* * *

Ко времени, назначенному хозяином башни для разговора, Илан подгреб не полностью уставшим. Не так, чтоб рук не поднять и спину не выпрямить, но настороженным – в дурацком состоянии, когда каждый шорох кажется не к добру. Вместо того, чтобы обдумывать предстоящий допрос, вечером он придирчиво проверял окна – надежно ли заперты, и аккуратно шел по железной лестнице, чтоб не споткнуться самому, особенно, здоровой ногой – примета плохая. Джениш и Аранзар торчали на галерее – один под лампой у колоннады, другой ближе к столу смотрителя. Сыщики не глядели друг на друга, словно два незнакомых человека.

– Зачем я тебе нужен? – пристал Аранзар, когда Илан отпер дверь, и они вошли в кабинет.

Внутри было холодно, темно и неуютно, на полу цветной мусор, оставленный гардеробными. Все разбежались, некому наводить порядок. И грязная посуда сама себя даже не пыталась помыть.

– Ты нужен, чтобы вести допрос по всем правилам, ты лучше всех это умеешь, – честно сказал Илан, поставил лампу на стол и вручил Дженишу связку из пяти поленьев, занятых на кухне: – Огниво есть?

Белый куб принесен был чуть раньше, сразу после вечернего обхода, и стоял на подоконнике. Правильно ли держать поблизости куб, если в разговоре участвует более одного обладателя внутреннего фона, Илан понятия не имел. Куб усиливает способности, куб связывает между собой крыло единомышленников, концентрирует их друг на друге. Но, если встречаются люди с разными мнениями и разными намерениями, вместо крыла выходит противостояние. Такое же концентрированное, как могло быть сотрудничество. Провоцировать на конфликт Илан никого не хотел. Но и оставлять куб без присмотра в отделении не хотел. Во-первых, некоторые там к нему начали присматриваться и тыкать в "коробку с лекарствами" пальцем. Во-вторых, приближалось время, когда Илана могут позвать из Крепости. Оттуда давно не было известий.

Джениш отправился в лабораторию растапливать печь, неодобрительно гремел оттуда кочергой и заслонками. Илан для создания официальной обстановки зажег еще две лампы, достал бумагу, чернильницу. Мысленно просил Аранзара не спрашивать, зачем это нужно ему самому, чтобы не пришлось пытаться объяснять всю кашу в своей голове и свою тревогу оттого, что все неправильно, неустойчиво, и что уходить в неведомое внутреннее пространство, начав и не доделав кучу дел во внешнем, для него недопустимо и недобросовестно как для врача. Аранзар по своему обыкновению мерз, зябко кутался в плащ. У него был кислый вид человека, который прекрасно понимает, что пришел искать работу себе же на голову, но с личной добросовестностью и завершенностью дел тоже имеет какие-то неровные счеты.

– Садись, – сказал Илан Аранзару, подвинув стул. – Так тебе удобно? Поправить свет? Сейчас приведут подозреваемого.

– Ты зря опускаешься до примитивной лести, я не ребенок. – Старшего инспектора пока что интересовал исключительно он сам. – Вести допрос умеет любой из вас. Это вам любопытно, мне – не особенно. От меня лично что ты хочешь? Мирить меня вон с ним? – Аранзар кивнул на приоткрытую в лабораторию дверь. – С Намуром? С тетей Мирой? Бесполезно. В жизни есть вещи, на которые я никогда не соглашусь. Это относится не лично к младшему инспектору Дженишу, – он хороший простой парень, который хочет все устроить по-добру, – а к компромиссам с совестью и прочим арданским традициям поступаться справедливостью ради спокойствия. Я поклялся защищать справедливость в этой стране, и...

– Именно этого я от тебя и хочу, – перебил Илан его возвышенную речь. – Про справедливость можно говорить, когда следствие завершено и все обстоятельства известны. Не сбегай раньше времени, если поклялся. План допроса у тебя есть?

– Нет у меня никакого плана. Я вообще не понимаю, что я здесь делаю.

– А Джениш тебе как объяснил?

– Никак. Я здесь потакаю твоим прежним склонностям, перенятым в префектуре. Говорят, ты там был на хорошем счету. Или склонностям Джениша, который, если вцепился в идею всем сделать хорошо, пусть силой, оттащить его можно только железными крючьями. Поэтому ничего по-настоящему хорошего я вам не обещаю. Хорошо силой не делается. Попробую, но – в последний раз, – покачал Аранзар головой, снял перчатки, сел за стол, удобнее разложив бумагу и подвинув чернильницу. – Последний раз я повинуюсь твоим и Джениша просьбам. Если ты меня обманываешь ради каких-то призрачных надежд все вернуть как раньше, с тобой я тоже перестану разговаривать. Ради твоего же блага, чтоб ты подумал в тишине, в чем был неправ.

– Считай, что ты меня напугал, и я учту эту угрозу, – серьезно пообещал Илан. – Значит, допрос ведем по обстоятельствам и будем друг другу помогать. Я задам несколько вопросов, выслушай ответы на них внимательно. Если все получится правильно, тебе еще будет подарок – Джениш перепишет тот отчет.

Джениш, развесивший уши в сопредельной комнате, загудел что-то протестующее, но поздно. Загрохотала лестница. Илан взял фонарь и пошел встречать ночных гостей.

Никакой особой охраны. Сам старшина Гонт в трезвом состоянии – по крайней мере, шел он прямо, двигался четко, пусть и медленно, можно было бы не узнать, в сравнении с первой встречей. Какой-то другой старшина Гонт. Жизнь его не гнет, спина ровная, осанка гордая, и только крутые ступени заставляют слегка задыхаться. При нем пожилой телохранитель из башни и, на некотором расстоянии, сам Хозяин. Впечатление такое, что Гонт идет добровольно. Более того, уверенно, словно за спиной у него не принуждение, а защита. Илан приглашающе распахнул дверь кабинета, наклонил голову, приветствуя Хозяина. Гонт шагнул внутрь, но телохранитель и Хозяин задержались, не переступив порог. Хозяин сделал жест: надо обсудить детали.

– Допрос будет вестись под протокол? – спросил он.

– Да, – сказал Илан и, упреждая следующий вопрос, добавил: – Следователем из префектуры.

– Прежде, чем вы начнете, я хотел бы заключить договор. – Хозяин вынул из-под плаща свернутый трубкой документ. – О том, что нашего оступившегося собрата не станут спрашивать о делах на службе в Вольном Найме. Найм руководствуется арданским законоуложением, границ которого мы не переступаем, я за это отвечаю. Но контракты мы обязаны сохранять в тайне – таковы наши внутренние условия. Разговор возможен только о том, что Гонт творил без нашего ведома и надзора.

– А если я не смогу этого обещать? – поинтересовался Илан. – Могут вскрыться непредвиденные обстоятельства.

– Тогда допроса не будет.

– Допрашивать буду не я, мой следователь может не признавать ваших ограничений.

– Договоримся иначе: я буду присутствовать на допросе и в любой момент остановлю его.

Илан подумал:

– Давайте так: если мы услышим что-то лишнее, это останется между нами и в протокол внесено не будет. Останавливать допрос не обязательно. Хотите присутствовать – я не против. Хотя бы начнем...

– Начнем, но протокол я после прочту. Вы мне говорили, что вам это нужно ради правды, а не ради протокола, вот правду и будем искать. – Хозяин снял с головы капюшон. В мягком свете лампы следы проказы на его лице были почти незаметны, но во взгляде читалось: протоколы это просто бумага, она прекрасно рвется и отлично горит.

Давайте начнем, думал Илан. И план у нас отличный: ввязаться в драку, а там по обстоятельствам посмотрим...

Предложенные условия совсем не понравились Аранзару. Ему пообещали исправить отчет, если все сложится правильно. Но что будет, если дело вывернется мехом внутрь, никто не предупредил. Даже критерии правильного не определили.

– Какие еще новшества вы хотите внести в правила допроса? – ворчал он. – Выкладывайте сразу, не держите интригу, мы не в театре... – но спорить особо не стал, видимо, тоже что-то успел пообещать Дженишу.

Старшина Гонт был невозмутим. Похоже, он считал Хозяина силой, а себя под ее крылом. Или же всегда умел отовраться на испытаниях честности и собирался врать сейчас. На Аранзара он смотрел стеклянно, на Илана хитровато и в какой-то момент ему подмигнул: почувствовал эхо от фона, которым Илан слегка его тронул.

Хозяин сел на смотровую кушетку, телохранитель встал сбоку от него. Джениш не показывался из лаборатории. Илан прислонился к шкафу с инструментом у Аранзара за спиной и замер там, скрестив руки. Старший инспектор собрал перед собой бумагу стопочкой и пронумеровал первый лист. Допрос начался:

– Имя?

– Гонтор, родового имени лишен, не называю.

– Род занятий?

– Там-сям. Что просят, то и делаю. Деньги сами в карманах не плодятся, приходится трудиться.

– Возраст?

– Не считаю. Хочешь, считай сам, я с нашим Адмиралом одногодка.

Аранзар быстро записал цифру в протокол. Илан глянул ему через плечо – шестьдесят два.

Немало. Но и не так уж много. Илан подумал о жизни Черного Адмирала. Вернее, сколько жизней за свой век тот успел прожить. Наследник богатого рода, муж царевны и почти царь, правитель во время мятежа, тиран, изгнанник, пират. При этом инвалид, которым не погнушался бы известный Илану цирк уродов, почти карлик. Вместе с этим -- один из знатнейших аристократов страны. Обладатель очень сильного семейного дара. Может быть, наследственного, а, может, воспитанного на уродстве. Был ли он счастлив? Несчастен? Одно бесспорно – вел себя он словно бесстрашный и бессмертный, будто у него и правда была не одна жизнь, а несколько, и нужно торопиться их прожить. В единственную их встречу Илан не смог верно оценить отцовский возраст. Или потому, что в темноте и на нервах не очень-то глядел, больше слушал, а голос был молодой, медовый, красивый. Или потому, что ростом Адмирал едва доставал Илану до плеча – даже тогдашнему Илану, который с тех пор вырос, – а маленькая собачка до старости щенок.

– За что лишен родового имени? – голос Аранзара звучал безразлично.

Илан знал, что инспектор сейчас делает: задает простые вопросы, чтобы заучить правдивую интонацию у допрашиваемого и отличать в дальнейшем правду от лжи. Знал и что делает Гонтор: кривляется и ерничает, как бывалый уголовник, чтобы спутать впечатление и не позволить правильно взвесить себя ни в один из моментов допроса.

– За что лишен? Не помню. Спроси у Римерида, он знает.

– Адмирал Римерид мертв.

– С чего ты взял? Ты, господин, не местный? Ну так знай: на нашем берегу в это мало кто верит!

– Это к делу не относится, – негромко напомнил Илан.

– Служил ли на государственной или военной службе, где, когда, в каком звании? – невозмутимо продолжил Аранзар.

– Где и когда только ни служил! С самого начала рассказывать?

– С начала.

– В шестнадцать лет поступил в царскую гвардию. В парадный полк. Я был красив, статен и знатен. И уже тогда хороший боец. Старший сын в семье, меня ждала быстрая придворная карьера. Через год назначен личным телохранителем супруга светлой государыни Агидори.

– То есть, Римерида?

– То есть, не перебивай, сам расскажу. Еще через три года разжалован, уволен, лишен права наследования и родового имени, и после наказания служил в береговой охране, был ранен, списали на берег. После служил при портовой управе в качестве экзекутора. В отставку ушел десять лет назад, получаю военную пенсию. Гроши. Поэтому служу в Вольном Найме, но старика там не балуют работой. Перебиваюсь кое-как.

– Наказание и разжалование за что?

– Это к делу не относится, – Гонт мастерски скопировал голос и интонацию Илана. -- Ответа не будет.

– Знаком ли тебе дом с синими воротами на Пестрой улице в Старом квартале, где полтора месяца назад произошло убийство?

То, что в интонации старшины Гонта что-то дрогнуло, Илан понял не слухом, а фоном. Даже не так. Сам не обратил бы внимания -- куб засек несоответствующую добровольному сотрудничеству рябь и передал Илану сигнал тревоги.

– В Старом квартале полно вонючих старых домов, – по-прежнему старательно-ровно выговорил Гонт и, не слыша колебаний фона, о его сомнениях нельзя было догадаться. – Их там сотни три. Несколько с синими воротами. Я видел их все. Они все мне знакомы.

– Был ли ты знаком с бывшим следователем префектуры, а до того начальником полицейской портовой управы, господином Адаром?

– Да, – чуть помедлив, ответил Гонт. – В порту эту надутую шишку знали все. И поделом ему дали пинка под зад. Тот еще был мудрила.

– Известно ли тебе было, что дом с синими воротами в Старом квартале снимает господин Адар для полицейских нужд?

Снова дрогнул фон:

– Понятия не имею, о чем ты, господин следователь.

– Кто нанял тебя пойти туда и убрать свидетеля?

Старшина Гонт не терял уверенности в том, что может врать, и никто его не раскусит. Никто его в Старом квартале не видел, свидетелей правда не было:

– Я не был ни в каком доме ни с какими воротами и ничего не знаю.

– Неверно, – сказал Илан. – Я же слышу, что ты врешь. Правду говори.

– А ты бы не вмешивался, когда я беседую с господином следователем, – насмешливо отвечал Илану Гонт. – Ты меня там видел? Нет. Вот и все ваше следствие. Что ты на меня смотришь? Чего от меня добиваешься? Не знаю. Зато я знаю, кто ты. Я тоже тебя слышу. И папашу твоего точно так же слышал. Твой папаша воображал, будто читает людей как книгу, но он был аккуратен, не пер напролом, люди ему сами все выкладывали. Умел обойтись и с пустыми, и с такими, как я. А ты? Ты его корявая блеклая тень. Не спрятался, весь на виду. Щупальца свои подбери...

И Гонт сделал в сторону Илана собственный выпад – расплывчатым и каким-то неряшливым подобием фона, основной составляющей которого была жажда и некоторая доля принуждения – добыть бутылку. Страха это не вызвало, только чувство брезгливости. И было огромное искушение позвать куб и развернуть свой фон во всю силу, ударить Гонта, бросить на пол, размазать по каменной плитке, чтоб не врал. Чтоб знал, с кем имеет дело. Илан чувствовал, что может. Черная кровь звала попробовать, утвердить, кто здесь сильный, а кто тень. Лишенный родового имени, то есть, высокорожденный, изгнанный из семьи, был с Иланом дальней, но схожей крови. Гонт бы сразу понял, согласился, подчинился или даже сломался бы, если нажать. Но Илан зацепил бы и всех, кто рядом и тоже имеет способности – Аранзара поменьше, Хозяина побольше, может, даже тех, кто этажом ниже или выше – фон не знает препятствий в виде потолков и стен. "Мозговорот и мозголом" называл его Юлам, сын Юламея, и это было правдой. Илан держался, воли черной крови не давал.

– Хочу помочь, – пожал плечами Илан.

– Хочешь помочь – налей стакан, – с настырным убеждением проговорил Гонт. Он считал, что прощупал Илана достаточно, и теперь пытался внушить ему послушание – такая вот наглость. – Вам-то в больнице всю водку власти не высушили? Мертвые мертвы, а живые в другой помощи не нуждаются. Дай выпить.

Илан повернулся, вошел в лабораторию, задел дверью Джениша, старавшегося держать ситуацию под контролем, и потому печка у него дымила, а сам он стоял, опершись плечом на дверной косяк, и слушал.

Собирая препараты для отправки в Крепость и себе для куба, Илан за последние несколько суток выгреб из кабинета все подчистую. Остались невостребованными два лекарства: ополовиненная баклажка спирта и небольшой остаток портового варева, которое не поместилось в пузырьки доктора Зарена – это сокровище Илан держал под замком в сейфе, там, где раньше у него лежал ниторас. Дозировка в виноградную водку была капля на питейную чашечку. Питейных чашечек взять было негде, только лабораторные. Илан плеснул спирта на глазок, разбавил водой из начавшего подогреваться чайника, поставленного Дженишем на печь, и капнул три капли. С поправкой на серьезную привычку к спиртному и на то, что питейных чашечек в лабораторную входит больше двух.

Вынес, поставил перед Гонтом. Тот принюхался и вдруг резко, в один большой глоток, осушил налитое до дна. Выдохнул. Скривился. Илан боялся, что тот почувствовал лекарство. Но проспиртованному экзекутору на посторонние привкус и запах было хвост положить.

– Теплая, – пожаловался он и тут же расплылся в улыбке, в которой не хватало трети зубов. – Но ты молодец, послушный и жалостливый. Пожалел старика. А теперь я тебя кое-чему научу из искусства твоего папаши. Никто же из вас, молодых, этого не знает. Пьяного ты меня хвост что заставишь. Над пьяными у вашей черной крови власти нет! К вам во дворец мне трезвому нельзя. Спрашивай, господин следователь! Что еще тебе рассказать про то, что я не видел и не знаю? Давай, пока меня не развезло!

В темном углу тихо засмеялся Хозяин. Бодания фоном прошли мимо Аранзара, но не мимо Хозяина. Аранзар обмакнул стило в чернильницу. А Илан вообще убрал собственный фон, он был не нужен, только цеплял Гонта за память о черной крови. Теперь заговорит и без него. Тем более, что прежний Гонт, пропойца с Судной, вдруг начал возвращаться – сгорбил плечи, погладил себя по коленкам и осклабился. А скоро, наверное, увидим того Гонта, которого сам Гонт давно забыл.