* * *

Что в это время происходит в Хофрском посольстве и что произойдет, когда они всей крылатой стаей пожалуют с новостями, Илан не мог представить даже приблизительно. Пытался анализировать по пути, благо крылатые напрямую его не отвлекали. Они "разговаривали" между собой во внутреннем пространстве, молча. Куб был в руках Рыжего, на которого, как всегда в такой момент, напало многословие. Илан намеренно держался позади, но его задевало обрывками мыслей, фоном созданных в кубе образов.

Эти двое были почти заодно, хотя и спорили. О небе, о связи небесных дел с земными и наоборот. Из того, что понимал Илан – Рыжий в самом деле старается держаться вне политики и отстаивать интересы крылатых, а больше ничьи. Он не утаивает политические секреты, он действительно не знает их – в кубе можно отмолчаться и недосказать, но, если начал давать информацию, будет заметно, когда соврешь. Поэтому Рыжий честен. Все, что интересует посланника Мараара – небо, полеты, машины. И еще доказать своим, осудившим его на изгнание, что это они дураки, а он – не только везучий, но еще и умный, и смелый, и действительно был прав. Административная и политическая возня ему противны, необходимость связанного с торговой и дипломатической работой пустословия выводит из себя. В бумажной пачкотне и пугливом соблюдении традиций, если уж быть до конца откровенным, нет ничего необходимого – сплошные запреты, цепи, кандалы, приковавшие небесного обитателя к грунту. Летать можно и нужно, небо открыто. Летать – прекрасно, это свобода, это величие, это когда ты не человек с устало опущенными крыльями, а почти ангел. Даже почти бог. Государь временами соглашался, но был за то, чтобы каждый летал над своей территорией, небо следует поделить, как было раньше, определиться, договориться и впредь не нарушать границ.

Илан, когда возмущение Рыжего выплескивалось особенно ярко, недоумевал, как такого фанатичного летуна, дай которому волю, он улетит в зенит и не захочет возвращаться, отправили в Арденну командовать посольством. Для Рыжего должность посланника подлинная ссылка. На таком месте он не администратор и не политик – фикция. Все равно что Илана посадить в госпитале на должность казначея – он исстрадается весь от такого наказания, но дел никаких не сделает. А шпионская сеть Хофры сработала слабовато и с опозданием. Они сконцентрировали интерес на Ишуллане и других ходжерских островах, где зафиксировали всплеск технического прогресса. В то время, как император в Арденне, и кир Хагиннор тоже. Сюда поступают наукоемкие и технические грузы, сопутствующие книги, учебники, в том числе, и какие дела здесь готовятся, даже Илану лучше не знать, не то что Рыжему...

Илан понимал, что два крылатых уже нашли точки соприкосновения и начинают опираться друг на друга, отчего становятся увереннее не только в себе, но и в Илане. И чем больше в них уверенности, тем больше Илана трясет. Момент, когда принятие решения будет за ним и только за ним, близок. Как они справляются с летной нагрузкой, чего это стоит крылатым, сколько жизни из них пьет, он не знал, зато объем и сложность собственной предстоящей работы уже понимал хорошо. И меру ответственности тоже. В кубе он прошел схему в разных вариантах, у него начало получаться держать внимание на нескольких манипуляциях одновременно, но воображаемый пациент в учебном материале умирает, чтобы вновь оказаться живым на операционном столе и дать практиканту новую попытку. В отличие от пациента настоящего. В реальном пространстве попытка будет только одна. Поэтому каждое свободное мгновение сейчас Илан тратил на работу: повторял у уме схему, и повторял, и повторял, иногда поворачивая ситуацию под другим углом, перебирая последовательности и ветвления. Запомнил он хорошо. Но знание еще не равно умению.

Илан все равно не ощущал никакой определенности ни в чем. Единственная известная ему непреложная истина – "заранее нарезанные бинты обязательно окажутся короткими". Она применима в жизни к любым предварительным расчетам. Поэтому прикидывать что-то наперед имеет мало смысла, действовать надо по обстоятельствам. И не задерживаться, потому что обстоятельства осложняются с каждой следующей стражей.

В воздухе висела беда, Илан чувствовал ее, словно фон от куба, шум чужих мыслей, давящий в спину взгляд Черного Человека. Сказочный избранный принц или такой же сказочный проклятый изгой чувствует беду кожей и душой. А другие не чувствуют, слепы и глухи. Единственная слышимая в беседе крылатых тревога – небольшие опасения Рыжего насчет правил. Рыжий рецидивист, он опять нарушает законы и установления, на этот раз уже не по мелочи, а разом все и на весь размах крыльев, бросившись в бездну с головой. Но ведь так можно, уговаривает себя он. Крылатое братство – союз важнее и крепче кланового, кровного и родового. А государь вообще не сомневается ни в чем. Насчет не боится, Илан не стал бы утверждать. Боится, но убеждает себя, что нет. Он уверенный в себе человек. Может быть, слишком уверенный. Не любит чужого превосходства. Считает, что справится с любой ситуацией, потому что он, именно он, умный и умелый. Непроходящий восторг Рыжего насчет неба ему кажется немного детским. А вот тоска – два года ссылки невозможно много, Рыжий не выдержит столько – вполне понятной. Он тоже летает, он знает, как это.

В разговоры о полетах Илан не вмешивался, ему ничего в них не было понятно, за исключением общего ахового состояния несколько раз сбитой и восстановленной из руин техники, с помощью которой еще умудряются кому-то чем-то угрожать. Небо, навигация, перенастройка дряхлого летучего железа, которое с рождения-то дуб дубом, а за тысячу лет бессистемной эксплуатации его раздолбали вконец... Наверное, воздушный флот Хофры чем-то напоминал "Орел" и "Гром" – те тоже не разваливаются только потому, что их заплаты хорошенько обгадили клейким дерьмом чайки.

Ветер дул с моря, холодный и сырой, Рыжий мерз в чужой одежде, все время менял руку, под которой держал куб, ладонь, прижатая снизу для "разговора", застывала и теряла чувствительность, от промозглой погоды северные рукава не спасали. А государь был бледен, не выспался, неизвестно, поел ли, по упертому состоянию и нежеланию позволить взять себя под локоть не нравился Илану, и, от того, что Илан всех подгоняет, самому ему было тяжко.

Дурацкая ситуация: нельзя торопиться, нельзя отставать, нужно все делать вовремя. Но когда это -- вовремя -- у всех представления разные.

И вообще Илан опасался, что все опять пойдет по-ардански, сейчас кто-нибудь, вместо касающейся края сознания фразы: "Схему распределения внимания, когда железо плывет и начинает раскачивать показатели, можно сократить..." -- или: "Не знаю, как точно показывает горевшая трижды система без самодиагностики", – вдруг сядет на землю и объявит: "Ой, все, я больше не могу".

Поэтому когда они добрались до посольства, столкнулись там с суетящимся в нетерпении Обмороком, а тот велел быстро освободить верхнюю столовую, где крылатые попадали на стулья и были обнесены горячим супом и подогретым вином, чтобы никто не простудился, Илан отчасти выдохнул. Отчасти – потому, что Палач с утра отбыл в карантин, и до сих пор не появился. А по городу непредсказуемо разъезжает недогосударь Неподарок, каждую сотую меняющий направление оттого, что у него чешется спина и они с Намуром бесят друг друга. Судейскую и две соседние улицы ближе к порту четверть стражи назад перекрывали, но по ним так никто и не проехал, чего дальше ждать от Неподарка – неизвестно.

В посольстве пахло едой. Вкусной, хорошо сдобренной дорогими южными специями едой. Готовым горячим обедом. Без Палача дело переговоров встало. Государь после вина прилег в столовой на большой посудный сундук и задремал, а Рыжий затеял переодеваться – за столом он сразу попал северными рукавами в суп, потому что северные рукава специально созданы, чтобы ими удобнее было попадать в суп, и больше ни для чего полезного. Особенно если ты слеп и в свой суп чужими глазами не смотришь.

У Обморока горела нетерпячка, Илан видел, что это глупо, поймал Обморока на лестнице, на два удара сердца прижал за плечо к стенке и сказал: "Не суетись, всему свое время. Я обещал награду. Сделаешь – будет". Но сам от него заразился внутренней дрожью. Обморок стал перебегать от окна к окну и с чердака в подвал немного медленнее. Илан поймал себя на желании бегать с ним и, чтобы отвязаться от заразы нетерпения и избавиться от позывов спешить, толкать, решать и делать хоть что-нибудь, пошел перевязывать раненых и утешать болезных. Не зря же он тащил с собой медицинскую сумку. Так ощущение зря потерянного времени можно было притупить.

Второй из старших офицеров "Грома" ночью нашелся в портовом кабаке, полураздетый и в доску пьяный – выкупался в ледяной воде, боялся, что приболел портовой лихорадкой и лечился по системе Джениша, не просыхая. Сейчас ему тоже было скверно, а доктор Зарен ушел вместе с Палачом.

Из того, что хофрский доктор не спешит облегчить высшим офицерам страдания, Илан заключил – именно они силой вынуждали его дорезать Палача на операционном столе, они же сломали Зарену ребро. Сам Илан не знал, как повел бы себя на месте Зарена, стал бы помогать, или бросил бы все заботы на прислугу, а выздоровление на самоход. В конце концов, ничего смертельного, просто без помощи все будет чуть мучительнее и немного дольше. Но гнал эти мысли из головы. Да, каждый человек, если только он не болен душевно, несет ответственность за совершенные поступки. Может выбирать, совершать зло или не совершать, поддаваться давлению или сделать как Зарен – отказаться выполнять противоречащие совести приказы. Но может и считать себя добрым, мудрым, справедливым, действующим во благо и во имя высших целей добра. Не судить их, и еще раз не судить. Помогаешь, доктор, – просто помогай. Прикинься, что хофрский и ходжерский понимаешь с пятого на десятое, уткнись в свою сумку, чтобы не давать комментариев, и работай.

По-настоящему добрый человек это не тот, кто делает добро. Это тот, кто не делает зла.

Время тянулось противно и со скрипом, как рыбья кожа хирургических перчаток. Никакой рыбьей кожей она на самом деле не была. Материал этот, эластичный и крепкий, трубки, пробки и перчатки из него делали на острове Джел. Но все привыкли его называть рыбьей кожей или рыбьей шкурой. Люди привыкают, а привычка – великая сила. В госпитале привыкли к чудесам исцелений, к полостным операциям, к переливанию крови, а где-нибудь в нижнем городе это до сих пор кощунство и колдовство, хотя и там уже к госпиталю начинают привыкать. Крылатые привыкли к тому, что чужими глазами можно видеть, а железные банки вроде куба или воздушных кораблей заставить повиноваться силой воли. Это выглядит как чудеса, на самом деле – привычка. Для Илана это тоже пока что колдовство, но скоро станет обыденностью, он тоже начинает привыкать. И не только привыкать к чудесам, а на них полагаться...

Прошло больше четверти стражи. За большими окнами посольства, закрытыми первоклассным (ишулланским ли? может, назло ходжерской торговле, доставленным с Хофры?) стеклом, в которые вместе с Обмороком Илан иногда посматривал, несколько раз менялось оцепление и перетекала с улицы на улицу толпа, чтобы поглазеть на проезд государя. Основная суматоха шла возле городской тюрьмы и в припортовых кварталах. Палачу наконец удалось преодолеть уличные заслоны, но он вернулся не один.

– Пойдем со мной, – позвал Илана Обморок, – ты нужен. Дядюшке Чаёрину, по-моему, будет нехорошо. Он болен, а вы на него все разом навалились...