного достоинства пристроился на расстоянии вытянутой руки от всех – на длинной кушетке, с другой ее стороны.

– Ого! – сопроводил движение торговца непосредственным комментарием старшина Гонт, повернувшись на табурете. – Семейство легко на помине! Глядите, с тех пор, как я любился с его мачехой, новое поколение успело не только народиться и подрасти, но даже растолстеть и состариться! Вот время-то идет!

Ардарес вскинулся: что за хамство! Но Хозяин погасил его одним взглядом. Илан соображал, не много ли было три капли, может, хватило бы двух. Ступень, когда Гонт не просто отвечает на любые вопросы, но вываливает вслух все, что приходит ему в голову, была не нужна. Собрать всех и заставить вместе говорить не вразнобой каждый о своем, а об одном и том же, Илан считал задачей трудной. Для этого нужно, чтобы звезды сошлись, и еще немного постараться. Ну, вот звезды сошлись, только криво. И стараться теперь нужно всерьез, чтобы все не испортить.

– Следующая просьба, с которой к тебе обратилась госпожа Наргона, – напомнил Гонту Илан.

– Она уже была Нардана. Уверенная и властная супруга богатея. Но ей, как всегда, мешала жить какая-то баба. В этот раз я сказал, что не могу помочь бесплатно. И она уже не так красива, и у меня теперь в жизни другой интерес. Она сказала, что у нас, может быть, общий сын, и я обязан ей помочь. Тогда я скинул плату до половины. Она думала три дня, потом прислала кошелек и письмо.

– Кто ей мешал, что было в письме, и как ты все сделал, расскажи.

– Кто это был, я узнал много позднее. После того, как помог. Дочь человека, которому я по трезвому уму никогда не перешел бы дорогу. Но я тогда выпил на часть полученных денег и задаваться ненужными вопросами не стал. Я тогда про сына думал. Неужели у меня может быть сын. Ходил тогда к ним под окна, смотрел и ждал. Что он не мой сын, тоже понял много позже. У него такие же черные щупальца, как у тебя, – Гонт с усмешкой глянул на Илана. – Плотные, обхватят – и дышать нечем. Не может в моей крови быть такого. Мы, Варрани, другие, мать учила меня совсем по-другому. Мы не душим своей воле людей. И не от Нарданы это, она – совершенно пустая. У вас с ее сыном – адмиральское наследство...

Ардарес пошевелился на своем краю кушетки и квакнул:

– Мне... – но продолжать не стал. Его тронул собственным фоном Хозяин. Вернее, окатил ощущением холода с головы до ног, словно из ведра.

– Помощь была согласована с Вольным Наймом? – продолжил Илан.

– Зачем? У нас это, можно сказать, семейное дело.

Ардарес нахохлился против идеи такой семьи, но не посмел возразить.

– Подробнее, как ты помог, что сделал.

Тут Гонт впервые поглядел на Хозяина и какая-то попытка быть нечестным проскользнула в его перемешанной спиртом душе. Да, в пьяном состоянии он действительно мог не слушаться чужого фона. Чужая воля, попадая в его голову, начинала качаться и не подчиняться точно так же, как его собственная. Но Гонт отлично, на всю возможную честность, до донышка, понимал, что будет, если он продолжит говорить правду.

– Застрелил мальчишку, который правил повозкой, из самострела, а бабе свернул шею, – сказал он. – Никто нас не слышал, хотя она визжала.

– А потом?

– Сложил их в повозку, накинул сверху мешковину, отвез к берегу, ослику влепил под хвост репей, чтоб тот скакал подальше, повозку и трупы столкнул с обрыва в высокий прилив. Там сильное прибрежное течение, тела и обломки никогда не выносит в сторону города. Все просто.

– От кого ты узнал, что за женщина была тобой убита?

– От своих на Судной. Ее отец, старый могильный сыч Саом, объявил вознаграждение за любые сведения о дочери. Большое вознаграждение. Огромное. Полиция тоже искала. Я тогда изрядно боялся, что Нардана проговорится, но обошлось. Она смолчала, а мне не впервой...

Ардарес начал вставать со своего места, беззвучно открывая и закрывая рот. До этого момента он подозревал, прикладывал в уме одно к другому, но не осознавал до конца, о ком и о чем идет речь, но, когда понял полностью и окончательно, Хозяин ему уже не был препятствием. Поставщик протянул руки к Гонту с намерением схватить того за горло. И тогда своими щупальцами его прихватил Илан. Просто чтобы тот промолчал сейчас. Промолчал, ничего не сделал и хотя бы частично успокоился. Тьма растеклась по кабинету и заглушила почти всех. Ардарес не понял, что его душит, решил, внутренние переживания или попросту не хватает воздуха, взмахнул протянутыми руками и рванул ворот собственного кафтана. Гонт отклонился в сторону, будто так можно было избежать воздействия. Но через экзекутора, под портовой "честной водой", усиленной спиртом, и правда проходило, словно сквозь рыболовную сеть, не фильтруясь и не задерживаясь. Хозяин скривился, словно пережидая зубную боль. Аранзар поперхнулся и закашлялся. Джениш и телохранитель, как выразился Гонт, были "пустыми" и не почувствовали ровным счетом ничего. Для них одной безмолвной воли, даже усиленной кубом, было мало, таких подчиняют голосом.

– Пойдемте, господин Ардарес, обсудим, что вы хотели предъявить госпиталю, – спокойно предложил Илан, и собственное спокойствие ему сейчас стоило не меньше поединка на боевой звезде с кем-нибудь очень способным, вроде Вояки. Чуть тронул Аранзара за плечо: – Теперь твоя очередь. Допрашивай про Номо и про госпиталь.

Илан под руку вывел Ардареса в коридор и на комендантском посту – пустом, хотя должен быть ночной дежурный, – усадил на скамью.

– Я хочу стакан водки, – сказал Ардарес, растирая лицо руками. – Что же получается... Лау, мою любимую Лау велела убить моя же мачеха? Которая говорила, что на все готова ради семьи и ради моих детей?.. Но почему? Деньги?.. Доля в плантации была нужна ей еще тогда, с тех времен? Зачем? Чего ей не хватало? Ведь я всегда платил по всем ее долгам, и плантация была мне не нужна... Раньше я знал все свои проблемы, и все они решались деньгами. А теперь?..

Тут ничего нельзя было объяснить, пусть понимает, как умеет. Не будешь же делать еще хуже, говорить ему, что Лау хотела от него сбежать, что сын Нарданы мог наделать глупостей, потому что даже умный и жесткий человек, будучи влюблен, может их наделать. И тогда тайник на Тумбе ушел бы из ведома семьи, а дети Лау и Байро остались бы без наследства на Тумбе и на плантации, потому что неизвестно, как Саом расценил бы бегство дочери с чужим рабом. Как минимум, скандал поссорил бы почтенные семейства, породнившиеся ради взаимной выгоды. А, кроме того, Лау могла признаться, чьи в семье растут сыновья, и тут без наследства осталась бы сама госпожа Нардана, потому что полетела бы из семейного торгового предприятия вместе с младшим поколением хвостом вперед против ветра, теряя пух, перья и ломая когти.

Так что пусть у господина Ардареса в памяти останется его любимая Лау, а дома – сумасшедшая мачеха, которую ошибкой было пытаться снять с желтого яда (тут Илан свое поражение перед доктором Церецем готов был признать; ей желтый яд нужен был как воздух, иначе она затопила бы ненавистью и ненасытностью всю Арденну), и два сына, которых любит его новая жена, госпожа Ива, и которыми гордится он сам. И может быть, даже, если убрать традиционное семейное воспитание на беде, эти дети даже не научатся распускать щупальца, никто не заподозрит в них черную кровь, и все у них будет по-человечески. У них есть шансы вырасти хорошими людьми.

То, что уже известно Ардаресу, – меньшее зло. Все прочее доктор оставит при себе.

И Илан пошел снова разводить спирт в лабораторной чашке, не опасаясь, что Ардарес сорвется и исчезнет в ночи, ибо идти тому пока что было некуда.