* * *

– С кем ты разговариваешь?

На пороге палаты стоял Аранзар.

– Зайди, – попросил Илан, и тот бочком прошел вдоль стены и спиной привалился к ней шагах в пяти от кровати больного.

Илан еще раз проверил Черного Человека. Спит, видит солнце над своим Бархадаром, не услышит разговора.

– Сам с собой, – тихо сказал Илан. – Есть такая привычка – уговаривать больных не болеть.

– Это... он?

– Если я тебя правильно понимаю – он.

– Когда уговоришь? Когда мне вернуться?

– Никогда. Арестовать и допросить его все равно не выйдет.

– В каком это смысле?

– В таком, что ждать чего-то бесполезно.

– Что ты с ним сделал?

– Я? – удивился Илан. – По-твоему, упасть через перила лестницы на каменный пол и сломать шею, недостаточно, чтобы арестовывать человека было бессмысленно? Я просто присматриваю. Такая работа.

– А девочка твоя где? Что с ней?

– Девочка спит, с ей все хорошо. Живая девочка, поправится быстро. – Илан внимательно посмотрел на инспектора. – Если ты думаешь, что я тут мщу за Мышь, ты ошибаешься. Мыши он не повредил.

– А разве сломавшие шею не убиваются сразу насмерть?

– Смотря, как сломать. И где. Мы в госпитале, не помнишь? Тут бывает по-другому. Впрочем, все равно ничего хорошего.

– Будешь его лечить?

Илан покачал головой.

– Сожалею. Я такое не лечу, – сказал он. – Выше моих возможностей. А доктор Наджед отказался.

– Почему?

– Риск превышает вероятную пользу. Не хочет на операции добить. Он не палач.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Я тоже не палач. Слежу за лекарствами. Человеку не должно быть больно.

Аранзар недобро сощурился в полутьме.

– Это не человек, это преступник, – процедил сквозь зубы он. – Нашел, кого жалеть! Он – зло.

– Не уподобляйся сам, – попросил Илан. – Для меня это пациент. Больной. И я не верю в зло без причины, в зло ради зла. Так не бывает.

– И в своего отца, значит, не веришь? – усмехнулся инспектор. – Даже в то, как он убивал и выбрасывал собственных детей?..

Илан стоял неподвижно. Почему-то не хотелось показывать старшему инспектору, что разговоры про отца и судьбу его детей – слабое место. За сегодня, правда, это место уже онемело, так часто на него нажимали.

– Тебе это трудно понять, но и у моего отца были причины делать то, что он делал. Не берусь судить, за что он убивал, но, если бы меня не выбросили и не лишили имени, я бы с тобой сейчас здесь не разговаривал. Во время мятежа меня разорвала бы толпа, громившая адмиральский дворец. Так что я на него не жалуюсь.

– Возможно, – кивнул Аранзар. – Охотно верю, что тебе не на что жаловаться, раз ты выжил. Тебе вообще повезло. На фоне очень черного легко быть белым. Ты же идешь по его следам. Он всех уничтожал, а ты всех спасаешь. Назло человеческой правде и назло мне. Я потратил два месяца на охоту за этой вот сволочью. Загнал. Поймал. Почти доказал. И тут ты. Сказать: "Отдай мне мою добычу!" – я не могу. Еще немного, и ты станешь кумиром не только для всего города, но и для меня, потерянный принц. Такой способности всех прощать и оправдывать, я не видел даже у северных монахов.

– Ты злишься на себя, а не на потерянного принца, господин старший инспектор, – ровным голосом произнес Илан. Для него спокойно работать под чьи-то глупые вопросы, сквозь слезы, горе, возмущение – давно уже привычка. – Я не вмешивался в твое расследование, не вмешивайся и ты в дела госпиталя. Этот человек парализован, не может даже говорить.

– Но он жив?

– Пока жив.

– Скажи определенно. Пока жив или почти мертв? Если почти мертв, я, может быть, немного успокоюсь.

– Пойдем, – Илан шагнул от постели Черного Человека и жестко взял Аранзара под руку. – Объясню, но не здесь.

– Он может нас услышать? – Аранзар оглядывался на привязанное к кровати тело, не хотел уходить.

Илан вывел, почти вытолкал настырного инспектора в коридор.

– Рассуждать над живым человеком, когда он умрет, неэтично, – сказал Аранзару.

– А он умрет?

– Скорее всего, да.

– Не приходя в сознание?

– Да.

– Допросить его не получится?

Илан промолчал.

– Отдай мне его одежду и все, что у него с собой было, – принял решение Аранзар.

– Пойдем, поищем, – согласился Илан.

Черную одежду, скомканную, частично разрезанную перед операцией, они нашли в коробе у двери предоперационной между чьими-то вшивыми тряпками и робой Мыши. Илан взял короб за ручку и занес внутрь. В рабочих помещениях было тихо, пусто, одежду с вешалок и пола разобрали, операции закончились. Гагал ушел отдохнуть до новых поступлений, а убираться персонал не спешит – ближе к утру. Спасибо, перезаправлена и зажжена на всякий случай лампа над раковиной.

Инспектор высыпал содержимое короба на пол, переворошил, вывернул карман за пазухой, прощупал пояс, осмотрел кошелек, рукава. В кошельке нашел три серебряных колечка – два детских и одно размером побольше. За пазухой – свернутую бумажку. Ту самую, из подпольной типографии, про потерянного принца. Больше ничего. Про пузырек с желтым ядом Илан молчал. Пока не известны убийства с помощью брахидского зелья, содержимое пузырька лекарство, а не улика.

Аранзар поднес бумажку к лампе и прочитал. Кажется, даже дважды. Положил за пазуху себе, колечки вернул в кошелек и бросил в корзину. А Илан подумал, что, потерянным принцем из этой сказки мог представлять себя не только сын царевны, но и сын рабыни.

Инспектор вздохнул и опустился на скамью, где недавно Илан разговаривал с государем. Наклонился вперед, обхватив себя руками, опустил голову.

– И что теперь делать? – сказал он.

– Ты меня спрашиваешь? – удивился Илан.

– Нет, рассуждаю вслух. – Тон инспектора изменился; из энергичного и не очень-то дружелюбного превратился в усталый и почти безразличный.

– Не срастается с доказательствами на три смертных приговора?

– Срослось бы, если б я мог задать всего два вопроса и провести очную ставку.

– С типографией?

Аранзар снизу вверх посмотрел на Илана взглядом, означавшим: "Слишком много знаешь!"

– Иди отдыхать, – сказал Илан, садясь рядом. – Глубокая ночь.

– Его точно нельзя допросить?

– Ты слово "никогда" понимаешь?

– Дурацкий день, – произнес Аранзар. – Самый идиотский за всю мою жизнь.

– Обычный день. По теории Джениша, если подождать и ничего не делать, зло губит себя само. Раз этот человек правда виноват, смертный приговор он обеспечил себе самостоятелно. Всё справедливо. Если не понимаешь этого – просто подожди.

– Но я-то охотился за преступником, а не за справедливостью!

"Нет, друг мой, ты просто, при всем твоем префектурном опыте, не видел настоящего идиотизма", – хотел было сказать Илан, но в коридоре раздался грохот каталки, откинулись настежь двери, чтобы пропустить ее в операционную, а к раковине подбежал Гагал и пояснил новое поступление:

– Пришел в приемник с ножом и надрезанным горлом, на, говорит, дорежь меня, а то я сам не достаю! Доктор Илан, не хочешь мне помочь? Поможешь? Отлично. Мы его немножечко связали, так что спереди к нему не подходи, чтобы он плюнуть не мог...

* * *

Илан заперся на щеколду в малой сестринской и, хотя всю утреннюю стражу туда ломился каждый, проходивший мимо, до начала первой дневной никого к себе не впускал.

Но, даже закрыв между собой и госпитальными заботами дверь, Илан сначала долго не мог лечь, потом не мог заснуть. При сильной усталости трудно бывает не только переступить начало дня, но трудно его и закончить. Дел в жизни достоверно больше, чем можешь переделать, отцеплять их от себя, словно семена безвременника – хорошо, когда они безнадежные, а если живые?..

Помог на операции, помог с доставкой пациента в другое отделение, пытался поужинать (почти позавтракать, потому что на кухне уже гремела кастрюлями утренняя смена), не чувствуя ни сытости, ни вкуса, проверял больных, перепрятывал куб, напоследок забрал из короба в предоперационной кошелек с колечками. Это последнее и единственное личное, что у Черного Человека было при себе. Какая-то привязка к прошлой жизни, воспоминание о прошлом или напоминание на будущее.

Взял колечки не для следствия и не потому, что пропадут. Так сохраняешь в памяти чьи-нибудь последние слова – передать, если из кто-то родственников спросит, для них это может быть важно. Рассматривая их и просидел те немногие сотые, которые мог бы потратить на отдых.

Все равно оставалось ощущение, будто что-нибудь или кого-нибудь забыл, недодумал и недоделал. Грустно, и глаза не закрываются, перенапряг.

Еще и звуки из уборной для платных – дверь в дверь против сестринской – прекратившись после первого приступа, возобновились и постепенно стали нарастать. А Илан так соскучился и по душевной, и по физической близости...

В конце концов обрыдли все. Настолько, что даже сон не лечил, не возвращал доброту. Все казалось бессмысленным. Работа уходит и пропадает без следа, словно сон в подушку. Результаты есть, но на них не успеваешь посмотреть и порадоваться, потому что каждое мгновение поворачиваться нужно, как на пожаре. Вот так она затягивает – непрерывная суета. В последние дни не суета даже, а суматоха... Илан накрыл голову подушкой и весь остаток ночи терпеливо смотрел чужие сны. Теплые, хорошие, добрые – сны Черного Человека. Наверное, из-за того, что куб спрятал недалеко – под смотровую кушетку, на которой спал. В кубе после разговоров через ладонь остался какой-то след. Не отдохнул из-за этого. Свои, злые сны, были привычнее. От них хотя бы просыпаешься сразу. Они не нежат, не уговаривают поспать еще, они выталкивают из себя пинком.

Но нужно было вставать и отправляться смотреть – Мышь, родственника, государя, крылатых, Неподарка, Намура, Джениша с братом, Аранзара со следствием, состояние кабинета после вчерашних приключений... Хозяйство похлеще мышей и чашек с пещерной плесенью. На половину знаемого мира.

Пьяница с надрезанным горлом, доставшийся в ночь напоследок, оказался отчимом Мыши. Теперь не только у Илана вся семья в сборе в стенах госпиталя, но и у нее тоже. Этот герой пришел просить прощения, никого не нашел и решил зарезаться у всех на глазах. Но смотреть на него ночью тоже никто не захотел, угроз публика не услышала, да и духу не хватило, поэтому получилось так, как получилось, и отправили его пока в дуроловный корпус – проспаться для начала, а там уж посмотреть, умом он поехал, или это дешевая демонстрация во искупление грехов и жертва для налаживания неосмотрительно порванных связей. Вот тоже – для Мыши сюрприз.

Начать обход следовало по тяжести состояния – с родственника. Илан жалел, что ночью не успел расспросить Аранзара про следствие. Во что оно уперлось, каких деталей не хватает? Понятно, что префектура всегда начинает с факта самих преступлений. Инспекторы ищут зло, следуют за злом. Убийство, обман, подлог, подделка бумаг, махинации с финансами. Так в каком месте и что у них не сошлось? У Аранзара есть жертвы, есть орудия убийства, есть подозреваемый. Что потом? Толком не получается их связать?..

Если не хватает доказухи, сам Илан подошел бы с другой стороны. Он поискал бы добро. Ради чего это делалось? Может быть, есть причины?

Илан искал бы не для того, чтобы оправдать Черного Человека. Не для смягчающих приговор обстоятельств, тем более, что приговор уже вынесен и приведен в исполнение кем-то высшим – Единым или Морской Хозяйкой, владычицей судеб военного флота. Обездвиженное и беспомощное, зло как бы и переставало уже быть злом. Не выглядело как зло, ничего не могло сделать. И такой приговор -- он хуже смертного. Даже, может быть, того, который с выматыванием кишок и четвертованием. Смерть от удушья -- очень страшная смерть. Илан сам пробовал так умирать. Его вытащили, еле-еле успели, но он запомнил. Ему повезло тогда, что его собственная история в тот раз не была настолько же безнадежна...

Но должны же и у зла быть основания. Кому, как не сыну Черного Адмирала знать, сколько зла может наворотить человек, желающий света, счастья и добра, но начавший исправление с мира, а не с себя. Эта причина поможет соединить все, на первый взгляд, несоединимое.

Впрочем, Илан в этом деле не следователь, и обещал даже не быть судьей.

На родственнике обход Илана начался, на нем же и закончился. Родственник спал, хотя действие лекарств было на излете. Илан примерно понимал, какие средства и почему Черного Человека не берут и что нужно делать. Но ночные дописки Илана к прикроватному листку доктор Наджед на утреннем обходе нашел и зачеркнул.

Так зачеркнул, что ходжерское самопишущее стило, такое же, как у Илана, прорвало бумагу.

Спасибо, что обошелся без ядовитых возражений. Поскольку переписываться в истории болезни Илан не счел для себя возможным, он решил поговорить, объяснить, настоять на своем.

В кабинете у Наджеда оказался господин Ардарес. Встреча, которую с одной стороны, Илан желал, с другой – к которой не успел приготовиться. Спорить о тактике ведения больного при постороннем, даже относительно близком человеке, было не положено. Поэтому доктор Наджед ограничился строгим взглядом, а Илан с твердостью этот взгляд выдержал: менять собственную позицию он не собирается. Впрочем, Наджед и до Илана выглядел строго – видимо беседа с Ардресом из-за вчерашних событий не складывалась приятно.

Беседовать с самим Ардаресом о торговых делах с Бархадаром и участии в контрактовой ярмарке в присутствии доктора Наджеда тоже было бы неподходящей затеей.

К счастью, с Иланом Ардарес заговорил не о своем рабе, а о госпоже Нардане. Где она, почему ее вчера не привезли домой. Господин Ардарес был недоволен. Господин Ардарес привык, чтобы все в жизни шло не запутанными госпитальными путями, а по его желанию и указке.

– Мы ждем доктора Арайну для объяснений, – ледяным тоном дополнил его недовольство Наджед.

– Доктор Арайна, разумеется, объяснит подробнее, – наклонил голову Илан. – Но я вчера навещал госпожу Нардану в малом корпусе и, насколько понимаю, она каким-то образом нашла доступ к желтому яду, от зависимости к которому ее стараются избавить. Делать ей этого категорически не следовало, у нее случились проблемы с дыханием. Доктор Арайна все сделал правильно. Пока над больной не будет полного контроля, отпускать ее нельзя. Зависимые люди собой не владеют, ими руководит снадобье, под власть которого они попали. Доступ к желтому яду госпоже Нардане следует ограничить, сочетать его с назначенными лекарствами для нее смертельно опасно.

– Но желтый яд не реестровый препарат, его допускается хранить дома и использовать по собственному усмотрению! – попробовал возразить господин Ардарес. – Чем он так опасен?

Илану почудилась в этих словах какая-то неискренность, но от возражения: "Вы же прекрасно знаете, какое это сильное средство, давайте не будем тут корчить невинность и неведение", – он удержался. То, что Нардана торговцу не родная мать, многое объясняет. Например, то, что Ардаресу, по большому счету, плевать на нее. Она его вырастила? Может быть. Но она ему мачеха, а не мать. Возможно, она ему даже мешает. Взрослый дядя, надоело жить под контролем, надоели склоки в семье, расточительность, тяга к дворцовой роскоши и старорежимным порядкам... Мало ли. Он добыл ей одолженный яд в порту, а дозировки доверил ее родному сыну, который ей вроде бы не враг, но которого Арайна на порог отделения не допустил, посчитав, что с покорным госпоже рабом обсуждать строгость по отношению к больной не имеет переспектив.

– Вы единственный владелец вашей торговой кампании, господин Ардарес? У вас есть компаньоны? – вместо разговоров о пристрастиях к сильнодействующим препаратам спросил Илан.

– Какое это имеет отношение... – начал было Наджед, но по вдруг изменившемуся лицу Ардареса понял: имеет.

У господина Ардареса на физиономии резко сменились два настроения: сначала испуг, потом резкое недовольство.

– Вы намекаете, что я сам дал ей яд? – вздернул голову он, гордо выпрямился и, при своем немаленьком росте, посмотрел на Илана сверху вниз. – Вы вчера разнюхивали в порту, не фармацевт ли я. Нет, я не провизор и не фармацевт. Я честный купец! Я не знаю ваших лекарственных взаимодействий. А пузырек с ядом у госпожи Нарданы был всегда, сколько себя помню, и никогда это не приводило к проблемам с дыханием. Так что, если ей было плохо от взаимодействий, то виноват не я, а ваше лечение! Вы неправильно ее лечили, и не от того, за чем к вам обращались!

– Я, господин Ардарес, ничего не вынюхиваю, я собираю анамнез. Волей случая я лечил вашу семью, значит, взял на себя ответственность, и за правильно-неправильно отвечу. Если не верите мне насчет желтого яда, можете расспросить о нем вашего нового соседа – доктора Актара. Он расскажет вам, чем желтый яд опасен, лучше меня. На лечение сюда вашу матушку определили вы сами. Наверняка, у вас были причины. Хорошенько подумайте – чего именно вы хотите. Избавить матушку от пагубной зависимости или оставить все как было, смирившись с тем, что жить с ней рядом вашей семье будет все тяжелее и тяжелее, а она будет вести себя все более странно. Если вы предпочтете потерпеть и заберете ее домой, мы поймем вас. Но выбирайте сами, кто будет отвечать за происходящее не сегодня, а завтра.

За очками Наджеда блеснуло одобрение. Отшить Ардареса административным языком у него самого не получилось, а углубляться в подробности лечения он без Арайны не мог. Торговец вперился в Илана гневным взглядом, но тот чувствовал, что задел Ардареса за живое. Семье с госпожой Нарданой было очень трудно. Семья сейчас, наверное, впервые за много лет вздохнула. Ну, что поделаешь. Стоит только начать лечиться, особенно, если до того долго терпел, – и при обследовании всплывает совсем не то, чего ждешь. Не новая история. Если почтительный сын продолжит сердиться на госпиталь и заберет госпожу Нардану домой, его жена и дети не обрадуются.

– Оставьте матушку хотя бы еще на сутки, – мягким голосом, которым говорил с пациентами, предложил Илан. – Тем более, что ваш раб, который за ней присматривал, вчера неудачно упал с лестницы. Вам об этом сказали?

Господин Ардарес дернул щекой:

– Сбросился через перила верхней галереи. Говорите уж, как есть, я переживу после всех новостей. Он не хотел сюда ехать, суеверно не любит ваш дворец. Приношу извинения за лишнее беспокойство.

– Не спросите, как его состояние?

– Это раб не мой, а госпожи Нарданы. Со своим имуществом пусть разбирается сама, когда придет в разум. У меня нет ни времени, ни денег заниматься еще и этим...

– Денег на лечение не потребуется, – напомнил доктор Наджед. – Госпиталь бесплатен.

– Тем более. Делайте, что считаете нужным! Но завтра я надеюсь на какой-то результат. За госпожу Нардану и внимательное отношение к ней я все-таки внес в вашу кассу деньги!

Господин Ардарес принял решение: он будет жить своей жизнью и хотя бы на время избавится от ответственности за сумасшедшую мачеху и ее суеверных рабов.

– Что за вопросы про торговую кампанию? – поинтересовался Наджед, когда Ардарес откланялся, и шаги его затихли в коридоре.

– Просто хотел знать, кому принадлежат деньги в их семье.

– Половина ему, половина его матери.

– Эта женщина ему не мать. Просто жена его отца. Значит, потому они и наследовали в равных долях, что пасынок не обязан заботиться о мачехе. Но ему, в итоге, пришлось, иначе бы она быстро утопила все торговое дело.

– И что? Думаешь, он хотел ее отравить, чтобы забрать вторую половину себе?

– Думаю, нет. Я слышал, что у госпожи Нарданы больше долгов, чем денег, поэтому забирать там нечего, а смерть совладельца сразу и всерьез обеспокоит кредиторов. Но попытаться отстранить ее от участия, чтобы она перестала брать в долг и тратить на глупости, он мог бы.

– Это не наше с тобой дело. Пусть префектура разбирается.

– Пусть, – согласился Илан.

– Ладно, не в нем вопрос. Зачем ты вчера усыпил моего больного?

– А почему ты его не усыпила?

Пауза. Внимательный взгляд поверх очков.

– Ты хорошо его рассмотрел? Видишь, кто он?

– Раб госпожи Нарданы.

– Это понятно. Ты поразительно осведомлен о жизни в их беспокойном семействе. И, думаю, что неспроста. Ты видишь, кто он, кроме того, что раб?

– Да.

– Значит, понимаешь, что он из наших.

– Из наших в этом городе много кто. Семьей нас это не делает.

– Я надеюсь, что он заговорит.

– И кем станет? Говорящей головой? И то ненадолго...

– Не обязательно.

– Обязательно. Дайте человеку спокойно уйти, не тревожа его ни своими расспросами, ни делами префектуры. Он всю жизнь прожил в рабстве, пусть хоть сейчас побудет свободным. Я не требую, мама. Я прошу. Потому что ониз наших.

Про то, что вчера при транспортировке и обработке на операцию воротника на больного не надели, говорить не стал. Из-за того, что он ударился головой, проверяли его на ригидность затылочных мышц, и это записано в прикроватном листке по первичному осмотру, а при переломе шеи гнуть к груди подбородок очень нежелательно, тоже. И последствия – нарастание неврологических симптомов, переход от небольшой потери чувствительности к полному параличу – ятрогения чистой воды, доломать и досместить все, что недоломано. Может быть, доктор Наджед и сам это понимает. Кто из врачей или другого персонала это делал, спрашивать тоже не стал. Может быть, доктор Наджед и это знает лучше других. Да и вскрытие, действительно, покажет. Можно ли было Черному Человеку помочь? Вряд ли. Отек так или иначе сказался бы на состоянии, просто это произошло бы чуть позже, и у доктора Наджеда действительно могло бы оказаться время на расспросы.

И у префектуры. А Черный Человек из наших...

– Я узнаю, кто он, без его участия. Узнаю и расскажу тебе, обещаю.

"Ну, да. Ждите больше", – в уме. Но доктор Наджед поверил.