* * *

Вне госпиталя, без перемены рабочих смен, без расписания столовой, без обходов и процедур Илан потерялся во времени. Смотрел в окна, но ничего не понимал из-за погоды. Даже на какую сторону света выходят эти окна. Небо укрыло город и морской горизонт иссиня-черными тучами, из недр которых сыпался мелкий, как крупа-дробленка, колючий серый снег. Государь, к которому Илан подошел на половину сотой проверить самочувствие, сказал:

– На севере в этом году будет очень суровая зима.

– Будет? – удивился Илан. – Она должна скоро закончиться.

– Это у вас в Арденне зима месяц-полтора. В северных землях – три четверти года. Тепла ждать и ждать.

Илан кивнул. Он думал о зиме, но не так всерьез. Государственного мышления ему не хватает, он уже понял. Охвата и масштаба. Но на нем, кроме обмякшего наконец Вояки, небесного цирка инвалидов, карантина и войны на горизонте, еще и Мышь, и Черный Человек, и случаи полегче. И еще есть мать, которая, Илан уверен, не знает, что делать с собственным парализованным братом. Не по-медицински, а по-человечески, оттого и ошибки, и зачеркнутые назначения, правильность которых она в итоге признала в разговоре. Вот потому врачу нельзя лечить родственников. Не получается отстраниться, слишком много эмоций. На эмоциях руки работают криво. А голова вообще не работает. При том, что не демонстрировать неуверенность -- это профессиональное, вбито в нее на рефлексах. Поехала бы она в свой лепрозорий, что ли. Сняла бы с себя эту заботу, ей и так хватает. Илан сам вытащит, у него с семьей другие счеты. Соберется с мыслями, встряхнется и все за всех решит. Но ведь не поедет, финансовые дела в городе ее не отпустят... Финансовые дела Илан взять на себя не готов, хотя пора бы и этому учиться.

Чего такого Вояке дали отхлебнуть в порту для профилактики стоячей лихорадки, не понимали ни Илан, ни Зарен. Вроде бы, ничего опасного, -- из-за случая с госпожой Нарданой Илан был аккуратен с норником. Но введенные Юламу Старшему лекарства работали неправильно. И вел себя Вояка неправильно, начиная с самого своего появления в посольстве. Он не был дураком, не был неосторожен – в той, другой жизни, не здесь, не в Арденне. Это по приезде в посольство, с переходом в тепло из холода, с горячим крепленым вином, выпитым на голодный желудок и поверх перехваченной в пути портовой микстуры, с ним случился приступ идиотизма. Наверняка сам будет удивлен, когда проспится, куда его понесло и занесло. Пока он не наделал дел, лучше уж доктор его остановит...

Активно сопротивляться Вояка больше не мог. Юлам Старший бессильно вытянулся на ковре, но внутренне он гарцевал. Его продолжало тянуть на великие дела и на откровенность. Из-за этого отойти от него было нельзя. Вместо того, чтобы успокоиться, расслабиться и заснуть, он то начинал, то прекращал икать, смеяться, напрягать мышцы и дергать ногами, причем, ненамеренно. Илан пришел к выводу, что дело не просто в спиртном. Самогонщиков наверняка накрыли не всех, запасы и схроны у них глубокие, порт – таинственный лабиринт с секретами, всего в нем припрятанного не только не конфисковать, но даже и не выпить. Некоторые умельцы для забористости добавляют в свои зелья древнюю народную алхимию, декокты и настои, вплоть до ядов в малых дозах и запрещенных веществ вроде споровой дички, а природная аптека, как справедливо заметил государь, в Арденне богатейшая. В порт для чего-то привозят желтый яд – при его высокой стоимости и таинственном применении. Да даже из известных внеереестровых препаратов при должном умении можно накомбинировать много нехорошего. А сколько там еще такого, что не описывал Церец и что не доходит до аптек и госпиталя...

Одно средство наложилось с другим, хорошо, что хотя бы драться и бежать пациент не может. Обморок бросил придерживать Вояку – возле куба с крылатыми ученику Мараара было интереснее. Дверь отперли, впустили любопытных. Те втекли внутрь и, напуганные увиденным, подслушанным и напрямую им о болезни сообщенным, мгновенно вытекли обратно. Доктор Зарен припугнул последствиями контакта с заболевшим. Посольские поспешили готовить комнату для изоляции заразного больного.

Через десять сотых Вояку наконец взяло почти так, как положено. Из возбуждения тот впал в блаженное умиротворение и начал засыпать, хотя все еще полубредил. Иногда мысли вспыхивали ярко и читались легко, словно громко сказанные вслух, иногда бубнились невнятной массой, из которой, кроме отдельных слов, разобрать ничего было нельзя. В такие моменты Вояка думал, что он "закрывается", хотя при желании со стороны Илана защита эта была проницаема. Стоило ли у него учиться прятать мысли таким способом или герой не в себе? Например, про государя Илан прочитал, что тот "вырядился в рубище, а у самого ногти золотые, волосики длинные, девица из спальни, а не Небесный Посланник, совсем одичали на своем Ходжере", и еще мысли Юлама все время возвращались на воображаемый реванш, когда не Вояку бьют звездой в лоб, а наоборот, и Вояка комментирует это в духе Джениша: "Вот так! Писай сидя, девочка!" Единственное, что нравилось в этих картинах Илану -- в мыслях Юлам тоже разворачивал звезду, обходилось без фонтанов крови из прорезанных артерий и ошметков тканей по стенам. Впрочем, ошибок своих Юлам Старший все равно сейчас не видел и не осознавал, критически к себе и своему поведению не относился, его продолжало тянуть на подвиги. Он даже пробовал с Иланом поговорить – когда мысленно, когда вслух. Получалось познавательно, но глупо:

– Не зови меня Воякой, ты сам проклятый мозгоед, не овечка.

– Хорошо, солнце мое, не буду.

– Не смей меня звать солнцем и солнышком, черная кровь из клана Черных... Бери звезду, поговорим, как люди, как мужчины, без этих твоих... медицинских штучек...

– Как скажешь, родной. Лежи пока смирно. День был трудный, нужно выспаться, отдохнуть...

– Ты мне не родной! Твей клан никому не родной! С тобой рядом нельзя спать, ты заберешься ко мне в череп, паук. Зачем ты притворяешься врачом? Небо упаси от такой родни... Паутина... паутина у тебя в голове...

Илан поправил компресс со льдом у Вояки на лбу. Притворяться врачом это неплохая стратегия, если хочешь переделать мир. Только очень трудная и нудная...

В ответ невнятные ругательства, попытки поднять непослушную руку и сложить пальцы в кулак. Впрочем, недолго и слабо. То ли тоже читает мысли, то ли в принципе с существованием Илана несогласен. И пальцы в итоге складываются в кукиш. Универсальный для всех берегов знак "а я все равно не сдамся, выкуси, вражина!"

Даже для Хофры Илан черная кровь. Из клана Черных. Действительно, какое-то проклятье. И паутина в голове.

Илан хотел добавить Вояке подъязычных капель для надежности, но в них был норник, и Илан передумал. Лучше просто ждать. Наконец Юлам Старший, пройдя напоследок стадию: "Ты же настоящий, ты мозговорот и мозголом, читаешь людей напрямую, дай я тебя пощупаю, ты не мерещишься мне?.. Вот чума! Вот кое-кому не понравится, что вы с ходжерцами вернулись в Небо! Вот они теперь подобосрутся!.." – пожал Илану руку, угомонился и всхрапнул. Комната для него была готова, служители посольства переложили спящего на одеяло, взяли за углы, прикрывая рты платками и отворачиваясь, чтобы дышать в сторону и не подхватить заразу, отнесли его в постель. Илан помог раздеть, уложить, повернул Вояку на бок и подоткнул подушки. Строго велел кому-нибудь из посольских, кто посмелее, глотнуть для профилактики вина и сидеть недалеко. Одного пока оставлять опасно – даже докторам до конца не ясно, что с ним. Оружие и одежду у больного забрали, звезда трофеем досталась государю. А если начнет валять дурака и буянить, это будет подтверждением бреда и болезни. Тогда пускай его привяжут, приготовят полотенца.

Теперь распихать по койкам остальных страдальцев, и можно заниматься учебой, семьей и госпитальными делами.

Пока Илан возился, крылатые договорились, как действовать дальше. Опять без Илана и без учета медицинских указаний. Нужно вносить коррективы. Вояка пусть спит в посольстве. Ни верным, ни сомневающимся к нему, когда проспится, не подходить – для всех он заразен. В бред его не верить и услышанное между собой не повторять – и так за последние дни коллективно набредили столько, что хватит на плаху всем и каждому раза по два. Когда Юлам Старший придет в себя, выдать ему вожделенную бутылку чего покрепче. Из посольских запасов, хорошую. Не портовую. Мечтал лечиться – пусть лечится. Если расхотел, Илан оставит Зарену пару флаконов для инъекций.

Пока Вояка отдыхает, у Зарена есть около полутора свободных страж – дойти до порта и, вместо Палача, попасть на "Гром", потому что дядюшка Чаёрин измочален в пёсий хвост и двигаться не может. Он пока останется командовать посольством, крылатые пойдут обратно в госпиталь – Обморок заступать с вечера на дежурство около товарища, государь ждать Неподарка, Рыжий просто так, потому что в посольстве один торчать не хочет, несмотря на то, что "верные" поджали хвосты и попрятались. Посольство в растерянности, там окончательно утратили начальственный ориентир, не знают, кого слушаться. И потихоньку начинают растаскивать по своим углам бутылочные запасы, чтобы усердно проводить профилактику.

Перед выходом Зарен с коротким "наденьте" отдал Илану серый плащ Вояки, слегка забрызганный кровью вдоль подола и пожеванный с угла. Илан думал, забота от непогоды, но мысли у хофрского доктора шли совсем в другую сторону. Из всех, причастных к сцене в столовой, единственный Зарен ни в чем и ни в ком не сомневался. Ему все было ясно, он знал, что должен делать.

Из посольства они вышли вдвоем , и дорога повела их вдоль набережной к дальней, судоремонтной части порта, где черной громадой над лебедками, крышами, трубами и мачтами торчал "Гром", а дальше, за полосой пустого берега, начинался карантин.

– А не хотите пойти вместе? – спросил доктор Зарен, когда они шагов на двести отошли от посольства.

– На "Гром"?

– Ну да. Посмотрите, что там и как.

– Меня на воде укачивает, – засомневался Илан.

Зарен поглядел на Илана как на глупого. "Укачивает прямо в гавани? Да тут и волны-то нет", – написано было у него в глазах. Он сказал:

– Холодный корень помогает от морской болезни. У вас есть в сумке.

– Да? – сказал Илан, вместо того, чтобы объяснить, что на него от рождения половина лекарственных средств действует криво, поэтому он лучше переможется, чем употребит. – Я забыл. Извините.

Зарен решил, что Илан уставший, потому соображает туго. Частично это было правдой. А Илан решил, что надо как-то выбираться из чужих мыслей, он не рад, что туда попал. Собственный фон, открывшийся недавно, по внутренним ощущениям, начинал остывать. Интенсивность нарастала, когда способные находились в группе или рядом с испускающим фон прибором – например, кубом. Вдвоем с Зареном было почти терпимо, хотя он был из способных. Постепенно Илан переставал слышать его без слов. И отступало желание спросить: "А вы тоже меня слышите? Много я вам от неумения вывалил собственных тайн?"

– Белые не забрали с "Грома" лекарство, – продолжил рассказывать Зарен. – Оно еще не добавлено в бочки. Или не разобрались, где лежало, или не доверили случайным исполнителям, послали Юлама с допуском. Юламу не удалось, значит, с "Орла" прибудет новый эмиссар. Так что лучше я сам найду его и заберу. Я же тоже кое-что понимаю, доктор. У вас учился. Могу сложить одно с другим. Для массового воздействия лекарственный удар не лучшая идея. Использовать ниторас нужно индивидуально, учитывать возраст, вес, прием других лекарств, привычку к алкоголю... Средняя доза для одних будет мала и не подействует, а другие ею могут отравиться. Так грубо работать допустимо только на пороге серьезного, очень серьезного конфликта, всеобщей катастрофы, когда потери не считают. Ударный эффект по большинству будет, массовый психоз спровоцирует, а вину за пострадавших спишет война. Значит, готовиться нужно к самому худшему.

– Вы заберете ниторас, – сказал Илан, – и что будете с ним делать?

– Брошу в воду.

– А голубей?

– Выпущу.

– Они прилетят без писем – не подозрительно?

– На корабле был бунт, этого и так не утаить. Не убивать же птиц. Жалко. Пусть летят.

– Что станет с командой? Казнят зачинщиков?

Зарен помолчал. Илан понял так, что, возможно, не только зачинщиков, но и лишних свидетелей.

– Трудно предсказать, – отвечал наконец хофрский доктор. – Но дело уже сделано, назад не повернуть. Все будет зависеть от того, как и о чем договорятся кланы и сильные семьи внутри кланов.

– Чем-то можно помочь? Предотвратить?.. А если "Грому" не возвращаться на Хофру?

– Не возвращаться он не может. Команду уже поделили на благонадежных и... арестованных. Помочь тут способно лишь одно – если взбунтуется вся Хофра, начиная с Совета глав кланов и заканчивая береговыми дикими поселениями. Чтобы бунт на "Громе" на фоне новых событий показался малозначащим происшествием. Но этого не будет ни с лекарством, ни без, даже если в Совете случится драка из-за несогласия кланов друг с другом. Дело "Грома" заведомо проиграно. Ту часть удачи, которая еще немного светит на Арданском горизонте, с "Орла" не упустят, попробуют перехватить.

– А вы? Тоже вернетесь? Или останетесь с господином Чаёрином?

Вопрос для Зарена был трудным.

– Я не имею права оставаться, – сказал он. – У господина Чаёрина вся семья – он и его дочь. Они могут уехать в Тарген, наплевав на то, что его объявят преступником, и никто из-за них не пострадает. У меня не так. У нас на острове обычно большие семьи. Но лекарство я все равно не отдам. Тем способом, которым его запланировано употребить, можно натворить слишком серьезных бед.

– Мне кажется, выбросить его сейчас – значит, просто отложить неприятности. Способ все равно найдут и за лекарством дотянутся. Ваша жертва будет напрасной.

– Может быть, что-то смогут сделать крылатые, – пожал плечами Зарен. – Когда они вместе, возможностей у них больше. Небесные Посланники разных кланов не объединялись очень и очень давно. Жаль, что они все в той или иной степени нездоровы... Я надеюсь только на них.

А мне-то как жаль, думал Илан. И я на них надеюсь... но мало. Больше на себя.

– Из-за меня не печальтесь, я для себя все решил. Я бы хотел сказать вам и вашей матушке спасибо, – Зарен твердо шагал рядом с Иланом. – Я к ней потом еще зайду поблагодарить, надеюсь, будет время. А сейчас скажу вам... Своим примером и словами вы перевернули мою жизнь и поставили ее как надо. Я, знаете, даже жить не хотел, настолько до встречи с вами все было не так. Теперь я знаю, ради чего живу и что мне делать. – И он показал Илану зажатый в ладони жетон с красной каймой, принадлежавший Вояке. – Вы не бойтесь, с этой штукой нам никто слова поперек не скажет. И, если не ошибаюсь, на "Громе" все еще дежурит арденнская портовая стража. Ну как, идёте?

Илану на короткий миг стало стыдно: других он учит сопли не жевать, а сам? То ему неймется, что в хирургии он сопляк, хотя другие говорят ему: ты чертовски хорош для сопляка. То думает, что в госпитале он мамин хвост, а не самостоятельная фигура. То ему кажется, будто в политике он ничего не понимает, поэтому он придерживает не только слова, но и решения. Ждет, что станет яснее или спокойнее. А станет ли? Чего ждать-то? Такое спокойствие – как фаза мнимого благополучия при перитоните. Когда в покое – не болит. Но стоит пальцами нажать...

– Иду, – сказал он Зарену. – Сначала вместе на "Гром", потом вместе в карантин. Поддержите меня, когда я буду требовать наложить карантинные меры на город.

– Потом в госпиталь?

– Нет, по шее получать – сам справлюсь. – Потом в один кабак, если его не прикрыли. Хочу спросить у умельцев рецепт добавок к арданской водке. Или давайте в кабак сразу, он по пути. У меня есть одна идея... Не знаю, понравится ли вам, но, может быть, это хоть что-то изменит.

– Все, что от меня зависит, – пообещал Зарен.

Больше у Илана с Зареном не разговаривалось. Невовремя было бы и изнутри не шло. Можно и нужно было спрашивать у хофрского доктора, каких черных мозголомов то ли боится, то ли восхищается ими Вояка, сколько всего кланов было изначально и отчего они развалились и разбежались, а клан черных вовсе изгнали (и он неплохо прижился на теплом южном берегу, где натворил, конечно, дел, чего уж там; история Арденны всегда была богата на черные и кроваво-черные моменты), в чем суть способностей Илана, и многое другое. Но у Зарена было такое одухотворенно-решительное лицо, что Илан понимал – человеку было откровение, человек идет на жертву и на подвиги, а он, Илан, нечаянно осветил ему путь, и, если сейчас начать об этом разговаривать, хотя бы просто попробовать тронуть собственным фоном, то или доктор Зарен протрезвеет и откажется, и всю оставшуюся жизнь будет казнить себя за малодушие, или Илан, по свойствам черной клановой крови, чего-нибудь испортит, собьет с пути. Поэтому нельзя. Пускай решает сам.

Порт еще не очистили после шторма. Вернее, его очистили не весь. Для окончательного наведения порядка не хватило сил и понимания, в какую сторону поедет государь Неподарок. На набережных первой линии в сторону к Адмиралтейству на пристанях, тротуарах и возле парапетов пусто, чисто и холодно, ни клерков, ни флотских, ни купцов. Илану туда было не надо, они с Зареном шли в противоположную сторону. Возле контор средней руки морской мусор оказался щедро присыпан бумажными флажками, сухими цветами безвременника, рваными фонариками и грязной пальмовой бумагой, в которую по мелким лавкам и лоткам складывают еду на разнос – следами встречи горожанами государя. Следы свежие, но ни портовой стражи, ни зевак по дороге не попалось. То ли Неподарок уже побывал здесь, то ли высочайшее посещение ожидалось, ожидалось, да не вызрело, и публика переместилась в более перспективное для лицезрения царственной особы место. Ближе к ремонтной и складской части не по каждой улице можно было пробраться – они еще с бурной штормовой ночи оказались перекрыты бревнами, досками, цепями. Там нынче никого не ожидали, а, если бы приперся, не были бы рады.

На этих злачных переулках даже пьяная матросня и праздношатающиеся бездельники попрятались, не говоря уже о девушках, квартал которых, чтоб не распространять гипотетическую заразу и не смущать государя, оградили заранее.

Еще дальше, ближе к разделительной полосе карантина, все-таки тащились телеги к складам, дымили кузни и смолокурни. Без энтузиазма, но добросовестно. Чтобы порт совсем замер и суета в нем остановилась, его, наверное, нужно было сжечь.

В прошлый раз, в темноте и тумане, попасть в кабак "У Адмирала" Илану удалось шутя, ноги сами принесли. В этот раз он все на свете проклял, включая Неподарка, Намура и собственную выдумку с конским возбудителем, так осложнившую всем жизнь. Илан оглядывался, когда они на своем замысловатом пути выбирались на пространство с хорошим видом на город. Казалось или нет, но суета с флажками и конными гвардейцами все-таки смещалась в сторону Адмиралтейства. Намур наболтался по городу по самое не балуй и теперь пытается сбросить ответственность за Неподарка на кира Хагиннора. Что Неподарку, впрочем, один хвост. Он теперь свободный человек и делает назло всем вообще, а не одному Намуру.

Кабак "У Адмирала", как и большая часть порта, был погружен в печаль и холод. Главный вход закрыт. До черного, с которого заносят припасы и прямо через порог выливают помои, доплыть по грязи практически невозможная задача. Илан с Зареном стояли, совещаясь, пару сотых, пока удалось определить, которая из грязевых тропок, от дождя и помоев превратившихся в речки, преодолима вброд. А, ладно, думал Илан, с треском цепляясь за торчащие из гнилых досок покосившегося сарая щепки и ржавые кривые гвозди, собирая полой подзаборные репьи и с чавканьем утопая выше щиколотки в липкой жиже. Была ни была. Мне это надо во имя добра и для спасения мира. Плащ все равно чужой, Вояка должен плату за вызов врача в город и успокоительное.

Первая тяжелая дверь вела в проходной хламник, где лабиринтом выстроились бочки с водой, короба для объедков и ящики с золой, следующая -- в полутемную кухню с остывшими плитами, липким от наростов кухонной грязи вонючим полом и, по контрасту, выдраенными до блеска пустыми котлами. В кухне никого. Следующая дверь – торговый зал. Такой же полутемный и печальный.

– Выпить нет, – похоронным голосом откликнулся на скрип двери хозяин, уныло сгорбленный за стойкой. Он перебрасывал костяшки счет, и те щелкали с сухим и грустным стуком. – Конфисковали.

Илан никак не отозвался, обошел стойку и уселся на высокий грубый табурет со стороны зала. Зарен последовал его примеру.

– Узнаете меня? – спросил Илан, надеясь на профессиональную память кабатчика и свой прошлый визит.

– Я и в тот раз узнал, – угрюмо отвечал хозяин не совсем ожидаемую, но и не невозможную фразу, и следом разразился уныло-гневной, а, судя по связности и логичности, давно продуманной тирадой: – Если ты думаешь, будто я твоему папаше чем-то там обязан, ты ошибаешься, молодой господин. Плетей, да побольше – вот что он мне всегда обещал, и обычно дарил. Вас, щенков его, по городу сотня ходит, и каждый думает, что я у них в долгу. А где моя военная пенсия и спокойная старость? Где награды кроме дыр на шкуре? Где выслуга и офицерское звание?.. Нету! Если на то пошло, это вы мне должны, а не я вам!

Щелкнули счеты, на которых все костяшки решительным движением были сброшены на одну сторону.

– Я не про это, – терпеливо произнес Илан. – Я врач из госпиталя. В порту отравлены люди. Здесь кто-то продает не просто нелегальный самогон, а с самодельными добавками. Вы тут колдуете, чтоб крепче забирало, ваш интерес. Мой интерес – знать, как это лечится. Больше я ничего ни от кого не хочу и не прошу.

– Никак не лечится, – хозяин обвел тяжелым взглядом пустой кабак, на миг задержавшись на мутном окне, потом добавил охватывающий всю вселенную жест рукой. – Мир сошел с ума, это никак не лечится. Просто пить надо меньше. А лучше совсем не пить.

– Хорошо, – был согласен Илан. – Они уже выпили. Мне нужен рецепт состава – что пили?

– Само пройдет, – как заправский лекарь, махнул рукой хозяин.

– Да не проходит! – вдруг решил помочь Зарен.

Илан вспомнил слова про военную пенсию и стал выкладывать на стойку разномастные монеты, которые ему собрал и вернул с утра Джениш. Хозяин равнодушно следил за его рукой.

– Не проходит – подождите, – посоветовал он. – Может, оно и отрава, но не навсегда. Недавно один дурак неразбавленной хлебнул, и то выправился. Ну, одичал немного, половили его декаду по задворкам. Но прошло же. Зачем вам знать, что там намешано? Время лечит все.

Деньги у Илана закончились, но хозяин к ним не притронулся и больше на монеты не смотрел, хотя кучка получилась лар на семьдесят, если не побольше.

– Колись по-хорошему, дядя, что это за дурь, – снова попробовал нажать Зарен. – Или говори, где купить, мы сами разберемся, как людям помогать.

– По мне, так дурь не у них, а у вас. Зачем вам это надо – помогать людям? Они у вас просили? Они хотели, чтоб им стало хорошо, им стало хорошо. Напомогались уже такие как вы – ни торговли, ни работы, ни морских походов, ни добычи, ни пенсии, ничего. Идите прочь из порта, не мешайте жить. Весь мир дерьмо, все люди дикари. Мы с этим сами разберемся, вас не спросим!

– Да затем нам это надо, – потерял терпение Илан, – что вы всю жизнь грозитесь разобраться, но не можете, потому что о других не думаете! Вы даже сами о себе не думаете! Вы элементарно не в состоянии мыслить о проблеме заранее, а не в кульминационные моменты вселенских катаклизмов! – Тут Зарен слегка толкнул Илана под руку, и тот осознал, что, судя по остекленевшим глазам кабатчика, говорить надо не длинными словами ученых заклинаний, а как-то попроще и поубедительней: – Это не я без спроса лезу в чужую жизнь, это вам непонятно, что в Арденне таргский император, и ему уже выпустили под копыта золотой кареты ваших дикарей в дерьме, и, если они разбегутся еще шире, с полосой прибоя сравняют не только порт, а всю Арденну, а нам с тобой, дядя, и так жить непросто!.. Я непонятно объясняю? Ты нормально слышишь меня, дядя?..

Кабатчик вздрогнул.

– Нет, ну... про клизму-то я понял... – пробормотал он. Все-таки посмотрел на монеты. – Чай мы не дикие, военные моряки, и в докторском деле соображаем чутка... А что, серьезно дураков понабежало? Этой же дури мало, она же дорогая, только для своих. Я-то ее у себя не держу, зачем оно мне надо -- душу наизнанку выворачивать...

Из кабака они с Зареном выходили с рецептом. Очень приблизительным, но все-таки определенным и более читаемым, чем выдает обычно доктор Арайна. В этом рецепте присутствовали и споровая дичка, и желтый брахидский яд. Хитрость заключалась в том, чтобы намутить такое колобродиво не в простое вино, в котором все прокиснет и завоняет, а в крепленое или, еще лучше, в водку. Эффект будет душевный. Илан уже видел эти эффекты – человек становится открытым, честным и вообще самим собой, без шелухи и всяческих слоев. Он скажет правду, поделится секретами, раскроет душу нараспашку. Широко пользуют это зелье откровенности пираты и контрабандисты, чтобы в своей нечестной среде проверять честность сделки. Ну, или узнавать еще какие тайны, которыми с ними не торопятся делиться. Обычным людям-то оно без надобности. Разве что по порту конфискуют все другие зелья, дарующие радость и забвение забот, а вчерашний пожар залить чем-то крайне необходимо.