* * *

Пока Илан помогал решить дальнейшую судьбу госпожи Нарданы, пока проводил консилиум с разбуженным, но профессионально выдержанным Арайной – с учетом всех новых открывшихся обстоятельств и с упоминанием доктора Цереца, который знал ситуацию лучше и вряд ли назначал препараты наобум, – пока вместе они объясняли Ардаресу, как получить официальную бумагу о признании Нарданы недееспособной и отстранить ее от участия в делах, а заодно оградить этим документом саму госпожу от уголовной ответственности и всю семью от городского любопытства и пристального интереса префектуры, допрос на втором этаже потихоньку продолжался. Во всяком случае, лестница-убийца не грохотала, и никто с нее в истерике не падал.

Ардарес выпил разведенного спирта, умылся в уборной для платных, поправил воротник, чтобы не было видно вырванных с мясом крючков и дыр от пуговиц, и взял себя в руки. Принял решение: Нардану он все-таки забирает домой. Раз уж за ней приехал сквозь ночь и дождь. Делает это не по причинам недовольства госпиталем, все претензии снимаются, а потому, что Байро забрать с собой не может. Ни сейчас, ни потом. Не может, не хочет, не станет этого делать, просто не знает, как с ним быть. Он и с матушкой не знает, как быть. Получится ли простить, понять ее мотивы, поверить, что больным умом, под воздействием сильнодействующих лекарств, она все-таки совершала неразумные и ужасные поступки в желании блага и для счастья семьи... Господин Ардарес не доктор, чтобы разбираться, но готов послушать врачей, пусть они его научат.

Однако Байро – совсем другая история, совершенно чуждая семье торговца.

– Я должен защищать и сохранять семью, я старший, я приносил клятву над гробом отца, – говорил он Илану. – Нет, я не расстроен, я уже не гневаюсь, не надо меня успокаивать. С тем, что Лау мертва, я смирился давно, я люблю госпожу Иву и очень ценю ее саму и ее помощь с детьми. Но здесь у меня нет решения, понимаете? Что бы я ни сделал, как бы ни решил, мне сейчас кажется, будет неверно, или я сам с собой не справлюсь. Не знаю, не хочу, не могу... Я понимаю и принимаю нравственные принципы, но душевных сил исправлять все ошибки прошлого мне не хватает. Нет решения. И я не собираюсь его искать. Просто откажусь. Вы же помогаете мне не просто так, я верно вас понял, доктор? Не ради меня, не ради матушки, не ради спокойствия во врачебной гильдии...

– У вас есть семья, в интересах которой вы живете, – кивнул Илан. – У меня тоже есть. Волей судьбы наши интересы и семьи пересеклись. Но, думаю, пора их разграничить и каждому идти своей дорогой.

А сам думал: только не задавайте мне никаких вопросов. Ни о чем. Почему все это делаю, я еще кое-как ответить могу, а вот зачем...

Ардарес не спрашивал. Он смотрел на Илана с очень сложным, смешанным чувством опаски, благодарности, надежды и какого-то, почти брезгливого недоумения. Илану казалось, торговец благодарен за то, что у них с госпожой Ивой еще не самая странная семья в этом городе. Впрочем, Ардарес готов был взять на себя ответственность за родных, а общую, волей случая пересекшуюся часть семьи спихнуть на кого-то другого. Например, на Илана. Это большое облегчение, что доктор Илан согласен на такой выход, привык принимать откуда ни возьмись свалившиеся чужие проблемы и умеет разгребаться с ними. Господина Ардареса жизнь к подобным решениям не готовила, но доктору-то сама Морская Хозяйка велела прийти на помощь, у него вся работа такая.

И вот оно решение. Байро наследство дворца, поэтому останется во дворце навсегда. Какую-нибудь дыру в законодательстве насчет того, будет ли он рабом, чьим рабом, или ему можно по каким-то основаниям дать свободу, специальные люди из портовой конторы Ардареса завтра же поищут. А он, Ардарес, глава семьи, подпишет что угодно, лишь бы от дворцового наследства избавиться. Ему вообще никогда не нравилось, что в доме есть рабы. Пускай рабство сегодня не то, что было раньше – без цепей, плетей, ошейников, земляных ям, собак, – оно все равно старомодно и не вызывает в обществе былого уважения. Налоги на рабов слишком большие, держать их в таком количестве накладно. В конце концов, они просто не нужны. Времена изменились, и истуканы с опахалами из перьев, стоящие по пути следования господина – безнадежно устаревший атрибут жизни для успешного в делах современного человека.

В общем, Ардарес забирает жену, детей, Нардану, и они возвращаются в Бархадар, наплевав на ядовитых комаров и зимние половодья. И больше никогда не приедут в Арденну без крайней, очень серьезной нужды. Родина там, где ты дома, где ты вырос, где твои друзья детства, и где ты не живешь как на вулкане. Хотя на вулкане, пожалуй, живется спокойнее, чем в городе, который то едва не захватывают пираты, то все законы и порядки переворачивает империя, то Черный Адмирал в любой момент может вернуться, а то дворец предъявляет истории из прошлого, которые опрокидывают весь семейный уклад. Хватит.

Соглашался Илан, соглашался даже Арайна, смотревший несколько косо – по его мнению, Нардана не была настоящей сумасшедшей. Все, что с ней происходило, следствие неверных доз при применении желтого яда и опасных пропусков в приеме. Результат опасного баловства, взрывного характера и безответственности, а не болезни. По крайней мере, именно так он объяснял все получившиеся неприятности Ардаресу: ошибки и непоследовательность в дозировках, прием по желанию, а не по времени. А было ли это полной и окончательной правдой, или сюда примешивается корпоративная солидарность и внутренняя этика врачебного сообщества -- не подставлять под сомнение авторитет коллеги Цереца, не подрывать доверие к врачебной профессии, -- пусть разбирается и судит брахидская богиня Ирденизу. Илан и под этим мотивом мог бы подписаться. Ошибки приема действительно были, и еще какие. Не следует небрежно относиться к серьезным препаратам.

Но что теперь поделаешь? Сорок лет назад доктор Церец принял не самое безопасное решение, когда торговец-бегемот захотел от красивой и честолюбивой авантюристки Наргоны получить невозможное – если не любовь, то хотя бы покорность, семейное единство и душевное спокойствие. Нормальную человеческую жизнь. А Церец дал лекарство, которое действительно можно принимать хоть сто лет. Оно помогает смириться с неподходящими условиями, притерпеться и успокоиться. Просто прием должен быть по весу и по распорядку, и тогда, может быть, эпизоды с покойниками на потолке не повторятся.

Пускай госпожа Нардана тихонько живет в своем внутреннем дворце со своим внутренним адмиралом, советуется с ним, беседует, строит планы. Дверь в спальню будет заперта, на окнах решетки и так уже есть – от воров. Что она там бормочет, никто больше прислушиваться не станет. И если вдруг она расскажет, чьи именно дети растут в семье, поверят ей уже вряд ли.

Обеспечить желтым ядом Нардану семья сумеет. В конце концов, и доктор Арайна рассматривал этот вариант как один из возможных – отступиться, ничего не менять, просто скорректировать дозу и выстроить схему приема. Не доверять самой больной и голосам в ее голове, устроить, чтобы кто-то следил со стороны за регулярностью и количеством крупинок. Любая рабыня с этим справится. Тогда – дом в Холмах продать, долю в плантации продать, и да здравствует старая добрая брахидская деспотия, ядовитые комары и друзья детства. И все друг другом будут довольны.

А Илан на досуге обдумает, как добавить желтый яд в список реестровых препаратов. Пора прекращать его свободное хождение в порту, оттуда он начал уже просачиваться в город.

Ну ее под хвост, эту правду. Даже когда она у каждого своя. Отличный пример – Ардарес. От него скрывали семейные тайны, а когда их узнал – он понял, что лучше б их и дальше скрывали. Кому оно надо такое в личной жизни, если сам не напрашивался?..

Для включения в реестр необходимо провести испытания, собрать данные, написать доклад, представить его комиссии в Дартаикте... Много теоретической и бумажной возни. Слишком много для Илана. Не подкинуть ли идею доктору Рауру, который тоскует по научной работе?.. У самого Илана есть намерение заняться другими делами. И подумать о своем.

Например, о том, что он узнал на допросе от Гонта: над пьяными у фона власти нет, каким бы способным ни был тот, кто захочет продавить общее решение в свою сторону, какие бы ни отрастил он себе щупальца . То есть, вино и арданскую водку на Хофру везут не просто так, не только для удовольствия. А значит, можно не волноваться, что на совете останутся ни капли не пригубившие портового зелья. Честная вода никого не минует. Пить ее будут все. Идеально. То, что нужно для исключения в правиле "под хвост". Совет кланов с повесткой нападения на Ардан и Ходжер – уже не личная жизнь. В личной и без честной воды люди себе не врут, а вот общественной нужно, чтобы правда была на виду, ибо искушение обмануть других для собственной выгоды слишком велико.

* * *

Тридцать три звенящих ступени вверх, на второй этаж. В кабинете что-то происходит. Дверь приоткрывается, снова закрывается. Опять полоса света – гул голосов на повышенных тонах, щелчок исправленного государем замка – темно. Кто-то хочет выйти. Но не решается или ему не позволяют. Возникла спорная ситуация. Как бы и не драка... Илан ускорил шаг.

Куб, в отсутствие Илана, отключился, фон перестал быть плотным и давить всем на нервы. Значит,проблема на допросе. Вот и оставляй их самих по себе. Чего такого наговорил Гонт, что все перевозбудились?..

– Не я хотел знать правду, – говорил Джениш, когда Илан вошел. – Я как раз не хотел.

Зрителей развлекали служащие префектуры, сцепившиеся по ту сторону стола. Вернее, огромный сильный Джениш держал тощего маленького Аранзара, обхватив того ручищами, чтобы не рыпался. Аранзар раскачивал Джениша из стороны в сторону, привставал на цыпочки и даже чуть подпрыгивал, но смысла в его действиях было мало. Хозяин при этом сидел на своем месте в углу, откинувшись к стене. Гонт подпирал голову поставленной на колено рукой и с интересом наблюдал. Что случилось? Еще один рецидив неправильной правды?..

– А, – сказал Хозяин, подавшись вперед, словно только Илана тут и ждали. – Вот и вы. Спасибо, доктор. Вы все сделали очень толково. То, что я узнал этим вечером, полезно и важно. Протокол, господа следователи, можете оставить себе и делать с ним что хотите. А нам пора.

Хозяин встал, запахнул плащ и накинул капюшон. Телохранитель подошел к двери, чтобы сопроводить своего господина. Поднялся с табурета старшина Гонт. Он улыбался.

– Не сердись , что будет не по-твоему, господин следователь, – подмигнул он Аранзару. – Моя жизнь прошла. На что менять ее остаток? На вот это? – он вытянул перед собой руки, которые заметно тряслись, и с досадой уронил их. – Во мне благородная кровь. Сколько в нее ни вливай из бутылок и бочек, ее не отравишь, не вытравишь. Все равно помню, кто я, и меня тошнит от этой памяти хуже, чем с похмелья. Нужно все это заканчивать. Заканчивать правильно. Пойдем, Хозяин. Через половину стражи прилив, как раз успеем. – Он повернулся к Илану и поклонился ему, прижав кулак к сердцу, как кланялись в прежней Арденне Черному Адмиралу, отдавая дань уважения царской крови. Но напоследок испортил серьезность момента, скривившись : – А ты снижайся, ястребок. А то крылышки обкромсают, как твоему папашке. Империя не любит таких, как ты – слишком черных, слишком дальнозорких.

Аранзар рванулся еще раз, но дело его было безнадежно.

– Дай твой жетон! – рычал Аранзар полузадушенно. – Дай немедленно! Останови их сам!

– Не дам я тебе никакого жетона, – спокойно отвечал Джениш, не разжимая дружеских обятий. – Свой надо носить, не бросать его по капризу. Тебе его доверили, а ты бросил. Нельзя так со справедливостью – хочу беру, хочу бросаю!

Илан догадывался, что случилось. Решив покинуть префектуру, Аранзар оставил там свой инспекторский жетон. Возможно, с какими-нибудь словами о том, что справедливостью во владениях тети Миры и не пахнет. И вот теперь жетон ему понадобился – арестовать Гонта, приказать Хозяину отступиться от своего контрактника, дать дорогу официальному правосудию. А жетона нет, швырнул в сердцах. У Джениша же свои представления о том, как выглядит справедливость. У Илана, впрочем, тоже.

Давно смолкли шаги на чугунной лестнице. По времени ночные гости уже должны были покинуть госпиталь. Джениш наконец разжал руки. Аранзар сделал от него шаг вперед и остановился. Не поворачиваясь к товарищу, спросил:

– Зачем ты так поступаешь? Почему сам их не остановил? Ты должен защищать закон, а не быть на стороне убийцы!

– Чтоб ты не портил мой отчет. Я все красиво написал. Свел из точки в точку. Не нужно добавлять ничего лишнего, пусть так и остается.

– Ради бумажки?!

– Нет, ради тебя, дурака. Я не рвал у тебя жетон из рук, не заставлял тебя уйти с работы. Это ты взбаламутился сам и взбаламутил сегодня всю префектуру. Ходить за тобой с тряпкой и подтирать лужи мне надоело. Отвечай за свои широкие жесты сам, маменькин сынок.

– От маменькиного сынка слышу! -- огрызнулся ходжерец.

Джениш засмеялся:

– Меня мать воспитывала подзатыльниками, а тебя, видать, гладили по головке, вот ты и вырос, обложенный сахарным печеньем и с верой, будто прав бываешь только ты. Пусть уходят. Это Арденна, здесь есть вещи, которые нужно решать только по-ардански, иначе всем будет хуже.

– Ты что, не понял? – Аранзанр наконец обернулся и посмотрел на Джениша. – Они идут на тот берег, с которого сбрасывают трупы, чтобы не оставлять улик! Это будет даже не самоубийство, не заметание следов! Это казнь! Вне закона!

Джениш снисходительно хмыкнул и, сложив руки на груди, отошел к двери в лабораторию.

– Это ты ничего не понял, – сказал он. – Вне закона, зато по справедливости. Оставь мой отчет в покое.

– А ты? – обратился Аранзар к Илану. – Это ты все подстроил? Я-то считал тебя искренним и человеколюбивым, а ты вон как... Ты с ними всеми согласен, у вас заговор?

– Он тоже не отнимал у тебя жетон и не требовал увольнения, – напомнил Джениш.

– То есть, по-вашему общему мнению, это я же во всем и виноват? – возмутился Аранзар. – Вы меня так перевоспитывать решили, что ли? Носом меня тыкать? Работать меня хотите поучить?!

– Моя позиция -- сочувствие, а не содействие, – сдержанно проговорил Илан. – Не знаю, что там в вашем протоколе. Я слышал только часть признаний. Но, судя по тому, что я слышал, пусть идут. Это справедливое решение.

– Кроме того, что ты слышал, там еще на две виселицы, три колесования и полный комплект всех остальных смертей, включая многодневное отравление ядом по старому арданскому кодексу, – поморщился Джениш. – Не считая того, что за Номо я приложил бы еще кулак на более подробных допросах. Мерзкий тип. Хорошо, что он ушел. Хорошо, что за нас эту проблему решат без судебной волокиты. Хозяин решит, не сомневайтесь. И за законность нечего переживать – пару свидетелей, что прыгнул с обрыва сам, Хозяин подгонит. Я вообще не понимаю, чем ты недоволен, господин бывший старший инспектор. У нас... у мамы просто будет меньше очень грязной работы. Справедливо и быстро. А ты бы чего хотел? Чтобы этот подонок подольше помучился в тюрьме, на допросах и поорал на эшафоте перед толпой? Или чтобы его все равно достали работники Вольного Найма, потому что своих они наказывают сами? А с ним, может быть, и тебя, как слишком настырного, который мог и что-то лишнее узнать?..

– И что мне теперь делать?.. Идти в Адмиралтейство, сразу к киру Хагиннору? Донос писать? Я не согласен с вами и не смирюсь. Но вы же не собираетесь мне уступать, о помощи просить у вас глупо...

Илану почему-то казалось, что кир Хагиннор к Аранзару отнесется примерно так, как отнесся Джениш. Никто не против того, чтобы город сам себя чистил. Никому не нужны лишние бумаги и лишняя работа, и так забот невпроворот.

– По домам идите, – посоветовал он. – Ночь.

– По домам у нас ничего интересного нет, – ухмыльнулся Джениш. – Лучше поспешим в префектуру, искать брошенный жетон, чтобы такое, как сегодня, никогда не повторилось. И заберем из запертого секретарского кабинета прошение дать кое-кому пинка под зад, пока эту глупую писульку не перенесли маме на стол, она ее не прочитала и не подписала. А она подпишет, этот умник и ее давно достал. – Джениш вынул из кармана кольцо с отмычками и позвенел ими, демонстрируя Аранзару. – В этом я помочь готов. И да, друг мой, взлом – это тоже противозаконно, поймают – получим не только подзатыльников. Но ты же не оставил нам другого выхода. Так что хватит лить сопли по воображаемой абсолютной справедливости, и пошли.