* * *

Илан хотел бы остановиться. Не спешить, подумать. Составить, наконец, треклятый план. Пусть не на будущее, а хотя бы на прошлое, из тумана которого проступают фигуры, мотивы, возможные схемы событий – как оно было, почему так случилось. Чтобы не чувствовать себя среди всего происходящего беспомощно. Хоть что-то упростить, а не усложнить опять и снова, еще и с типичной для Арденны внезапностью. Потому что на заявление: "Хочется правды!" – в Арденне в десяти случаях из десяти ответят: "Правды? Правда есть! Правды у нас много, и она вся разная!"

Уже объяснились многие необъяснимые вещи. По крайней мере, для внутреннего употребления Илана, для построения его личной логичной системы мира. Для его собственной правды. Например, для себя он распутал историю с Эштой и историю с ранением Рыжего. Так это или не так на самом деле, жизнь покажет, но пока одно с другим сочеталось, и Илан был этим доволен.

В первом действительно был виноват доктор Ирэ. Хотел перехватить руководство гильдией, не допустить бесконтрольную торговлю пьяным грибом через аптеки, потому что продажа плантации в неизвестные руки угрожающе приближалась с каждой стражей. Неясно было, чего ждать на фоне аптекарско-докторской свары, а доктор Ифар, вместо решительных действий и расстановки четких границ в полномочиях, жевал внутриполитические гильдейские сопли и тянул время, стараясь не обидеть ни коллег, ни, на всякий случай, конкурентов. Внести ему смуту и проблемы в семью, пошатнуть и без того некрепкое здоровье – все это не без надежд на скорое освобождение руководящего места – а заодно убрать слишком умелого конкурента доктора Эшту – вот что сделал подлый Ирэ. Сделал и поплатился, потому что аптекарям нужна была свобода действий и доступ к рецептам.

И жалей Черного Человека или не жалей, а Ирэ убрал с дороги к деньгам от плантации тоже он. К такому выводу пришел не только Илан, это доказали даже в префектуре. Кто выставлял эти цели – он сам или его мать, – пусть разбирается Морская Хозяйка, нет времени на частности. Главное, сейчас цепь разорвана, продолжения не будет. Только ради одного этого Илан стоило искать свою правду и пробовать вмешаться в чужую.

А Рыжий и Черный Человек... Эшта пострадал где-то за две или две с половиной стражи до Рыжего. Логично предположить, что посольство искало врача на замену, потому что больного покормили чем-то не тем, и ему стало плохо. Эшта потерялся на задворках городских кабаков, ситуация казалась срочной. Возможно, обратились к Черному Человеку по чьей-нибудь рекомендации или знакомству с хозяевами. Тот зашел, не зная, что фон можно не только применять, но и подслушать. И что сам он может услышать других. А в посольстве самое гнездо всяких видящих и слышащих. Услышал, был Рыжим принят за ходжерского Небесного Посланника – способности-то яркие. Ничего не понял или понял неверно, но ненормальное любопытство к собственной персоне пресек единственно возможным способом – устранил любопытствующего. С расстояния, потому что чем ближе подходишь, тем лучше крылатого слышно.

Для подтверждения мыслей нужно бы зайти к Черному Человеку, и спросить, так ли всё было в целом (детали наверняка другие), за что конкретно грешный родственник прикончил самого Ирэ, как собирался делить пьяный гриб с аптекарями, как распоряжаться бланками... Но сейчас в отделении должен быть Наджед, у него сегодня плановые, и именно по поводу родственных связей пересекаться с ним очень не хочется. Отложим. В конце концов, Илан не следователь, а врач. Ему не важно докопаться до мелочей и первопричин. Важно понять, как развивается болезнь, купировать симптомы и не допустить рецидив.

Заодно оставим в стороне пропавшую возле Болота госпожу Лау, подлинную наследницу доли в плантации. Это побочная ветка каких-то действительно темных делишек, которыми славен был господин Саом. А, может быть, и госпожа Нардана – ей постоянно нужно чье-то наследство, и устранение потенциальных наследников при первом же чихе наследодателя, чтобы укоротить к наследству собственный путь, просматривается системно. Ардареса тоже оставим. Возможно, о делах маменьки он что-то нехорошее знает, и именно потому предпочел отдать ее врачам, а не следователям или палачу.

Но каково это – держать в рабах собственного сына, своего молочного брата, просто потому, что это удобно?.. И ведь действительно, удобно и практично: раб никуда не денется из семьи, не пошлет любящих родственников под хвост, не утаит доходы, потому что обнищание хозяев опасно для его же детей, а, если нашельмует с деньгами и товарами, собственность его – все равно собственность семьи... Сволочи. Сволочи сами и сволочным отношением сволочь воспитали. Зубастую опасную сволочь, которой гори все ярким пламенем, так она не хочет, чтобы к ней прикасались разными сволочными руками, щупали и тормошили, как это можно делать с рабом – словно с вещью или с преступником. Сволочь, которая не верит и не поверит, что проблемы могут решаться по-хорошему, терапевтически, а не ампутационным тесаком. Да, в принципе, которую проблемы свободных и богатых вообще не волнуют, потому что по самые ноздри нерешаемых своих...

В сторону родного кабинета ноги понесли Илана сами. Он не подумал, что столкнется там с новыми обстоятельствами, способными еще больше запутать ему жизнь, он просто увидел дым из окна, решил, что Неподарок подмерз и затопил печь, а, значит, можно поставить чай. Расслабился, на пару сотых отпустило внутреннее напряжение. Через порог Илан шагнул тоже занятый собственными мыслями, все крепче и глубже прилипавшими к кубу, поэтому не сразу понял, что в кабинете творится.

Стол, смотровая кушетка, тумбочки были завалены шелковым и парчовым переливчатым хламом, в центре кабинета на подставке от больших весов для взвешивания пациентов столбом стоял Неподарок с закрытыми глазами – то ли досыпал беспокойную ночь, то ли пытался таким образом отстраниться и не принимать участия, – а вокруг него вихрем носились, кружились, скакали с булавками, лентами, тряпками гардеробные. Та крупная дама, которая ошеломила Илана в момент въезда гардеробных в госпиталь грубыми криками: "Живей, живей, идиоты!" – командовала тряпичным ураганом и вещала сейчас вдохновенно, творчески-возвышенным чувственным низким голосом:

– А пуговички к костюмчику мы, конечно же, приложим алмазные...

– Нет, нет, не надо алмазные! – тут же возражал Намур, прятавшийся на кушетке за горами тряпья. От того, как его подбросило при слове "алмазные", сдвинулась и поехала на пол груда царских одежд, и Намуру пришлось ее ловить. – Вон бирюза! Она дешевле!

Пол был засыпан бумагой, чехлами, чулками, крышками от коробок, обрезками тесьмы и прочей, не имеющей отношения к госпиталю, дрянью. Илан сначала сам встал у двери словно вкопанный, не понимая, куда и как шагнуть, чтобы ни с кем не столкнуться и ни на что не наступить. На пять ударов сердца закрыл глаза. Ему стало очевидно, что и с тряпками все не просто так, а продумано заранее. Сначала Илану сбагрили Неподарка, потом в госпиталь подселили гардеробных, чтобы не бросалась в глаза замена одного государя на другого, и недалеко было переодевать двойника. Потом, во избежание трёпа, выселили оркестр – уж слишком свободные на поведение в оркестре служили люди. Наблюдать за всем этим поставлен был Намур – тоже заранее, потому и въехал в госпитале на третий этаж. Все это вовсе не сошлось по принципу "а давайте так, наверное, будет удобно". Нет. Это звенья одной цепочки. Это план. И где-то сидят всевидцы, которые всё для всех планируют. У которых просчитан каждый шаг и каждый жест.

По стене вдоль окон, с трудом протиснувшись между подоконником и столом, держа повыше куб (да чего уже стесняться, все свои), Илан обошел гардеробный водоворот – Намур помахал Илану рукой, Илан в ответ слегка наклонил голову, Неподарок не издал ни звука и не пошевелился – и скользнул в лабораторию, мечтая там спастись, но снова ошибся. Как раз в лаборатории он с всевидцем и столкнулся. Одно счастье – внутри было тепло и чайник уже кем-то поставлен на горячую печь.

– Ну, здравствуй, доктор, – сказал кир Хагиннор, откинувшись в бархатном кресле с подлокотниками, добытом для него с утра где-то в дворцовых завалах, потому что раньше такого кресла у Илана не водилось. – Соскучились? Соскучились. Вижу. Садитесь, поговорим.

Все вопросы, которые Илан давно хотел задать, которые прямо-таки необходимо было задать киру Хагиннору, перемешались в голове. Первоочередных задач сейчас оказалось слишком много даже для Илана, привыкшего решать по три-четыре-пять проблем одновременно. Он поставил куб на стол возле кира Хагиннора, отцепил голову от щупалец фона, звавших смотреть неизвестное и изучать новое. Медленно, контролируя каждое движение, взял чашку, салфетку – чтобы не схватиться, как случилось недавно, за горячее голой ладонью – поставил чайник на мраморную подставку, взял со стеллажа банку с заваркой и медленно засыпал сухой чайный лист в кипяток. И только потом посмотрел на кира Хагиннора.

– Что прячешь глаза? – почти правильно истолковал его поведение генерал-губернатор. – Виноват? Похоже, что да. Объясни мне, с какой такой милости меня чуть не побила твоя многоуважаемая матушка?

– А вас-то за что? – удивился Илан.

– Да за все, что вы творите, молодые господа. Ладно, в крылатые дела я не лезу. Я, в отличие от вас, не такой способный, посади меня силком в небесное корыто, я его почти не чувствую, от земли не оторву. Пускай у нас даже заклинило порт. Там дураки особенные, им взбучка только на пользу – починят все, что было и не было сломано, найдут все, что было и не было потеряно за адмиральские и прочие смутные времена. Но город-то зачем трогать?

– А что не так с городом? – искренне изумился Илан, в намерения которого входило только ограничить передвижения в порту.

Тут кир Хагиннор воздел руки к потолку и запрокинул голову на бархатный подголовник:

– Еще ты со мной в дурака поиграй! Чумные кордоны на южных и северных трактах! На границе встали караваны, возмущены торговцы! К вам в госпиталь, между прочим, ехали врачи, оборудование, медикаменты. За что меня чуть не сожрали живьем, когда я четверть стражи назад вошел. А я не знал, потому что не я это придумал, и меня в подробности не посвятили! Давай, объясняй. Зачем ты это сделал? – руки кира Хагиннора театрально упали.

– Я спасал "Гром" от массовой казни, – сказал Илан честно. – И Хофру от массовых глупостей, которые неизбежно закончатся войной.

– Да простят меня Небо и Морская Хозяйка за жестокосердие, но Хофру-то зачем? Что, вокруг маловато больных, требующих помощи?

– Маловато, – сказал Илан. – Какой-то кретин придумал мне клятву, по которой я должен спасти столько людей, сколько убил мой отец, и пустил эту сказку в народ. Так глубоко пустил, что я сам в нее теперь верю. Вот и отрабатываю.

– Этот кретин – я. Спасибо, родной. Вот благодарность за заботу о тебе же.

– Повесить мне неподъемную гирю на шею – это не забота.

– Без этой гири еще неизвестно, принял бы тебя Ардан как царского сына, или захотел бы выпустить тебе кишки и выпить твою кровь. Желающие были. Следовало приучать местных мстителей к тому, что ты вернешься с добром, а не династически продолжить начатое. Заставить их ждать от тебя помощи, а не смерти. А ты не оценил.

– Оценил, – сказал Илан хмуро. – Просто это тяжелая клятва.

– Присяга генерал-губернатора тоже тяжелая клятва, но я сижу в этом болоте и не квакаю. Хотел бы понимать, как карантин в Арденне спасет Хофру, но это, видимо, безнадежно... Сам-то как считаешь, могу я тебе доверять после такого необдуманного и несогласованного шага? Мало того, что эти с перьями в жопе сорвались и улетели, ничего почти не объяснив, словно им те перья подожгли... Что мне, старику, прикажешь делать с вами, молодыми? Я за вами не успеваю.

Илан помолчал пару ударов сердца, потом достал вторую чашку, щедро плеснул успокоительного, долил водой и подвинул к киру Хагиннору со словами:

– Мы справимся.

– Да, – сказал кир Хагиннор устало. – Молодцы. Я тоже пока не сдаюсь. И все понимаю: "Гром" жалко, и Хофра – остров большой, там архитектура красивая и флот стоит, прибитый гвоздями к причалу, и все это досталось каким-то недоумкам, которых некому спасать, кроме тебя, потому что сейчас их концепция мира выглядит неизбежной войной. А война на Хофре может означать войну на море и материковых побережьях. Только давайте мы все хоть как-нибудь начнем координировать наши усилия. Не бойся задавать мне вопросы.

– А вы не бойтесь давать мне ответы.

Кир Хагиннор подвинул к себе чашку, но пить из нее не стал.

– Давай еще раз, – сказал он. – Начнем с начала. Доброго дня, доктор. Как поживаете?

– Спасибо, у меня все хорошо, – Илан наконец сел на табурет к столу и отпил обжигающе горячего чаю. – А у вас как дела?

– Лиса сама закапывает, сама же и раскапывает, – склонил голову набок кир Хагиннор. – Я жду других вопросов. По делу.

– Они улетели?

– Четверть стражи назад.

– Все?

– Их было четверо, все это или не все, мне неизвестно. Один их корабль, один наш.

– Значит, все.

– Почему вы вдруг заторопились?

На самом деле этот вопрос должен был Илан задавать киру Хагиннору, а не наоборот.

– Много причин, – ответил Илан. – Думаю, основная в том, что Крыло построено на единомыслии. Пока все хотят одного, это нужно использовать. Иначе ничего не получится.

– Мой сын способен управлять Крепостью один, без Крыла единомышленников.

– Ваш сын полетел лечиться, а не управлять. Поддержка ему необходима.

– И как, на твой взгляд? Поддержат они его? Не предадут?

Илан вздохнул и запил собственные сомнения чаем:

– Я очень на это надеюсь.

– А я очень из-за этого боюсь. – И кир Хагиннор одним махом проглотил успокоительное.

И я боюсь, думал Илан. Боюсь и опоздать, и поспешить одновременно. Поиграть в политику и предательства не боюсь, просто мне не нравится в это играть, потому что не знаю, чем там придется расплачиваться. И вообще в Арденне всегда всё не так, как кажется: всевидцы оказываются не всевидящие, святые не всемогущие, и чудеса сами по себе не случаются, если кто-нибудь не приложит усилия и их не сотворит...

Оглянулся на куб – вдруг кир Хагиннор слышит через него чужие мысли. Но генерал-губернатор был занят собственными размышлениями.

Вдруг с треском распахнулась дверь, в лабораторию, споткнувшись о попавшиеся под ноги тряпки, ввалился очумевший интендант. Бежал на поиски хоть какого-нибудь доктора он с таким лицом, будто война на побережьях только что началась, вероломно и внезапно, береговая охрана смята, а армия отходит, из последних сил пытаясь не превратить вынужденный маневр в паническое бегство, и господин интендант принес все эти горестные вести и сейчас их возгласит. Но, вместо страшного слова "война!" или другого страшного "враги!" он выкрикнул:

– Клопы!!!

И тут у Илана всерьез отлегло, и у кира Хагиннора, кажется тоже, потому что он засмеялся. А господин интендант даже обиделся, что трагическая новость воспринята так несерьезно, насупился и шумно задышал.

Потом выяснилось, что Илан нужен в хирургическом, потому что доктор Наджед срочно отбыл выручать застрявшие на северной таможне госпитальные поставки и людей, а на второй этаж никого не пускает стража из адмиралтейства, и приходится кричать снизу вверх и сверху вниз с лестницы, и это все безобразие, каких свет не видывал – являться со своими порядками в храм здоровья, простите за правду, кир Хагиннор!