* * *

Когда Илан вернулся из дезинфекции, в палате Рыжего никого из крылатых он не нашел. Мышь на выделенном ей месте тоже до сих пор не появилась. За Небесных Посланников Илан не волновался – подойдя на свои положенные пять шагов, он "услышал" их сквозь дверь. Заперлись в распрекрасной удобной уборной напротив малой сестринской. И куб с собой забрали, зашли во внутренне пространство. Заняты оба. Место для переговоров высокопоставленных особ великолепное, запирающееся накрепко – на ключ и внутреннюю щеколду. Но так им удобнее, чем общаться по переписке на ладони. И это прогресс. Государь Аджаннар разрешил подойти к себе близко, дотронуться до себя не руками даже, а мыслями, головой. Значит, счел Рыжего достойным доверия. Может, и не спиной к нему поворачиваться, но боком, встать плечом к плечу, возможно. Нашлись общие темы, общие интересы, может быть, даже общие намерения переломить как-то надвигающуюся на всех угрозу.

Что ж, отлично. В медицинских делах прогресс тоже есть. В сравнении с первыми встречами – огромный. Вначале государь не хотел не то, что лечиться, даже дать себя посмотреть. Сейчас речь идет о выборе места для операции.

Но где же Мышь? Ее, в отличие от крылатых, Илан ни спиной, ни сквозь стены не чувствует, а топотать с цокотом каблучков она больше не может. Куда пропала? В дезинфекции нет, в столовой не встречали, в сестринских пусто, до детского ей не дойти, хотя, с ее дурной головой, могла и поплестись устраивать то, что вчера осталось недоустроенным. Либо к матери, либо к интенданту... Последнее место, куда Илан заглянул – не в поисках Мыши даже, а в общем порядке – послеоперационная. Там Мышь и увидел, подставившую табурет поближе и прилегшую головой на подушку рядом с Черным Человеком.

– Ты что здесь делаешь? – громким шепотом спросил Илан, заходя внутрь.

– Вы все вчера неправильно поняли, доктор, – так же громко прошептала Мышь, приподнимаясь с подушки.

Илан подошел, быстро пробежал пальцами по больному, заглянул под кровать – пульс, дыхание, чувствительность, глубина сна – это терпимо, а диурез недостаточный, нужно бы стимулировать... Но он умыт и перестелен, доктор Наджед сжалился и слегка дописал назначения. В остальном – бросили его все, кроме Илана и Мыши. Пост возле кровати снят, интересоваться состоянием – только расстраиваться, все равно не жилец.

– Я вчера ничего не понимал, и сегодня еще не понимаю, ни правильно, ни неправильно, – тихо проговорил Илан. – Зачем ты позволила увести себя за руку? Неужели не выучила по трущобному опыту, что в жизни встречаются не только хорошие, добрые люди?

– А это хороший человек, просто у него случилась большая беда.

– И?..

– Я обещала ему помочь. Жаль, что все так криво вышло. Это сыщики всем помешали.

– Да уж, – только и сумел сказать Илан. – Ты давно здесь сидишь? Быстро ковыляй к себе и ложись. Чтоб на обходе нас с тобой доктора не ругали.

– Я ждала, что он проснется и со мной поговорит, – созналась Мышь, путаясь в огромной больничной рубахе и халате не по росту, а Илан подхватил ее под локоток, чтоб не упала, помог встать и прилично запахнуть одежду. – Он вчера не все успел досказать. Можно здесь остаться?

– Нет. Пойдем, я отведу тебя на место. Обезболивающее тебе давали? Завтрак приносили? Голова не болит? Тебя не тошнит?..

– Да подождите же, доктор, – слабо попыталась сопротивляться Мышь. – Я нормально. Видите, хожу, я даже бегать уже могу. И на завтрак пойду сама. Но я же обещала...

– Мышь, на общий завтрак тебе пока нельзя, и он уже кончился. Пойдем.

– Тогда помогите вы вместо меня! Вы же можете его разбудить!

Илан уже вывел шаркающую и едва волочащую ноги Мышь за дверь. Считать, что даже бегать может, она, конечно, право имеет, но действительности ее представления не соответствуют. Илан развернул Мышь, прислонил к стене и посмотрел в лицо.

– То-то я гляжу, ты вчера за ним шла, как привязанная. А ты, значит, помогала. Преступнику. От полиции уйти. А он тебя чуть не зарезал. Я думал, ты мне скажешь про вчерашнее "имела я под хвост такие приключения"...

– Все было не так. Вы ничего не поняли! Ни вы, ни ваши друзья из префектуры!

Илан перевел дыхание, чтобы не сказать вслух случайно, что он понял, что не понял, и что должна бы понимать Мышь, не будь она такой дурой. Вчерашний вечер, таз пропитанных кровью салфеток, свинцово-темная, вязкая субстанция протеза, с тугим сопротивлением собирающаяся в капли, в пленку, в слои, с трудом занимающая правильное место внутри Мыши, все еще стояли перед глазами. И помнилась головная боль со звоном в ушах, которых Илану это стоило. Такая работа не дается легко, это не пробовать готовые схемы на учебном материале. Совсем другое. Огромное напряжение воли. Держать и делать руками – намного проще, чем умом.

– Вы же пошли помогать дяде Адару, когда он вам меч к шее приставил, – напомнила Мышь, которой выражение лица Илана не понравилось. – Все же было понарошку. И кончилось хорошо, не опасно... У меня почти ничего не болит!

– Никогда не бери с меня пример, – нечеловеческим усилием подавив в себе букет мышиных злых ругательств, проговорил Илан и развернул Мышь в сторону женской палаты. – Я это я. А ты это ты. В постель, и быстро! И скажешь потом огромное спасибо доктору Гагалу за то, что вчера не дал тебе подохнуть.

– Но я обещала!..

– Что именно ты обещала?

– Поговорить с вами, – затараторила Мышь слабым голоском, – сказать, что он передумал, только выкупить вы с доктором Наджедом должны не его, потому что его не можете, его по закону нельзя продавать. А кого – он не успел сказать. Он раб, у него хозяйка наделала долгов, в Бархадаре у нее арестовали имущество, ей нужно за два месяца расплатиться, иначе арестованное продадут с торгов... – и задохнулась, прижав лапки к заклеенному пластырем шву.

Илан тоже приложил поверх ее руки свою ладонь. Он чувствовал протез. И что тот стоит, как надо, хоть и получился грубоватым по технике, чувствовал. Ни переделывать, ни корректировать не нужно.

– Я тебя понял, Мышь, – сказал Илан. – Я все понял, и знаю, про кого речь. Успокойся и иди, ложись. И будь добра, до завтра вставай только на горшок.

Отведя Мышь на место, он вернулся в коридор и прислонился спиной к стене возле фельдшерского поста. Остановился подумать.

Что ж, теперь и ему выставлен срок.

Несколько дней в запасе у Палача. Несколько лет у государя. Меньше двух месяцев у Илана, потому что отсчет начался не сегодня, а в Бархадар еще нужно добраться. В остальном – история повторяется. Это почти то же самое, о чем говорил ему Черный Адмирал. Лучше заранее предсказывать глубину потока крови на улицах – до подошв, до лодыжек или до колен – если власть захватят твои противники. Черный Адмирал не убивал врагов, он спасал своих детей. Так, по крайней мере, в его глазах это выглядело. И детей он тоже не выбрасывал, не прогонял, не дарил. Он выводил их из-под удара в сомнительные моменты собственной карьеры и политической ситуации. Спасал от заговора, от бунта черни, от смены власти, даже одних детей от других. Мало кого спас, потому что методы были негодные, но он старался.

Выжить в тростниках на Болоте без имени и без помощи у Илана действительно было больше шансов, чем в царском дворце во время мятежа со свержением и переворотом власти. Одно цеплялось за другое, связывалось, наматывалось, становилось замкнутым, больным, порочным кругом, а затем – кровавым колесом. Когда все, включая тех, кто свергал адмирала, хотели добра, а получалось законченное зверство. Как не идти этим путем? Что делать? Не желать добра?..

И, когда Илан внутри себя докопался до состояния "так плохо, что впору идти и для поправки настроения читать журнал учета смертей в приемном покое", в отделение вломился Намур. Именно вломился, с треском и грохотом распахнув дверь со стороны промежутка. Советник размахивал руками и был вне себя от ярости. Он пришел через главный вход, дезинфекция в таком виде его бы сквозь себя не пропустила: в коротком кафтане для верховой езды, в плаще, забрызганном грязью и при шпорах. В крепко сжатом кулаке советник держал растрепанную пачку бумаг с торчащими в разные стороны хвостами печатей о регистрации в государственных службах. Печати, судя по темным цветам шнуров и сургуча, были судейские.

– Где?! – вопросил советник, потрясая измятой бумагой. – Где государь?!

В уборной, – Илан указал направление. – Пожалуйста, не кричите.

Намур рванул вперед, но через пять шагов остановился. Ломиться с грохотом к государю в уборную, наверное, можно было бы в случае мировой катастрофы, но события, приведшие советника сначала в бешенство, а потом в госпиталь, до катастрофы чуть-чуть, всего на какой-то волосок не дотягивали. Намур последний раз махнул бумагами и замер, опустив руки.

– Что опять случилось? – спросил Илан.

Намур вместо ответа сунул ему ворох документов. Илан забрал их из побелевших, судорожно скрюченных пальцев, перевернул два верхних, пробежал взглядом кратко по остальным, просмотрев заглавия. Прошения о помиловании. На каждое ярко-красно шлепнуты две печати – продолговатая "Удовлетворить" и круглая малая государственная, личная печать императора, которой он подтверждает наложенную резолюцию. Припечатаны второпях, потому что куда попало. Где внизу документа, где сверху, где сбоку, а где и на сам текст прошения, посередине.

– Неподарок? – спросил Илан, улыбнувшись. – А что вы беспокоитесь? Их еще нужно подписать.

Намур ткнул рукой в сторону уборной – то ли бумагам именно туда по адресу, то ли надо отдать государю лично в руки и пусть делает с этим, что хочет, раз послал вместо себя шута на церемонии. Потом витиевато и негромко, но очень грубо изложил, что он об этом думает, и что, в особо извращенной и циничной форме, сделает с Аримом-двойником, когда тот снимет царские одежды и государем считаться перестанет. Документы попали Неподарку в руки по недосмотру судейских чиновников, перебиравших в префектуре старые дела, до печатей он дотянулся, потому что знал, где лежали, а уж потом остановить его не было возможности – дело происходило на людях.

– А где он сам? – поинтересовался Илан.

Намур, отбесившись и отругавшись, продышался и уже мог разговаривать человеческим языком.

– В городских трущобах, – сказал он. – Отцы города проложили ему маршрут по специально украшенным, помытым, проверенным улицам, чтобы показать красоту и богатство города, но этот паразит велел с Судной площади свернуть в порт и через работорговый рынок поперся на Площадь Нищих и в нижние кварталы по колено в грязи. Если вечером городской совет в полном составе совершит самоубийство, оно будет на его совести. Государь должен щадить чувства подданных и соблюдать приличия, знает ли он об истинном положении вещей или не знает, трудные вопросы решаются не так...

Илан подумал, что за Неподарка горд, хоть это и по-государственному принципу цельного мышления неправильно.

– Ну, вы поберегите членов городского совета, придумайте что-нибудь, – предложил он Намуру. Рекомендация эта, правда, выглядела слегка издевательски.

– А с этим мне что делать? – тот показал на прошения о помиловании. – Государь половину никогда не подпишет! Это не те, кого забыли в тюрьме по недосмотру, это настоящие преступники – разбойники, насильники, убийцы.

– Я спрошу у государя, что с этим делать. – Илан прижал бумаги к себе. – Мы решим. Вернитесь к подопечному, вдруг он еще что-нибудь начудит.

– Надеюсь на вас! – воскликнул Намур, закашлялся, схватил рукой больное горло, и так резко повернулся, что зацепился шпорой за шпору и чуть не упал.

– Советник! – окликнул Илан Намура, когда тот был уже в дверях.

Тот обернулся.

– Что будет с "Громом"? Ему прибыла помощь?

– А что с ним может быть? Договариваются, как перегрузить товар из трюмов "Грома" на военный корабль, "Орлу" продлили разрешение торчать на рейде до полуночи. Сражаются с вашим карантином и ищут транспорт. Сам "Гром" теперь в гостях надолго, к нему в порту полно претензий.

Покидал отделение Намур уже намного спокойнее и осторожнее, чем врывался внутрь. И дверями не хлопал.

Вот так, значит, с "Громом", думал Илан. Теперь уже и на голубей по уху. Сведения о бунте и опасный груз попадут на Хофру вовремя и наверняка. Лучше бы господину Чаёрину поторопиться на встречу с крылатыми в госпиталь. А если нет, Илан сам отправится в посольство и поторопит. Из мысли "как же вы утомили, дайте уже мне хоть какое-нибудь оружие, и я сам, своими руками все это вам закончу" у него выросло решение. Он знал, что сделает. И знал, что та часть хофрского клана Белых, которая сегодня в посольстве взяла верх, и которая против войны, с ним согласится.

Илан еще раз посмотрел на как попало сложенные листы прошений, свернул их в трубку и пошел стучать в уборную. У него остались вопросы по законодательству в той области, которая не относилась к уголовному праву – по рабовладению. Знатока законов Аранзара нет, значит, кроме государя, спросить не у кого.

Мешать крылатым договариваться Илан в виду не имел. Его молча впустили в импровизированный зал переговоров. Внутри было накурено и холодно – ставни на обоих окнах настежь. Переговорщики сидят на разных подоконниках. Одному нужно курить, чтобы думать, другой не любит дыма от морской травы. Но это, кажется, единственное, в чем они не сошлись. А, может, открыли ставни, потому что высматривают господина Чаёрина. Одной на двоих парой глаз. Илан теперь понимал, что Рыжий умеет видеть не только не глазами, но еще и не своими глазами. Особенно, если рядом куб. А уборная окнами смотрит прямо на посольство.

– Вы здесь надолго, господа Небесные? – осторожно поинтересовался Илан, потому что на него так и продолжали молча глядеть. Эти двое способны не только посмотреть без глаз, но и поговорить без слов. Предлагают ему включиться в безмолвный разговор. Илан к такому не привык, покачал головой: – Может, вам лучше подняться в мой кабинет?

И сразу понял: нет, не лучше, там окна во двор, не будет видно, когда посольство, "Гром", новоприбывший военный конвой или все вместе возгорятся от чрезмерного накала страстей.

– Давайте словами и голосом. Пожалуйста, – попросил Илан. – Я понимаю, что посланник Мараару это затруднительно, но я еще не пришел в себя после сложной ночи.

– Господин Мараар спрашивает, куда опять помчался его ученик, – произнес государь и остановился взглядом на бумагах, которые у Илана были в руках. – А это что?

– Недоразумение, – Илан протянул ему документы. – Ученик вернулся, не выполнив задания, и помчался переделывать заново. А это советник Намур принес две сотых назад. Велел передать, что императорский кортеж свернул на работорговый рынок и в самые нижние трущобы за Городом Нищих.

Рыжий задумчиво выпустил кольцо дыма и отвернулся к городу.

– А-а, – протянул государь почти рассеянно, мельком глянул в бумаги и положил их на широкий подоконник рядом с собой. – Ну, пусть прогуляются.

Касалось это, видимо, всех. И ученика, и кортежа. Илану давали понять, что дела, которые государь обсуждает с Рыжим, намного важнее и шире дел Арденны и, может быть, всей империи с Хофрой вместе взятых. Но обговаривать их нужно не при Илане. Даже если разговора никто не слышит.

– Что ты хотел узнать? – поторопил его государь.

– Я правильно понимаю, что в законодательстве по рабовладению у нас либо путаница, либо дыра? Не оговорено, что делать, когда раб, родившийся от господина, сам является неотчуждаемым имуществом, но у него есть собственное имущество – его дети. Самого раба хозяин продать права не имеет, но его детей, своих внуков, – про это ничего в законе нет, – владельцы могут продавать, ибо напрямую не запрещено.

Государь задумался.

– Если дети признаны и записаны на отца, а их отец раб – верно, это никак не регулируется. Свободу внуки хозяина получат с освобождением отца, неважно, по какой причине тот ее получит. Отец станет свободен, и его дети тоже.

– Этим положением стоит заняться, – покачал головой Илан. – Криво построено. Хозяева не продают детей, но могут торговать собственными внуками.

– Я этим занимаюсь. И потом займусь. Если выкарабкаться удастся.

Илан поймал в последней фразе упрек в свой адрес. И еще от него ждали, чтобы он ушел. Рыжему было более-менее все равно, а государь начинал выдавливать Илана из занятого ими пятишагового пространства. Куб, поставленный прямо на пол, на равном расстоянии от крылатых, был от их осязаемых мыслей, эмоций, намерений почти горячим. В руках долго не удержишь, станет больно.

– Последний вопрос, – продолжил Илан, делая вид, что нетерпения и давления не замечает. – Если хозяйский сын, находящийся в рабстве и имеющий записанных на него детей, умрет прежде своего хозяина, что будет с его детьми?

– Тут как раз все просто. Они в наследство получают его свободу, а от старшего родственника либо компенсацию, либо опекунство. Если они уходят из семьи и не достигли установленного для самостоятельных решений возраста, кто-то третий должен взять на себя обязательство их воспитывать, пока они не встанут на ноги. Надеюсь, Намур не убил Арима, а у того нет десятка детишек у меня на Ходжере? Почему вдруг такие вопросы?

– Нужно помочь одному человеку, – повел головой Илан. – Не обращайте внимания, господа. Здесь госпиталь, сюда со всякими печалями приходят. – И кивнул на куб, переводя тему: – Если будете возвращать в отделение, ополосните. Там стерильность, а здесь уборная.

И ушел. А за ним снова заперли дверь.

* * *