Башня была той самой, облезло-розовой, обросшей увядшим плющом и вьющейся розой, взгляд от которой Илан не мог отвести в прошлое посещение этой части города. Остальные похожие строения были пониже и не так бросались в глаза – желтовато-песочные, белые, терракотовые.

– Дай что-нибудь свое, – попросил Джениш прежде, чем стукнуть дверным молотком в калитку. Уличного входа в эту башню не существовало, сначала нужно было войти во двор.

– Что тебе дать?

– Что угодно, любую вещь, которая сразу скажет, кто ты.

Медицинскую сумку Илан не брал, ничего личного с собой не принес. Порылся за поясом, нашел колечки Черного Человека – не то, мятый платок Вояки, переложенный из внутреннего кармана плаща на "Громе" – вообще не то, почти истраченный моток пластыря, которым перед отъездом в Адмиралтейство крепил рядом с кубом трубку капельницы. Его и отдал, потому что ничего другого, что о нем рассказало бы, не нашел. Джениш нетерпеливо забрал у Илана пластырь и сунул вместе со своим жетоном в открывшееся окошечко калитки.

Вещи забрали, окошко захлопнулось.

– Что теперь? – спросил Илан.

– Ждем, – пожал плечами Джениш.

– Зачем им личные вещи? Гадать по ним будут?

Джениш не ответил.

Времени – уже за полночь. Сквозь рваные облака на старые башни глядел кусок луны. За крепкой каменной стеной, закрывшей промежуток между башнями-соседями, и массивной дверью, по бугристой ржавчине покрашенной черной краской, не было ни звука. Джениш не шевелился, тоже слушал – одобрят визит, или нет.

Наконец скрипнуло окошко, за ним теплился огонек фонаря.

– Велено пустить, – сказали оттуда, и тяжеленная железная дверь дрогнула, но открылась без малейшего скрежета или скрипа. – Вас сколько? Двое? Сказано, Цепной Пес не нужен. – И Дженишу протянули его жетон. – Зайдет только Пластырь, если хочет. Пес должен уйти.

Спасибо, что не клизма, думал Илан, догадываясь, что Пластырь отныне он, а Цепным Псом нарекли Джениша.

Джениш немного напрягся.

– Не ходи, – сказал он. – Пойдем отсюда. Не получилось.

– Я что, зря тащился через пол города? Ты знаешь, как дорого мое время. Я пойду и спрошу все, что нужно тебе и мне.

– Один? Действительно хочешь? Тебе самому это надо? Как-то я об этом не подумал...

– Конечно, – пожал плечами Илан. – Если по-другому никак...

– Ни одного лишнего слова ему не говори, – напутствовал Илана Джениш. – О ненужном не спрашивай, только важное. Разговор не затягивай, он не любит. Я подожду тебя там, под деревом, – он махнул в сторону ближайшего перекрестка, где над колодцем нависал плакучий вяз. – Эх, зря я тебя с собой взял...

И Илан, пригнувшись, вошел под низкие своды. За калиткой оказался не просто вход во двор, а настоящий штурмовой коридор, пусть и частично разобранный. Фонари во дворе висели через каждые два шага, на масле тут не экономили. Но на мощеной площадке – зеркально пусто. Нет ни повозок, ни охраны, ни сторожевых собак. Смешная и облезлая сегодня, башня когда-то была серьезным оборонительным сооружением. Сколько ей лет? Никто не знает. Цоколь почти врос в землю, он сложен из гранита, камни пригнаны друг к другу вплотную, без зазоров, без раствора. Над цоколем надстройка из кирпича – штукатурка кое-где отвалилась, кирпичную кладку видно. Оставшейся над цоколем высоты – пять этажей, узкие окна начинаются с третьего. Илан думал, они пойдут вверх, но провожатый, по макушку закутанный в бурую ткань, указал вниз. Вглубь цоколя вела узкая гранитная лестница, разойтись по которой вдвоем невозможно. Словно лаз, прорубленный в скале. Илан сейчас не сомневался, надо ли ему это. Не слишком ли он беспечен.

Джениш сказал по пути сюда очень важную вещь, которую щенок Чепухи пропустить мимо ушей не мог. Это был след, и по нему нужно идти. Было предощущение, что все не зря. Он похромал за провожатым в темноту.

* * *

Ночные встречи в лучших традициях Черного адмирала, думал Илан, когда, поплутав по каменным коридорам и миновав полдюжины поворотов в толще цоколя, они наконец-то поднялись по деревянной лесенке чуть выше, приблизительно на уровень земли. Помещение все равно было без окон, так что положение комнаты Илан представлял лишь по внутренним ощущениям. Она была без мебели, не считая двух плетеных стульев. Но под потолком, хоть и не по центру, висела настоящая газовая лампа, точно такая, как в госпитале, заливая светом половину комнаты. Добротная и новая ходжерская газовая лампа под медным абажуром. Илан даже зажмурился на пару мгновений, настолько переход от еле видного свечного фонарика в хорошее освещение был внезапен.

Провожатый сразу оставил его одного.

Если это была приемная Хозяина, то выглядела она негостеприимно. Стены помещения отделаны деревом, если поверхность панелей можно назвать отделкой: поцарапанные, выбитые, порезанные ножом или чем-то более серьезным, с вытертым до древесины лаком, и в темных пятнах, наводящих на мысль, что не единожды были забрызганы кровью. А кое-где следы пятнали и потолок, яркий свет позволял отчетливо это рассмотреть. А вот пол, в отличие от потолка и стен, оказался вымыт и выскоблен начисто. Ничьих следов.

Илан взял один из стульев, подвинул его к свету и уселся, потому что устал. Рассматривал стену, как учил его Джата: откуда капли падали, по какой траектории, кто где стоял и как, предположительно, двигался, если остались подобные следы. Получалась устрашающая картина. Если Илан, конечно, понял знаки на стенах правильно.

Прошло около трех сотых. Раздались шаги. Дверь отворилась так же бесшумно, как все двери в этой башне, вошел человек. И остановился на границе света и тени. Небольшого роста, но широкий в плечах, уверенный в себе. В темном шерстяном кафтане и офицерских сапогах береговой охраны. Лет ему было около пятидесяти, и по крови, Илан зуб дал бы, это был метис арданского высокорожденного с ходжерским. Необычное сочетание, несмотря на родственность кланов. Еще один ровесник отца. И, может быть, один из соратников или врагов. Волосы волнистые, темные с проседью, острижены на староарданский манер – чуть длиннее ходжерской моды и закрывают уши. Руки в перчатках с крагами сложены на груди, на поясе кольца под меч кинжал, но оружия нет. Лицо... Илан встал и сделал шаг навстречу не из вежливости. Едва сдержал себя. Зря он не взял медицинскую сумку, хотя в данном случае полезнее всего был бы кабинетный дерматоскоп. Но уж ладно. Разговор будет не только про Гонта, наверное. Хотя, как пойдет...

– Что интересного разглядел на стене? – без приветствий начал разговор Хозяин. Голос был хриплый, в тоне ясно читалась усмешка.

– На ней кровь, – пожал печами Илан.

– И у тебя на одежде кровь, – палец, затянутый в черную кожу, указал на полу плаща Вояки.

– Такая работа, – сказал Илан.

– У меня тоже такая работа. С каким ты делом? Что надеешься получить от меня, Пластырь?

– Меня зовут Илан. Доктор Илан, я хирург из городского госпиталя во Дворце-на-Холме. Мне нужен человек, который чуть не зарезал нашего врача, когда тот пытался оказать ему помощь. Этот человек служит у вас по вольному найму.

– Дворец чего-то хочет от меня, надо же. Тридцать лет такого не случалось... Вы там кое-чего не знаете. "Вольный найм" – гильдия, люди в ней служат не мне. Я лишь слежу за порядком, чтобы не было нарушений устава.

– Тот найм вряд ли состоялся через гильдию. Положено ли гильдейским брать частных клиентов без опасения подставить всю гильдию?

– Не положено. И почти невозможно. Но – допустим. У того человека была очень веская причина, и он дерзнул. Но, если ты, Пластырь, не знаешь, что такое "Вольный найм", я объясню. Первое правило – найм своих не сдает и не продает. Даже если они неправы. Даже если по уши в дерьме. Даже за очень высокую цену. Мы наказываем сами, и нашего наказания боятся больше, чем боялись вашего дворца в те времена, когда он еще был настоящим Дворцом. Назови этого человека, я поговорю с ним. Если он действительно виновен, ты ничего мне не должен. Гильдия карает не чтущих ее устав. Если невиновен, мы просто зря потратили друг на друга время. Я тебе прощу на первый раз, но во второй ко мне не приходи. Тратить жизнь на бесполезные разговоры – не по мне.

– Я должен сам поговорить с ним. Это важно. Хотя бы присутствовать при разговоре. Хочу задать ему вопрос.

Хозяин сделал шаг в сторону Илана и откинул голову. Наверное, чтобы казаться выше ростом. Грознее, внушительнее. Чтобы молодой доктор осознал свою дерзость. А Илан внимательно смотрел на его лицо. На ореол вокруг левого глаза, похожий на подживший ожог. На слегка поредевший внешний край брови. На начинающие выпадать ресницы. Слушал несвободное дыхание. И уже начал жалеть этого человека. Хотя может быть, жалости тот заслуживал менее всех остальных в Арденне.

– Это платная услуга. Необычная для нас. Не представляю, что требовать от госпиталя для нищих в уплату, – надменно произнес Хозяин. – Денег я сам с тебя не возьму. Понимаю, что за дело вы делаете, хотя считаю его бессмысленным и безнадежным. Услуги? А что ты можешь для меня сделать? Дать средство от бородавок? Но ты хирург, ваша братия лечит просто: нет пальцев – нет бородавок. Капли от подагры? Это сладкая вода, они бесполезны. Что еще можно у вас, докторов, просить? Невозможного? Так я не ребенок, в сказки не верю. Допустим, я приглашу тебя на разговор. Что ты дашь мне взамен, Пластырь?

– Меня зовут доктор Илан, – повторил Илан мягким, но убедительным голосом, которым всегда говорил с пациентами. И тоже сделал шаг навстречу. Он уже был совершенно спокоен и настроен поработать: – Я дам вам бесценную вещь – надежду. Причем, дам, не торгуясь, не взамен, а просто так. Я приехал с Ходжера, где медицина продвинулась значительно дальше, чем на арданском берегу. Я знаю, как и чем лечить вашу болезнь. Вы же сами понимаете, что ваши бородавки – не бородавки, а подагра – не подагра и не артрит. Иначе вы не прятались бы от людей. Света здесь хватает, снимите перчатки, расстегните кафтан. Я посмотрю, насколько далеко зашел процесс...

По первой реакции на слова, ладонь Хозяина предупреждающе коснулась места, где на поясе должны быть пристегнуты ножны. Но замерла. Хозяин сощурился, медленно стал опускать гордо вскинутую голову. И потянул за пальцы перчатку с левой руки. А Илан в эту вспышку поймал край мысли: слепые глаза прокаженных похожи на крахмальный клей. Этот человек все о себе знал. И был прав: такие у них со временем становятся глаза.

Слово "проказа" Илан за весь визит вслух так и не произнес. А сам Хозяин называл болезнь по староардански – черным проклятьем. Отношение к Илану он поменял без нажима, без принуждения, когда понял – Илан не боится дотронуться руками до пятен, опухолей, язв. Вообще не боится стоять рядом, брать за плечо, оттягивать веко, заглядывать в рот. Не брезгует, не страшится. Именно это заставило его верить в сказанное, а не дар убеждения и не сами слова. Грозная болезнь, черное проклятье, страшна, но не смертельно опасна.

А еще хозяин верил в слово "Ходжер" и в ходжерскую медицину.

– Заболевание лечится, – убеждал, слегка дожимая наследственным даром, Илан. – Медленно, трудно, но избавиться от него можно. Не думайте, будто я обманываю вас и вселяю ложную надежду. Госпиталь бесплатен, денег и услуг в ответ мы не просим. Результат в таком серьезном деле зависит не только от врача и его лекарств, но и от пациента, его веры в выздоровление и неукоснительного соблюдения правил лечения. Я привез с Ходжера старую энленскую рукопись и споры пещерной лекарственной плесени, чтобы лечить чахоточных. Результаты есть, они очень хорошие. Я уже подвел итоги первым испытаниям. Всего за два месяца удалось достигнуть серьезных улучшений у многих больных. Вторым этапом должен был пробовать это лекарство на прокаженных у нас в лепрозории. В рукописи подробно описан метод лечения, заболевания в чем-то схожи, лекарство одинаково действенно против обоих, и результат непременно будет, хоть и медленнее, чем с чахоткой. В отношении чахотки рукопись не подвела. Все получилось даже лучше, чем я ожидал. У меня самого еще не было ни одного больного с черным проклятьем, поэтому я обещаю вам не немедленное исцеление, а всего лишь надежду. Я пришлю вам эту рукопись, вы сами ее прочтете. Я не стану ничего сочинять про свой огромный опыт и чудодейственность волшебных средств. Говорю честно: вы будете первым в Арденне, на ком я попробую этот способ. Но, если все получится, как написано, результат будет лучше и быстрее, чем у нас в лепрозории, где вылечиваются не все, и времени на излечение требуется десять лет и более. Кроме того, я не настаиваю, чтобы лечение вы зачли в оплату за услугу. Лечить вас я обязан по условиям моей работы, как вы, наверное, должны наказывать тех, кто отошел от устава "Вольного найма".

– А закон? Он обязывает зараженных жить вне города. Если людям станет известно, чем я болен, мне придется бросить все и уехать. А я не могу.

– Закон у нас теперь имперский, он мягче старого арданского. У вас собственный дом. Если вы оставите мне бумагу, в которой обяжетесь вести себя разумно, подчиняться простым правилам и проходить лечение, никуда уезжать не потребуется. Что до людей... я соблюдаю врачебную тайну, это часть моего профессионального долга. Бумагу положу в сейф. Но, если вы не приступите к лечению, скрывать болезнь вам самому скоро станет тяжело. Началось всё у вас, конечно, не вчера, но зашло пока недалеко. Упустите время – начнутся изменения на лице, и тогда к перчаткам придется носить капюшон или маску. Если затронет глаза – потеряете зрение. Так, как есть сейчас, можно остановить, не пустить дальше. Потом повернуть вспять. Решайтесь.

Потом Илан смотрел еще двух человек – того, кто провожал, слугу-телохранителя. Тот оказался даже постарше Хозяина, болен, и значительно серьезнее. Возможно, заражение в дом пошло с него, – коричневую тряпку он кутался неспроста. Возможно, организм был слабее и проклятье проявилось на нем сильнее. У него не было уже ни бровей, ни ресниц, сильно деформировались нос и уши. И парнишку с кухни – у того когда-то были обварены руки, цвет кожи поменялся, но чувствительность поврежденные участки не потеряли. Не похоже, что это болезнь, но лучше проверить под микроскопом в госпитале.

Пластырем Илана больше никто не звал. Настало время уважительной и доверительной беседы. Откровенной, как положено с врачом.

Семейные дела у Хозяина обстояли просто – "Вольный найм" единственное его детище и единственная серьезная забота. Дети уехали, жена умерла. В память о ней башню не перекрашивают – она любила этот цвет.

Илан кивал: хорошо, что проклятье не затронуло никого из семьи. И хорошо, что Илан чистой черной крови. Те, у кого такая же кровь, но разбавленная, доверяют ему на ровном месте, стоит лишь немного захотеть. Не злоупотреблять, чтоб не заметили – и никаких портовых зелий не надо. Бесценное качество, когда нужно убедить человека заняться собственным здоровьем.

Всерьез проникаться доверием в ответ он не спешил, хотя с докторской точки зрения был добр и благорасположен. Ну, так полагается и такой у него характер. А в уме все равно остаются люди, которые исчезли без следа. Касается это "Вольного найма" или не касается, на пустом месте Джениш вряд ли помянул бы подобные обстоятельства. И боялся бы отпускать Илана в башню одного тоже вряд ли. Джениш, конечно, лоботряс и истинный арданец, живущий по принципу "так получилось", но все-таки инспектор в префектуре знает чуть побольше, чем сплетни с улиц.

Джениш, ждавший на перекрестке, за время, что Илана не было, на нервах намотал вокруг колодца пару таргских лиг и даже слазил на дерево – вдруг оттуда что увидит. Об этом говорил крупный обломанный сук, который младший инспектор пинал и доламывал, не зная, как еще тратить время в тревожном ожидании.

– Почему так долго? – напустился он на доктора, из темноты под вязом поспешив навстречу. – Где ты застрял? Еще бы чуть-чуть, и я побежал бы в Адмиралтейство за подмогой, выручать тебя. Вдруг бы ты тоже исчез без следа.

– Успокойся, – сказал Илан. – И достань из колодца воды, мне надо хорошенько вымыть руки.

– Ты там что, прикончил кого-то?

– Наоборот. Я обо всем договорился. И про тебя, и про себя. Даже про Аранзара. Какую-нибудь справедливость мы для него обязательно родим, передай ему, пускай не ноет.