* * *

Куб постучался в мысли Илана, когда тот был в операционной и по локоть занят чужим флегмонозным аппендиксом в подпеченочном положении. Четверть стражи назад, едва Илан появился на пороге хирургического, его схватили и, со словами: "Мыться некогда, перчатки наденете..." – втолкнули в операционную. Операция была вторая подряд, и третья готовилась в дезинфекции.

Плановые подвинули, Наджед уехал, не вернулся, и прислал весть, что возвращаться не собирается. Поскольку в город чужих не пропускали, а размещать людей и материалы где-то было надо, медицинская часть каравана развернулась у чумных кордонов на заставе и побрела в горный лепрозорий – переждать те десять дней, на которые город закрыт. Наджед возглавил поход. Это значило, что в контроле над Иланом будет просвет в трое-четверо суток, и нет необходимости сбегать и прятаться вне госпиталя, чтобы провернуть операцию в Крепости. Если, конечно, Крепость готова, а Илану не станут топтаться по пяткам интендант, кир Хагиннор, Мышь, Неподарок и прочие, которым кажется, будто он может в арданском бардаке что-то улучшить.

Еще это значило, что Черный Человек остается под ответственностью Илана. Плохо было то, что в эту зону ответственности теперь входят клопы, дырявая крыша, через пень-колоду работающая прачечная, чадящая кухня, загаженные уборные, случайно подхваченное дежурство в хирургическом и весь в целом город, который всерьез поверил в эпидемию и принялся лечиться с утроенным усердием, благо лекарство – это единственное, что разрешено было пропускать сквозь карантинный заслон. Значит, десять дней город будет в дымину пьян и, может быть, не только город. Веселенькая начинается декада...

На вызов Илан ответил, как умел – в операционной куб стоял далековато. Умом спросил, срочно ли нужен. Нет, не срочно. Вызывал Обморок – для проверки связи и чтобы излить восторг: ему доверили лететь через океан самостоятельно. Дали одноместный простенький кораблик, похлопали по плечу и сказали: "Давай, родной, звездуй вперёд!" Дальше были одни плещущие фонтаном эмоции, перехлестнувшие, наверное, недавнюю радость общения с Кайей. Что сказать, летуны они и есть летуны. Радость скорости, радость высоты, радость полета – то, ради чего они готовы отказаться даже от зрения и способности говорить. Илан знать не хотел, что все это такое, и не желал пробовать. Вдруг понравится, он тоже сойдет с ума и станет бредить небом так, что захочет ослепнуть...

У Илана получалось сохранять контакт краем сознания, в это время работать руками. Главное, он понял, что крылатые действительно держатся вместе, думают в одну сторону, не перессорились, не подрались и власть над Небесной Столицей не делят.

Старшие засели в командном зале, распределяют обязанности. Посланник Мараар будет главным, потому что ему без зрения сохранять контроль над огромным комплексом намного проще, чем зрячему Палачу. Он, Обморок, недоучка, пока что им не помощник, что обидно, конечно. Зато ему доверили собственную работу – курочить настройки на верхней жилой палубе, потому что тут вообще-то очень здорово, но пару тысяч лет никто не наводил порядок и жить, по правде говоря, невозможно. Все вокруг не такое, не по-человечески устроено. Когда ложишься, одеяло прилипает и щекочется, пол органику считает грязью и пытается растворить кожаные подошвы сапог, а плавающие стулья путают право-лево и роняют сложенные на них вещи... Обморок пытается эти безобразия отрегулировать, и уже кое-что победил. Илан на все мыслью отвечал "понятно", хотя представлял, о чем речь, с трудом. Дослушал Обморока и отключился. Больше его пока не беспокоили.

К концу второй дневной гардероб освободил Неподарка, и тот, осоловелый от недосыпа и одеревенелый от стояния манекеном на подставке, приполз было к друзьям в хирургическое, но сразу же был выгнан дежурными сестрами таскать дезраствор и белье, потому что им не объяснишь и не расскажешь, как ты день был настоящим государем и разъезжал в обитой бархатом карете, ночь варил портовое зелье, с утра снова был почти государем, устал, обозлился, а когда хотел побыть самим собой, тебя схватили за шиворот и велели работать как все честные люди, а не прятаться по углам. А начнешь говорить правду – отведут к Арайне за такие сказки.

Глядя на него, Илан расправлял плечи. Как говорил мальчик из морга: от понимания, что кому-то еще хуже, тебе сразу становится легче. И уже можно не ходить, уткнувшись взглядом в пол, словно приговоренный. И не дергаться от любого "доктор, подойдите!" Наплевать на то, что время движется, крылатые работают, политика подстегивает, и все, что должно случиться, случится скоро. Скоро. Чудеса не падают с неба. Они даже не делаются случайно, мимоходом, как любит и ценит Джениш. Для того, чтобы они состоялись, нужно брать себя за шиворот, злить, встряхивать и делать.

В отделении сплошь хорошие новости. Официально дежурит Никар, сидит в приемнике, на месте в своем акушерском Гагал, – что случись, тылы прикрыты. Про Черного Человека говорят – отек остановили, вроде как подвигал пальцем на руке, если медбрату не померещилось. Капитан-ботаник впервые сел в кровати, выучил несколько таргских слов и употребляет их вполне связно. Мышь идет на поправку не быстро, а попросту стремительно. За что ни тронь, сплошные удачи. Если бы еще не знать, что по арданскому правилу удачи всегда уравновешиваются бедами, живи и горя не знай. А Илан ищет, что и где не так, где засада, где не заметил ухудшений. Ищет и подло не находит. И как же быть? Если есть хорошо, но не видно плохо, значит это плохо копится и потом накатит как цунами на остров Гекарич. А впереди такое дело, в котором цунами Илану не нужно... Или это мнительность и страхи? Мастер он все-таки запутывать и запутываться. Надо хоть на время вылезти наружу из этого клубка. Продышаться, чтобы с новыми силами в бой. Правила правилами, но бывают ведь и исключения.

Илан закончил срочные дела в отделении, сбросил операционный балахон, умылся и сказал, что идет в столовую. На самом деле взбежал по железной лестнице наверх, за легочным еще наверх и поднялся на крышу. Смотреть на горизонт, что там с цунами, ждать исключения из правил или готовиться к худшему. И сразу влетел в Джениша, который стоял ко входу на смотровую площадку спиной и смотрел туда, куда хотел смотреть Илан – вдаль, где за заливом Острова Одиночества, за островами и океаном далекая Хофра, а за Хофрой – неведомые земли Птор Птоора, куда ходят ходжерские корабли, но где торговцам и военным с Ходжера запрещено сходить на берег. Как это запрещено в Тарген Тау Тарсис торговцам и военным с Хофры. Поэтому посольство и сидит в Ардане, пока там протекторат и не совсем империя. И с мысли, что так тоже неспроста задумано, – Ходжеру по близости расположения и влиянию принадлежит Таргская империя, Хофре Птоорская, – Джениш сбил его словами:

– Какая мерзкая погода. А я надеялся на солнце и на оттепель.

Погода не была хорошей. Но не была и плохой. В воздухе висела холодная морось пополам с дымом из госпитальных труб, над головой тянулись бесконечной чередой белесые медленные тучи. Горизонт, в сторону которого смотрит Джениш, по правде говоря, не виден – небо и море слиты в неотделимое серое марево.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Илан.

– Жду у моря погоды, – ответил Джениш. – Еще вопросы есть?

– Есть. – Илан подошел к огораживающей площадку балюстраде и оперся о нее двумя руками. Камень был мокрый и скользкий, на ладонях после него останется грязь. – Жалобу на Эшту в канцелярии врачебной гильдии принимал доктор Ирэ?

– Дело доктора Ирэ закрыто, не вороши покойников.

– Почему? Потому что виноваты могут оказаться не они? Сколько долгов вы списали на мертвого Ирэ в отчете?

– Ты сам просил сделать красиво. Я сделал. Хотел бы услышать от тебя спасибо.

– Спасибо. Мне нужно знать не чтобы рушить твой отчет, а для себя.

– Стоит его подпись. И дисциплинарной комиссией гильдии заведовал тоже он. А знаешь, чья подпись стоит под протоколом вскрытия, в котором написано, будто Ирэ упал, поскользнулся, ударился затылком о ступеньку и от этого умер? Что никто его не убивал? Твоя. Так что для себя тоже будь поосторожнее.

Илан опустил голову.

– Об этом я не просил.

– Об этом я просил. И будь доволен, твой Черный Человек не при делах, как ты заказывал.

– Где Аранзар?

– Не знаю, мы больше не работаем вместе.

– Почему?

– Он слишком сильно хотел справедливости, так что это цена за мой отчет.

– Получается, я виноват?

– Нет. Я все равно хочу уйти из префектуры. Так мне будет даже легче.

– И не спросишь, почему я ворошу покойников, несмотря на твои жертвы?

– Не спрошу, не предлагай. Я не Аранзар, мне вселенская справедливость до звезды. Мне – лишь бы у хороших людей все было в порядке и в городе спокойно. Не бойся, префектура не тронет твоего родственника, раз уж он выжил. Тем более, что это и родственник Аранзара, получается. Все будет тихо. Я умею договариваться. Вот еще бы погоду хорошую, и вообще отлично.

Илан так не думал.

– Всерьез поссорились? Из-за меня?

– Нет. Просто он не понимает некоторых вещей. Никогда не нужно спорить с поэтами. Нас, поэтов, не победить словами. Нас даже казнью нельзя победить. Мы с Аранзаром разошлись не только во мнениях, но это не твоя забота, доктор. И не твоя вина.

Джениш что-то вынул из кармана за поясом. В руке его блеснул столаровый золотой кругляш.

– Где наш фальшивый государь, потерявший эту штуку? – спросил он, подкинув и поймав монету. – Внизу?

Илан кивнул:

– Внизу.

Фальшивый государь сейчас сидел в бельевой, разбирал по шкафам чистые тряпки и заодно караулил белый куб, который Илан, вопреки указанию держать средство связи всегда при себе, оставил на попечение Неподарка. От куба тоже была потребность отдохнуть.

– Откуда ты каждый раз вынимаешь эти вещи? – удивился Илан. – Я раньше думал, что ты фокусник. Но ты, наверное, волшебник.

– Учись давать и брать взятки, тоже сможешь вынимать их из воздуха. В волшебстве нет ничего сложного, тебе ли не знать.

Илан понял, что успех музыкальному представлению под авторством и с участием Джениша гарантирован. Сам Неподарок, может, интриган и проходимец, потерявший берега, но Арим Рыбак с Тумбы, в которого Неподарку государевой волей суждено превратиться, человек здравомыслящий и расчетливый. За взятку в сапфировую пуговицу и сотню лар, пожалуй, снизойдет до театра и одобрит постановку. А внутренний Неподарок, так уж и быть, на время забудет грубому Дженишу, что тот таскал тощего недогосударя за шиворот. Потому что это позволит Неподарку выйти из ситуации без долгов. Целы будут пуговицы, цел красный футляр с деньгами, – в любой момент верни эту подачку и настрочи на настоящего государя кляузу в столичный суд. Создай прецедент.

Дверь за спиной скрипнула. Илан приготовился услышать: "Доктор, подойдите, у нас опять", – но на смотровую площадку молча вошел Аранзар, недобрым взглядом окинул Джениша, холодным Илана, прошел мимо, остановился у парапета и тоже стал смотреть на горизонт.

Джениш молчал. Илан тоже.

– Я ухожу из префектуры, – наконец, сказал старший инспектор. – Ты можешь оставаться. Не буду больше мешать ни твоим делам, ни твоей карьере.

– Ну и дурак, – под нос себе, но слышно сказал Джениш. Аранзар не обратил на него внимания.

– Зачем? – спросил Илан. – У тебя же получается. Ты мастер, ты можешь.

– Затем, что это все бессмысленно. Я не ты, доктор, я так не умею. Быть сильнее зла, сильнее смерти, сильнее судьбы, сильнее мнения людей куда ни шло. Но быть сильнее вселенского говна, затопившего мир – на хрена мне такая задача? Если на то пошло, у меня уже нет сил кидать в эту бездонную отхожую яму хоть что-нибудь. Что мог, я уже бросил. Все, кончилось, не могу больше.

– Кого это ты сейчас говном назвал, умник? – поинтересовался Джениш.

– Не тебя, успокойся. Всего лишь несовпадение своих представлений о моей же работе с жизнью.

– Мне не нужны жертвы, брось глупости. Ухожу из префектуры – я, – заявил Джениш. – Это я перестану тебе мешать.

– Делай что хочешь. Я все решил. Значит, уйдем оба. Избавим тетю Миру от головной боли.

– И кто же будет хранить Арданский берег от вселенского говна, если вы оба уйдете? – спросил Илан. – Тета Мира? Старенький Лурум? Джата вернется?

– Нет уж, Джаты не надо, – покачал головой Джениш. – У него понятие о правильном и справедливом еще чуднее, чем у Аранзара. А старина Лурум очень подойдет. Он-то понимает, что как должно быть по закону, и как должно быть по-человечески – разные вещи. И что нельзя словами о справедливости или руками остановить хофрский парусник, отчаливший и распустивший паруса.

– Знаете что, – сказал Илан, – успокойтесь оба! Или я сам начну вас успокаивать. И помиритесь. Раз я виноват в мировых несправедливостях, уйду я. Уеду из Арденны.

– А ты-то здесь при чем? – хмыкнул Джениш.

– Он-то здесь при чем. Еще как при чем. Арданские цари ведут род от богов, не нам их судить. Богам плевать на закон, они сами закон. В богах нет смысла, они просто есть. Милуют, казнят, теряют или уничтожают важные бумаги, требуют исполнить хвост знает что... Куда ты дел документы на раба и на имущество с острова Тумбы, которые я тебе оставил под честное слово? От кого угодно в этом мире я жду обмана или подлости, но никогда не думал, что ты, доктор, способен ударить доверившегося тебе человека по раненой руке. Ты знаешь, что со мной было, когда я их не нашел? И только из-за них я не смог возразить вот этому аферисту, – он кивнул на Джениша, – когда он сунул мне отчет, в котором все шиворот-навыворот, при этом шито-крыто.

– Мы ведем род от богов черной крови из клана Черных, согласился Илан. Я знаю. Давайте, правда, я буду виноват, плюну на закон и уже пойду. А вы оба останетесь.

– Я соглашусь, – сказал Аранзар, – если вот этот болван признает, что совершил подлог. Преступление. Пускай и в высших интересах.

– Те документы, – сказал Илан, – я отдал в руки императору Тарген Тау Тарсис, государю Аджаннару. Который, волей злых и добрых богов, наш с тобой общий родственник, господин старший инспектор. А государь велел скомкать их и сунуть в печь. Такова, с его точки зрения, была справедливость. Если ты не согласен, что воля настоящего государя, не такого приблудного, как я, выше, чем закон, и что так действительно для всех будет лучше, ты государственный изменник, Аранзар. Прими это и признай, что инспектор Джениш гений бумагомарательства, вытащил за уши из трясины всемирного говна нас всех – себя, тебя, меня и государя Аджаннара – и, кроме того, благословлен свыше поэтическим даром. Скажи ему, Джениш. Скажи, кто из вас двоих болван.

Джениш вместо ответа запрокинул голову и развел в стороны руки, словно собрался то ли заклинать погоду, то ли выступать на сцене, поднятой над всем городом. Он заговорил:

В чем смысл неба, бездной звезд распахнутого настежь?

И смысл облаков, летящих никуда?

Эй, там, создатель и вершитель судеб!

Берись за кисть, нам срочно нужен мастер.

Сочится сверху свет, пролилась стылая вода.

Эй, кто-нибудь, идите все сюда!

Заткните дыры звезд и облака чернилами закрасьте,

Исправьте мир.

Чтоб не смотрели вверх и не мечтали люди.

И кран протекший перекройте.

Дождь надоел уже. Пускай его не будет.

Я так хочу!

Пускай не будет дождь!

Вдали, над заливом в просвет облаков прорвались косые лучи солнца, окрасили жидким золотом гребни волн и подбрюшья туч, дали себя запомнить и затянулись маревом сизой дымки. Исчезли.

– Видел знамение? – опустил руки Джениш. – Видел великую силу искусства? Забери свою бумажку с нытьем об увольнении из-за мировой несправедливости и пошли работать. Нам еще дезертиров и предателей с "Грома" ловить. Надо торопиться, пока порт не открыли и чумные кордоны стоят.