* * *

Планы, планы, планы. Это плохо, когда в голове одни планы, а о настоящем почти не думается. Ткань будущего не существует, нельзя ни пощупать, ни потянуть за край к себе. И нельзя понять, получается ли, получится ли в принципе задуманное. Вдруг фантазии нереальны. А колесо событий неумолимо катится, да. Вот только жизнь квадратная, встретимся за углом. Если не споткнемся об этот угол и не ляжем рожей в лужу пузыри пускать. И не планировать нельзя. И из-под колеса выскочить нельзя. Потому что раз проблема существует, кто-то должен ее решать. У крылатых тоже есть проблемы, но, пока Илан не решит свою, они ничего не сделают – по вчерашним разговорам он это понял. Сил не хватит, болезнь не пустит. Поэтому все опять зависит от Илана и его планов.

Илана за углом квадратной жизни хирургического отделения ждал Джениш.

– С девчонкой нормально все? – первое, о чем он спросил. – Я не нашел ее. И в морг, вроде, не выносили...

– С утра было нормально, – Илан оглянулся на женскую палату.

Засранка. Обещала не вставать до завтра, но опять куда-то поползла.

– На, – Джениш протянул Илану сжатый кулак. – Ваши потеряли...

В ладонь Илану легла многострадальная сапфировая пуговица. Новый повод подойти.

– Спрашивай, – сказал Илан. – Ты же не с пуговицей тут стоишь.

– А что спрашивать... Я сам все видел. Обидно сдаваться, но, чувствую, придется... – он кивнул в сторону палаты Черного Человека.

– Ты любишь, когда жизнь сама расставляет все по местам.

– Ты мне теперь все время будешь в нос этой моей любовью тыкать? Да, я хотел бы поменьше работать. Без лишней беготни. Но когда все расставляется вот так... Если кто-то думает, что для меня это праздник, то он очень сильно ошибается.

– Расследуй иногда что-нибудь попроще, Джениш, чтобы в жизни было место празднику. Кражу лошади, мордобой на базаре.

– Ты тоже лечи иногда что-нибудь попроще, доктор. Насморк или триппер. То, что лечится, и за чем не ходит патруль из префектуры. Где есть победы. А то совсем на себя стал не похож. Не узнаю такого Илана. Чем чаще с тобой встречаюсь, тем больше не узнаю.

– А на кого я похож, Джениш?

Джениш замялся. Илан ждал, что тот скажет правду. Про фамильное сходство. Джениш и сказал правду, но другую:

– На Джату ты похож. Такой же... добренький. Неласковый, но с виду мягкий. Думаешь, будто в жизни все справедливо, по заслугам и вовремя. А это не так.

Илан вздохнул:

– Так это же прекрасно. Джата хороший, честный человек. Он многое мне дал. Я очень уважаю Джату и горжусь тем, что у него учился.

– Ты плохо знал своего любимого Джату, Илан. Несмотря на то, что пару лет терся вокруг него словно домашняя собачонка, от ноги не отходил, в глаза смотрел. Наверное, ты просто был мал тогда и не понимал всего. И по сторонам не смотрел, не видел. Знаешь, кто вел дело поэта Юншана? Джата. Джата его нашел, доказал, чьи стихи, блестяще доказал, какая в них крамола и в чем вина и опасность для государства от такого стихоплетства. Джата его приговорил, и, по итогам следствия, считай, что казнил. Не дрогнув и не усомнившись, что все делает справедливо, правильно и в нужное время. Я бы боялся быть похожим на Джату. Но тебе подходит. Ты живешь сегодня, сейчас, и в насущном моменте ничего не боишься. Вообще ничего. Смотри, не закончи как Джата, немного думай и о будущем. Не ходи по его пути, не защищай зло потому, что оно для тебя сегодня что-то значит или выглядит добреньким. Помогать злым людям – губить добрых.

Джениш движением, подхваченным у Намура, словно ворона крылом, взмахнул полой черного плаща и зашагал прочь. В сторону выхода из госпиталя, а не морга. Сдался. Охота окончена, наступает время красивых отчетов, в которых вся работа будет сведена к пшику. Теперь Черный Человек свободен.

Джениш был неправ. Минимум в том, что Илан ничего не боится. Максимум – вообще во всем. Что он имел в виду под "добреньким"? Только ли Черного Человека? Может, государя? Имперский протекторат над Арданом? Свободолюбивых стихов Юншана начитался?.. А Джата ... Джата тоже боялся. Но Илан у него научился и тому, что работать нужно по совести, не оглядываясь на страх. А врач вообще помогает любому: плохому, хорошему, злому, доброму, чужому, своему. Так положено. Так нужно. Что предлагает Джениш? Думать о будущем, которого нет. В котором только планы. Которое зависит от поступков в настоящем, и не только от поступков, но и от удачи, фактора непредсказуемого. Илан думает. Но прекрасно понимает, что все это может быть зря, как охота префектуры за Черным Человеком. Охотились, догнали, почти доказали. И – ничего. Так тоже бывает. И в госпитале, и в жизни. Лечишь кого-нибудь, лечишь. И, вроде все получилось. А в отделении хлопнуло окно, и он взял и умер... Значит ли это, что не следовало стараться? Нет, не значит.

На втором этаже сейчас кипела работа. Вытряхнутый из царственной парчи злой полуголодный Неподарок с помощью Зарена растапливал алхимическую печь, заправлял экстрактор, готовил посуду и инструмент. Всю ночь они будут варить портовое зелье из нитораса, желтого яда, трав, грибов и ягод, а за четверть стражи до рассвета доктор Зарен положит заправленные заново пузырьки в прежнее место – за пазуху – и с красным допуском и контрабандистами, которых старательно пропустят мимо глаз и ушей портовая стража и береговая охрана, отбудет на остров Тумба, где ждет Вояку или того, кому перепоручено задание, "Орел".

Все участники никому деталей не расскажут, чисто по-врачебному: незачем пациентам знать, чем именно их лечат. Поможет, и спасибо.

А, как только лодка покинет акваторию порта, а из-за горизонта покажется солнце, карантинные власти закроют Арденну на декаду, потому что болезнь оказалась опаснее, чем думали, а самогон по портовым притонам все-таки изъяли не весь. Тогда же Илан отдаст Неподарку пуговицу, потому что тот ее отработал. Неподарок ничего не будет должен Намуру, и снова сможет вести себя как заблагорассудится.

Дальше все будет зависеть от удачи, Илан уже не повлияет ни на что.

В отношении хофрской политики он свое дело сделал. Вне зависимости от того, получится ли у крылатых все то, что они почти сутки обсуждают -- всем успешно вылечиться, потом объединиться в Крыло, сесть в командном зале и поднять в воздух Крепость. Не целиком, -- всю ее из земных недр выламывать трудно и незачем, -- они возьмут только сердечник, три верхних яруса из семи. Он все равно огромный, страшный. Не весь летающий город, но половина его. И проведут над Хофрой. Чтобы утвердить в правах всех Крылатых, чтобы Ходжер считался полноценным крылатым кланом. Чтобы Небо закрыть для нечестных дел и провести по нему невидимую границу, не только территории -- где кто летать должен, а где не должен, -- но и морали. Для чего крылья использовать можно, а для чего нельзя.

Проблема может оказаться нерешаема уже на начальном этапе -- вылечиться. Чтобы подстраховать это, Илан и старается. Если к девочке Мии в ближайшее время придет ее отец-нотариус, Илан попросит составить завещание. И на надгробии ему пусть выбьют: "Он старался".

Старался. Старается. И не отступит. Ангелы смотрят, нельзя отступать. Рецепт добыл, лабораторию предоставил, как скрестить строгую официальную и крученую, словно поросячий хвост, народную фармакопею, выяснил, как использовать эти знания во благо человечества – придумал. Да, в итоге Неподарок с Зареном сварят черта в ступе, а не лекарство. Но, если правильно рассчитать дозу при добавлении в крепленое вино и арданскую водку, на Совете глав родов Хофры ничего страшного не произойдет. Это вам не голый ниторас. И не желтый яд без корректирующих добавок. Разума никто не потеряет, в ведомое нерассуждающее состояние не впадет.

Зарен ответственный врач, он подробно проинструктирован, все понял и не ошибется. На Совете просто будет честный разговор, без тайн, заговоров, возни за спинами и закрытого фона. Все недовольные, задетые, неинформированные и сверхинформированные обменяются новейшими сведениями и застарелыми обидами, хорошенько поговорят по душам. Просто поговорят. Ну, может, покричат друг на друга. До драки дойти не должно. Средство помогает не только развязать язык, но и очистить душу. Хорошее средство, честно признаться. Эликсир правды, настойка совести, экстракт откровенности. Жаль, что, как говорил умница Церец, нет ни одного лекарственного препарата, которым нельзя было бы злоупотребить.

Поэтому рецепт утром сожгут. А те страницы из двухтомного кирпича, где говорилось о другом использовании пьяного гриба – армейском, чтобы лишить солдат страха и рассуждения, – кто-то уже выдрал и сжег. Илан внимательно просмотрел книгу и нашел следы, где ее расшивали, извлекая часть материала. Остались обрывки фраз, сбита нумерация страниц. Тоже правильно. Что бы там ни говорил про Илана Джениш, о будущем Илан думает. И о том, что некоторые вещи могут случиться несправедливо, нехорошо и невовремя, в том числе. Не надо людям об этом знать. Пока – не надо. Они не готовы. Как не готовы были в тяжелые времена к стихам Юншана, слишком из-за них смутились, наделали глупостей. Юншан тогда не один пострадал из-за своих стихов.

Где в городе находится настоящий государь, теперь не знал никто. Если есть какие-то сплетни, они окончательно запутаются. Неподарка из кареты они с Намуром выводили под плащом Вояки и без справедливой маски. Обувь у него (да и у Илана тоже), благодаря прогулкам по городу, была по щиколотку в грязи – Илан только сейчас подумал, как напачкал он сам после портовых кабаков на зеркально надраенном "Громе" и какую порцию сквернословия отмерил ему в спину исполняющий обязанности капитана. Опознать в Неподарке государя сейчас было нельзя, вслед за докторами и чиновниками в госпиталь шел хмурый и растрепанный помощник Илана, который тащит за своим доктором его полупустую сумку.

В отделении к наступлению ночи было людно, шумно, и все бегали нахлестанные и злые. Стражу назад сюда спускалось начальство, кого-то и за что-то сильно перелюбил поперек самомнения доктор Наджед, а господин интендант сверху добавил. Видимо, в отсутствие Илана все расслабились, забыли, где находятся, начали разговаривать и заниматься собственными делами вместо работы. Или кто-то чего-то накосорезил по-крупному. К тому же бесследно пропал ключ от уборной для персонала и платных, Илан-то знает, кто этот ключ унес с собой. Но из-за мирового небесного кризиса все теперь вынуждены бегать в общий нужник за поворотом от столовой, туда же таскать и там мыть утки и горшки, а это далеко, долго и неудобно. Из крылатых в госпитале оказался один Обморок. На вопрос, где остальные, ответил неопределенно. Дескать, все-таки возникла необходимость согласовать действия с киром Хагиннором, и они потопали в Адмиралтейство, может, к ночи будут в госпитале, может, там и останутся. Где куб? Оставили дядюшке Чаёрину, тому под вечер стало совсем плохо.

Ладно, с этим всем Илан был согласен. И кира Хагиннора нужно посвящать в планы политических переустройств и полувоенных передвижений мирового масштаба, может, он даже дельного посоветует чего. И дядюшка Чаёрин нездоров, но на него в этих планах уже возложена ответственность и нагрузка. Пусть лечатся и согласовывают. Для спасения мира у всех всё есть. Кроме ключа от уборной. И у Илана всё есть. Кроме завещания. Или не писать его, вдруг мать узнает? Надо ли ей это – понимать, что он готовится положить на алтарь переустройства мира в правильную и справедливую сторону себя всего и без остатка? Просто отдать, сколько потребуется. А потребоваться может очень, очень много. Куб и его волшебный блок рассчитаны на работу с ассистентами. У Илана ассистентов нет. Вернее, в роли ассистента обещает выступить сам больной – но это в случае, если операция пройдет без неожиданностей и осложнений. Что будет, если пациента все-таки придется усыплять, а схему переворачивать, Илан рассматривал, но обсуждать с государем не стал – такие подробности тому незачем знать, будет излишне волноваться.

Илан ученик Джаты, который все делал правильно. Как понимал на тот момент, но правильно. И до конца. Это, между прочим, очень трудно – все делать правильно, вовремя, нигде не сбиться на торопливость, на сомнения и на небрежное "и так сойдет". Он Римерид наоборот, тот для устройства мира брал все, что мог, от самого этого мира. Илан сделает в обратном порядке – вложит в мир все, чем владеет. Нужна будет помощь потом, если останется жив. Но мать он просить не будет. Несмотря на ее чистую кровь и наследственные способности.

Мать может испугаться за самого Илана, выдернуть его из внутреннего пространства раньше, чем это необходимо. В тот момент, когда это нужно будет Илану, но до того, когда он решит, что дело сделано и пора уходить.

В госпитале есть двое, кто точно чувствует куб – Кайя и выздоравливающий мальчик из семьи Варрани. За помощью Илан обратится к ним.

Потому что, готовься к худшему или нет, а умирать все-таки нельзя. Нельзя и не хочется. Черный Человек живет. Он перестелен, обслужен, у него стало полегче с дыханием, ему даже взялись лечить гематому на плече. Доктор Наджед с ним что-то делал, то есть, принял решение – тащить, сколько получится, не опускать руки. И, если он будет жить, девочки со смешными косичками, живущие в Бархадаре, остаются в опасности. Илан зашел к родственнику "поговорить". Не знал, насколько без куба, одним внутренним фоном, сумеет, но фон уже привычно раскрутил и запустил. Сказал, что забрал колечки и ситуацию так не оставит, в какой тупик она ни забреди. В ответ получил... тоже отголосок фона, наверное. Не слова, просто благодарность, немного надежды. Отвечать Черному Человеку было непросто.

Илан ушел под душ в дезинфекцию думать, как натренировался этот фон и кто такие клан Черных. Ему самому показали, как фоном пользоваться, вытянули из него способности, словно запавший внутрь клубок, за ниточку. Изнутри, наверное, у Илана все было готово к таким действиям. А раб госпожи Нарданы? А отец? Им никто не объяснял, кто они, не показывал, как работает внутренняя боевая звезда. Как они учились искать механизмы влияния и воздействия на людей? Исходили из того, что были слабы, искалечены и несчастны, но очень хотелось это исправить хотя бы за счет внутреннего ресурса? Если так, то невзгоды хреновый воспитатель для черных мозгоедов, начиная с недоброй памяти царя Апатая, духовного покровителя арданской префектуры. Изгоняли и уничтожали на Хофре их, может быть, не зря... А если посмотреть на мать? Ее жизнь не была ни счастливой, ни ровной. Она погружена в работу настолько, что про внутренние механизмы не задумывается. Она умеет убеждать, Илан это знает. Но никогда не пользуется этим умением. Получается, она тоже боится быть похожей на отца?.. Сложно это все. И в лоб не спросишь, не причинив боли. Ладно, Илан будет думать сам. И делать сам.

* * *

К утру исправилось и устроилось многое. Мышь нашлась в детском, доползла туда после ужина и осталась, заснула рядом с Котенком. Караулила покой семьи. Зато пропала ее мать – откуда-то узнала о ночных событиях в приемнике, сразу передумала устраиваться на работу, забрала из корпуса Арайны своего недорезанного сожителя, и они покинули госпиталь. Это к лучшему. С ее характером и образом жизни старательно и долго мыть полы она все равно бы не смогла. И не к лучшему -- путь исправления ускользнул из-под ног.

Потом в детское к Мыши приходила старшая сестра, узнала про неприятности, усовестилась, однако стала торговаться – обещала забрать одного из малышей, но только одного; криворукий с оформленным на чужих опекунством ей не нужен. Так и сказала: раз уж мать спивается, чудит и лучше с ней вряд ли будет, давай их разделим, об одном забочусь я, о другом ты, оспаривать в суде опекунство, возиться с документами я не буду, и так возни довольно. Это при том, что сама была под крышей, при обеспеченном муже, а не в подвешенном за хвостик состоянии между отделениями, без образования, без полного совершеннолетия, без родителей и без дома, как Мышь. Но добрая глупая Мышь обрадовалась шагу навстречу и согласилась. Следом к Мыши и Котенку приходил цирк, и Мышь на утреннем обходе, уже сама взахлеб рассказывала Илану, какие там все хорошие и замечательные люди, как зря она их в самом начале испугалась, посчитала настоящими уродами и им не поверила, как они зовут ее и Котенка с собой повидать мир, и как она, наверное, простите, доктор,согласна. Никакие они не уроды, люди лучше многих. В Арденне Мышь на самом деле мало что держит, а путешествие с цирком -- удивительная новая жизнь...

Как только закончатся зимние шторма и снегопады, она заберет Котенка, и они отправятся с цирком через пустыню в большой Тарген, проедут через все южные провинции и портовые города. Мышь будет помогать ухаживать за теми, кто сам плохо справляется, и, может быть, научится жонглировать или ходить по проволоке – она ловкая. А не получится, хоть рожи будет корчить, этого-то умения ей не занимать. И тогда мать, наконец, не сможет ее преследовать, чего-то требовать, и оставит их с Котенком в покое. Госпиталь бросать, конечно, жалко. И с доктором расставаться жалко, но в жизни нужно что-то менять, чтобы одна и та же ерунда не повторялась хронически. Мышь теперь не сама за себя, и не сдавать же младшего братишку в приют, чтобы у самой была возможность зарабатывать на двоих. А доктор сам так пациентам говорит: если хочешь вылечить застарелую хронь, меняй целиком всю жизнь, а не пузырек с лекарствами.

Илан не был против. Учитывая его собственное положение, подвешенное даже не между отделениями, а между небом и землей, между жизнью и смертью, так, наверное, было бы лучше всего. Чтобы лететь уверенно в надежный завтрашний день, двух белых перьев из порта ему маловато. Они надежда – да, но не опора в воздухе. Поэтому Илан поцеловал стремительно выздоравливающую Мышь в макушку и сказал, что желает ей только добра, уверенности в будущем и не ошибиться в выборе. А, если ошибется, иметь решительность и силы быстро всё исправить. Странные люди из цирка ему тоже нравились. Вот у кого нужно учиться не сдаваться ни за что и никогда. Вот кто поднимается после жесточайших ударов и выживает вопреки всему. Такую силу духа и волю к жизни даже в госпитале не увидишь и не воспитаешь.

Мышь от радости и понимания разревелась, обняла Илана, но скоро ему нужно было идти. Зарен покинул госпиталь перед самым началом обхода. Сегодня в операционной был плановый день, но ни одной собственной операции у Илана в плане не стояло. На ассистенцию он тоже не был назначен и по собственной воле не напрашивался. Смирился с приказом свыше его не дергать. Он сам поработает сегодня в процедурной на перевязках, обработках и снятии швов, сколько посчитает нужным. В легочном, опять же, море работы. Плохо стало маленькому воришке Шоре. Или он преувеличивает свое "плохо" -- хорошо-то ему бывает редко, -- потому что очень перед доктором виноват. Пришлось делать вид, что Илан все забыл и не сердится. Ведь с Мышью он помирился.

За пять сотых до завтрака, когда Илан смотрел на серый и мрачный от непогоды город из окон легочного, начал мерно и печально, как положено на повальную чуму, бить большой карантинный колокол, а с северных верфей к порту подтягивались войска усиливать городскую стражу, выставлять кордоны. Невыспавшийся помятый Намур уехал объясняться в Адмиралтейство. А Илан пришил медицинским шелком сапфировую пуговицу на место и повесил парчовые одежды на стенной крюк в кладовку, где непробудным сном спал умотавшийся за двое суток в царской шкуре Неподарок. Потом сунул аккуратно заполненный Аримом лабораторный журнал в весело потрескивающую дровами печь, забрал из кладовки клетку с зелеными мышами, отнес ее в пустую комнату за канцеляриями и отпустил мышей на кучу хлама: живите, грызите дворцовое наследство, не жалко!

Внешние заботы успокаивали. Вовне все было ровно и хорошо. Почти хорошо. Если недостаточно хорошо, то хотя бы на правильном пути. Если не на правильном, все можно подтолкнуть, устроить, подправить, и оно не развалится. Чего не сказать о делах внутренних. Илан ощущал, как растут в нем разбуженные способности. Ступенчато и скачкообразно. Как подстраиваются под них натренированная в академии память и приобретенный опыт. Стоило ему показать способ, он сразу же мог повторить. Повторив, развернуть, развить и усилить. Он не боялся того, что на операции не удержит внимание или не выполнит схему. Даже не боялся того, что схема поломается и пойдет по боку, а справляться придется на месте изобретаемыми способами. Но никакого порядка в собственной жизни и в душе от этого не ощущал.

Не справиться он боялся не с кубом и блоком, не с операцией и нагрузкой, а с собой. Испугаться, истощиться, бросить, предать, сбежать из внутреннего пространства, предпочесть себя, если трудно станет так, что невтерпеж. Боялся оказаться больше похожим на отца, чем сам видит в зеркале. Защитить своих было необходимо, но не так, как делал адмирал. Не разбросав их от себя подальше, чтобы выживали собственными силами и опирались только на собственные возможности, воспитывали на невзгодах черный наследственный дар. Поэтому сражаться Илан готовился не с болезнью и смертью. А с собой. Без себя, внутренне настроенного и уверенного, ничего толкового в жизни не сделаешь.

Намур вернулся к полудню, притихший и немного удивленный. Он привез куб и записку для Илана: "Мы будем заняты и до отлета не сможем увидеться. Связь через куб, когда вернемся на базу. Тогда все обсудим. Арирана срочно отправь в посольство, лекарства, какие считаешь нужным, отправь с ним. Если еще что-то нужно, собери. Нам нужно спешить. Держи куб рядом с собой как можно ближе". Ну вот, они тоже заспешили. По своим крылатым делам, по политическим причинам или под внушением Илана, неизвестно. Он их торопил, а теперь сам боится, чтобы спешка не оказалась чрезмерной.

Ладно. Держи, так держи. С кубом Илан устроил еще один обход. Мышь оставил в покое, для проверки ее состояния достаточно просто ладони – имплант сам дает информацию. Обморока послал, куда сказано и с тем, с чем сказано, набрал ему всего и с запасом на любые случаи, целую торбу. Скорректировал Черного Человека – там все плохо, но пока стабильно. Капитан-ботаник по-прежнему немного не в себе, хотя физически восстанавливается успешно. Мальчик из семьи Варрани сидит в кровати и держит за руку девочку Мию. И Илану почему-то кажется, что Неподарку, даже приди он сюда с ног до головы в сапфировых пуговицах, ничего не светит. Не его это девочка, она всегда будет помнить, что Арим был рабом, у него сеченая спина и разные хозяева, он носил ее на горшок, и в лучшем случае она посмотрит на него как сестра на брата. Может быть, он еще что лишнее ей успел рассказать, когда они откровенно делились несчастьями. А он будет знать о гвоздиках, ложечке и расческе. И шраме через все тело. Ненужная для построения счастливого будущего память.

В поиске дел, которые недоделал и проблем, которые недоустроил, Илан вышел из хирургического в промежуток. Хотел найти Гагала, спросить про папеньку. Но на втором этаже над чугунной лестницей услышал шум. "Ну, позовите его, я хочу знать подробности!" И хлопанье дверей кабинетов: был где-то здесь, видели только что, тут нет, тут нет, придется ждать.