* * *
Под нос Илану сунули тряпочку с нашатырем. Он вздрогнул. Потом раздался громкий и преувеличенно бодрый женский голос:
– Доброе утро! Подъем!
Илан чуть приоткрыл один глаз. С трудом вспомнил, где находится. Руки, ноги и спина одеревенели. Темно, на утро ни намека, на доброе – тем более; лампа над раковиной догорела, только из-под двери операционной падает полоска света – внутри идет работа.
Илану почесали голову, потерли висок – правый. Левый был прижат к одежде, сваленной под ним и рядом.
– Знаешь, – говорила Кайя, щипая Илану за мочку уха, – когда человек крепко спит, это хорошо. Когда человека не получается разбудить почти четверть стражи, это уже не совсем хорошо. Скорее, совсем нехорошо...
Она была в белом операционном балахоне, голова плотно повязана платком. Илан отвел от своего лица ее ладонь.
– Наконец-то, – сказала она. – Я уж хотела за кем-нибудь бежать. Под тобой моя одежда, отдай, пожалуйста.
Илан, шевелясь с почти слышимым скрипом, выполнил просьбу, приподнялся. Голова у него пока что прямо не держалась, падала. Он сам стал массировать себе виски, лоб и разминать ладони.
– Переработал? – спросила Кайя, вытаскивая робу из-под Илана. – Ну... бывает. Мы тоже на прошлой декаде трое суток не спали. У меня во фляжке есть спирт с глюкозой, хлебнешь глоточек?
Илан отрицательно мотнул головой. Только спирта поверх его мутного состояния не хватало.
– А, ты же спирт не пьешь, извини, забыла...
Кайя, не развязывая, стащила балахон, одернула нижнюю рубаху, стала причесываться и переодеваться.
– За что твоего Мышонка порезали? – накрыв голову робой, спрашивала она. – Подралась или украла что-нибудь?
– Ни за что, – с трудом выговорил Илан пересохшим горлом. – Случайность. Как она?
– А что ей будет? Моргает, хихикает. Молодец. Хотели в послеоперационную нести, но решили, что можно прямо в палату. Ее же не сильно порезали?.. Хорошо у нее всё.
Кайя поставила ногу на край скамьи, на которой сидел Илан, закинула выше колена подол и стала заново подвязывать чулок. На коленке в темноте светилась дырка.
– Чаю покрепче и с сахаром мне принести можешь? – попросил Илан, отводя глаза и чувствуя, что без дополнительных вливаний он с лавки если и поднимется, то нескоро.
– Слушай, мне надо бежать, я тут кое-кому кое-что обещала, и вот – опаздываю. Но я скажу, чтобы тебя не забыли...
Дверь предоперационной скрипнула, на фоне коридорного тусклого света возник прямой плечистый силуэт. И замер.
– Я знал, что ты отказалась со мной ехать по другой причине, – зло и горько произнес голос Арирана. – Не надо было меня обманывать. На лжи жизнь не построишь, Кайя... А меня ведь предупреждали, чтобы я тебе не верил!..
И дверь с треском захлопнулась.
– Ой, дурак, – сказала Кайя, одернула подол, быстро сунула ноги в подкрадухи и бросилась догонять. Дверь бабахнула еще раз.
Приревновал, что ли, думал Илан. Ладно, разберутся. Надо идти смотреть Мышь. Даже если она в порядке и хихикает, все равно надо. Он наощупь стал выкапывать в общей куче свой кафтан.
Вставал Илан, держась за стену, но после первых пяти шагов ему стало легче. Отчаянно хромая, он выбрался в коридор. Возня, которая происходила на полу между малой сестринской и уборной для персонала, сразу ему не понравилась. Обморок сидел посередине коридора аккурат под лампой, прижимал ладони к нижней половине лица, и между пальцами у него струилась кровь. Кайя, стоя над ним, пыталась ухватить его за голову, повернуть вверх к свету и говорила:
– Покажи! Покажи, я тебе говорю! Зубы же целы? И нос цел, я же не сильно, не должна была сломать...
А Ариран уворачивался и в ответ что-то мычал – робко, виновато и страдальчески. По тому, как окровавленной рукой он пытался обнять Кайю хотя бы за ноги, другой в это время затыкал течь, понятно было и то, что ему хотелось бы жениться на хорошей девушке и спокойно прожить жизнь, но и его самого, и всех доступных девушек вокруг уже занесло куда-то не туда.
– Ты чем его, сестренка? – спросил Илан, склоняясь над страдальцем, из носа которого в три ручья лилась кровь.
– Головой, – мрачно ответила Кайя. – Потому что нечего тут мне...
Чем именно провинился Обморок, она не договорила, но Илан и так догадывался. Действительно приревновал. И не сдержался.
– Не смей обижать мою сестру, – сказал Илан ему строго. – Башку оторву, а сестра тебе еще добавит.
Обморок попытался и Илана обнять за колени.
– Почему мне сразу не сказали, что она высокой крови, что она царская сестра... – хлюпая и гнусавя, бормотал он. – Разве я сам мог догадаться? Разве все было бы так, как вышло? Я бы обратился с предложением от семьи к семье официально... Я же предлагал всерьез!.. Это не я отказался, это старшие клана мне запретили, я же из крылатой семьи, нам же нельзя жениться на некровных. Да был бы я без крыльев, я бы просто сбежал...
– Подожди, ваши кланы, кровные, некровные – это все потом... – перебивал Илан, ощупывая Обмороку разбитый нос и верхнюю челюсть – один зуб у него шатался. – Вставай, пойдем умоемся. Кайя, перекись и тампоны из процедурной неси. Сама ему кровь остановишь?..
Но Обморок, вместо того, чтобы вставать и идти, держал Илана за полу кафтана:
– Я официально прошу у старшего властителя в высочайшей семье разрешения на брак с его сестрой. Я, Ариран, избранный служить Чистому Небу, наследник Крылатых, двадцать первый сын Адагона-властителя, повелителя...
– Разреши ему, – локтем ткнула Илана Кайя, – этих властителей-повелителей до утра нудеть хватит...
– Я подумаю, – вздохнул Илан, посмотрел на дверь малой сестринской, на дверь уборной для платных пациентов, осознал торжественность места и момента и положил Обмороку руку на голову. – А вдруг ты будешь жаловаться, что она дерется?..
Кайя улыбалась: замуж за богатого не в старческом маразме – это же мечта. Бедный Ариран.
– За перекисью! – напомнил ей Илан.
А Ариран совершенно серьезно проговорил:
– Когда мне ждать ответ?
– Как высплюсь, – сказал Илан и взял крылатого под плечо, помогая подняться. – Когда пойму, что происходит. Зачем ты вообще по коридору ночью бродишь? Время спать, а не в женихи проситься.
– У них там разговор. Меня не пускают, – обернулся на дверь своей палаты Обморок и хлюпнул кровавыми соплями.
Туда, где разговаривают, Илан не пошел, тем более, что разговоров сквозь дверь не услышал. Сначала необходим был чай. Подогретый чайник и недопитую дежурным кружку Илан обрел на посту, долил воды и выпил. Чай получился полутеплый, полукрепкий и полусладкий, но лучше, чем ничего. На измеряющей время свече догорала половина второй ночной. Илан через плечо оглядел отделение. Ничего о жизни здесь в последние несколько суток он не знает – хорош руководитель. Пора найти Мышь.
Она лежит в женской, у двери, с самого края. Спит. Тактикой послеоперационного ведения хирургически непоправимых случаев доктор Гагал владеет не хуже Илана. Если после операции Мышь и хихикала, то сейчас ее усыпили надежно и крепко. Гагал не знает, что у Илана получилось сделать чудо, он написал в назначениях всего и много. Илан забрал прикроватный листок на пост – переписать оглушающие лекарства на меньшую волшебность, убавить дозы, убрать капельницы. Приготовленные для Мыши флаконы с тумбочки снял и унес с собой. Куб ей не нужен, он сделал все, что требовалось, дальше обойдемся. Лишние назначения без показаний – путь к осложнениям. Больной должен выздоравливать сам. И, кстати, где куб?..
Развернулся и пошел его искать. В палате рыжих тихо и темно. Приоткрыл дверь – куба нет, обе кровати заняты, под одеялами спят. Но на месте Обморока не Обморок. А, значит, "выгнали" – отговорка. Может быть, и выгнали, но не очень-то хотелось возвращаться. В уборную Илан заглядывать не стал. Плачут там, утешаясь друг об друга, или грешат, снаружи сложно определить, звуки похожи. Ясно одно – эти двое совесть с честью терять не боятся, терпения у них с воробьиный хвост, еще и весна скоро, после зимних штормов воздух сырой и особенный, поэтому разрешения на брак от старшего властителя семьи они не дожидаются, заперлись вдвоем, и им хорошо.
Куб забыт на подоконнике в операционной. У Гагала на столе спонтанный пневмоторакс из легочного, дренажи.
– Мышь поведу я. – Илан подошел к Гагалу со спины. – Не беспокойся. Извини, что я вмешался, переписал ей кое-что. Но дальше я сам, ладно?
Гагал обернулся на мгновение, взгляд у него был сочувствующий:
– Мне очень жаль, – сказал он. – Девченка славная.
– Погоди немного, есть надежда. Небольшая, но есть. Мышь не такая, как все, я в нее верю. У Наджеда что вечером было с этим... упавшим с лестницы?..
– Всё плохо было. Голова – ерунда. А в шею Наджед не полез, сказал – уложить, обезболить, вести консервативно. Понятно же. Паралич при повреждении шеи – история без перспектив. Толку, что пока живой. Отек в мозг поднимется, дня два-три, и всё. Как он так своротился, что шею сломал?
– С самого верха падал, – сказал Илан. – С неровной ступеньки.
– Нам сказали, будто государя испугался. Или императорская охрана поторопила...
– Да не было там государя, – поворот в эту сторону Илану не нравился. – И охрана стояла внизу. Просто лестница такая. Снять ее надо.
– Давно пора, – согласился Гагал.
Илан взял куб. Вариант, куда сейчас с ним пойти, был единственный. В послеоперационную. Дежурного медбрата оттуда послать варить чай и за хлебом на кухню, самому подвинуть табурет к Черному Человеку, поставить куб. В полумраке лицо у родственника мраморно-бледное, заостренное, голова забинтована и прикреплена к спинке кровати, шея в плотном ватном воротнике, катетер, зонд, цистостома... Но дышит сам. Заботливо прикрыт простыней до подбородка, а если слегка откинуть, от ключицы к подмышке разлитой синяк – неудачные попытки попасть в подключичную вену, – несколько подряд, потому что система стоит с другой стороны в яремке. Понятно, почему ругались на операции. В прикроватном листке запись объемов вмешательства и, заодно, объемов невмешательства: что именно Наджед вскрыл, нашел, нащупал и предположил по повреждениям. Голова, шея, нижняя параплегия, верхний парапарез, спинальный шок, переломы, смещение, сдавление, гематома, обнаружено, предполагается, под сомнением и прочее – на три страницы неразборчивым почерком. Для себя записывал, не для других. Понимается с трудом. В целом содержание пространной записи можно трактовать как "вскрытие покажет". В шею Наджед не полез, потому что риск при вмешательстве слишком велик. Из назначений только обезболивающее и седация. Капельниц пока нет, чтобы не залить – неясно, что с почками. Все это не обнадеживает. Ничего не делаем, просто ждем, когда станет хуже, потому что лучше станет очень вряд ли...
– Ну вот зачем все это было... – вслух полушепотом сказал Илан.
Черный Человек открыл глаза. Илан понял – он в сознании. Принимал что-то, может быть, желтый яд, поэтому седативные точно не действуют, обезболивающие – бог весть. Еще одна беда – на несколько суток остаться жить без рук и ног и все это время понимать, что медленно умираешь не самой простой смертью. Чтобы усыпить такого больного, бесконтрольно насиловавшего организм доступными ему медицинскими препаратами, понадобится очень много усыплялок...
В следующий момент Илан забыл и про Мышь, и про якобы раскрытые Аранзаром преступления. Переставил табурет с кубом на другую сторону кровати, ближе к изголовью, чтобы можно было прикрепиться к катетеру, отцепил от пустой капельницы трубку, мысленно подтолкнул куб поработать. Действовал по наитию. Держась одной ладонью за теплую сторону куба, другую прикладывал к местам вероятных повреждений. Воротник и повязки почти не мешали. Подвывих первого шейного, перелом поперечных отростков на шестом, компрессионный перелом седьмого. Куб подсказывает – можно что-нибудь сделать, хотя бы облегчить состояние, избежать немедленной смерти. Почти не поздно, но нужен материал для импланта. Все тот же самый, из потраченной на Мышь колбы. Илан сам не умеет, а если бы попросить Наджеда... Только в кубе нет второй колбы, и не будет. И нет времени ждать, как и с Мышью. Эх, родственник. Знания анатомии тебе не хватило на какой-то ноготь. Если б ты не тронул Мышь...
Илан вздохнул и положил ладонь на лоб больного.
"Дай!" – мысль ударила в Илана, словно ему ткнули пинцетом в оголенный нерв у основания ладони. От неожиданности он отдернул руку. Неподвижно стоял рядом с кроватью почти половину сотой. Уйти не мог из-за медицинских манипуляций – куб проводил коррекцию состояния крови. И держало понимание, что у Черного Человека такие же способности к контакту с кубом, как у него самого. Значит, Илан для пациента сейчас единственная связь с миром. При повреждении нижних шейных бывает затруднена речь, и другим способом даже о том, что больно, ему не сказать.
Через повязку на голове, ватный воротник или при касании тела ниже перелома Илан не ощущал контакта. Вернуть ладонь на лоб Черного Человека ему было сложно. Илан физически чувствовал, как мечется внутри запертое, обездвиженное, немое существо, полностью сознающее себя, свою беспомощность и всё, с собой случившееся, на всю медицинскую глубину. Как честно понимает оно последствия и перспективы, дает себе в этом отчет, но не может смириться. Черный Человек рвался наружу из собственного тела, хотел, чтобы были услышаны безмолвные слова.
Илан решился. Дотронулся еще раз. Только пальцами, чтобы ожог от чужого отчаяния не был таким обширным.
"Дай желтый яд. Дай тот флакон, который у тебя. Насыпь под язык".
Норник стоял в назначениях Наджеда. Соединить его с желтым ядом – вызвать остановку дыхания. Илан понимал.
"Да, да, именно это", – просил Черный Человек, которого не удивило, что его мысли слышат. Наверное, ему казалось, что слова он произносит вслух.
– Не могу, – сказал Илан.
"Идиот".
– Вероятно. Не могу убить.
"Я сам умру через несколько дней от отека мозга, от удушья – мне трудно дышать. Если выживу сейчас, сдохну через два месяца – от пролежней, пневмонии и уросепсиса. Умру обузой для чужих людей, или, еще хуже, для родных. Сделай что-нибудь! Дай!"
Илан колебался. Черный Человек это чувствовал. Осязаемым усилием воли он собрался, остановил панику. Внутренний голос его зазвучали почти спокойно:
"Как твоя девочка? Ты же ее вылечишь?.. Я был осторожен".
– Ты задел чревный ствол. Самым кончиком ножа.
"Прости. Я не хотел. Это ненужная смерть. Она умерла?" – в последнем вопросе прозвучала неприятная для Илана надежда.
– Нет, живет. Какая тебе разница. Ты не ценишь чужую жизнь.
"Бесполезную не ценю. Остальных мне бывает жаль. Значит, она умрет. Убей меня за это".
Тогда Илан точно понял, что нет. Не убьет. И Черный Человек это понял.
"Я заслуживаю смерти, – настаивал он. – Я убивал на войне, добивал своих, безнадежно раненых, я убивал здесь, на Арданском берегу – так было нужно. Убивал тех, кто не успел причинить мне зла. Эти нелюди были безнадежны, они стояли на моем пути, могли помешать, и я их убрал. Путь мой окончен. Дай мне желтый яд, теперь безнадежен я сам".
– Что значит "нелюди"? – изумился Илан. – Что значит, безнадежны?
"Предатели, трусы, продажные шкуры, те, кто сто раз меняет мнение, глядя в свой карман, высокомерные высокородные господа, плюющие на всех со своего положения, замечающие низших не больше, чем собачье дерьмо... Человеческая мразь, их не исправить. Я сам не лучший представитель этой мрази, я не обольщаюсь. Не святой, как ты... Жизнь воспитала меня бороться за себя, не глядя на других. Дай яд, он при тебе. Протяни руку и дай. Всего пять крупинок. Пять крупинок это почти ничего. Ты их даже не заметишь, темно. Положи их мне в рот, ты же видишь, я буду умирать долго и страшно. Я всегда убивал правильно, сразу, не мучил. Ошибся всего один раз, и этот дух меня теперь преследует..."
Внутрь Илана сквозь приложенную руку наконец-то пробился страх, а под каждой упомянутой нелюдью возникали знакомые Илану образы – Номо, Арим-рыбак, доктор Ирэ, советник Мараар. Родственнику они чем-то мешали. Были для него плохими, стояли на пути. С Аримом-рыбаком сразу не получилось, это верно. Хвост его дери, в каком мире жил Черный Человек?..
Илан хотел отнять ладонь, но она словно прикипела. Отлепить ее от Черного Человека значило тут же протянуть за желтым ядом. Не только по мысленному принуждению. Внутри у самого Илана жила черная наследственная злость, которую сейчас очень сильно задело.
"Смерть бывает нужна, смерть – благо. Жизнь бывает не нужна, она бремя. Умереть, если не получится жить по-хорошему, я готовился. Не хотел, но и это для меня – выход. Не будь трусом, племянник, мы же ветви одного древа, мой отец – твой дед – никогда не боялся решить, кто в этом мире нужен, а кто нет. Если бы ты мог знать, как ты на него похож..."
– Я знаю...
Наконец Илан догадался, что должен сделать, чтобы думать свободно: отпустить вниманием куб. Тогда связь порвется, внушение, сильнейший дар убеждать, как был у отца, перестанет звать его совершить убийство, напоминать про силу родственной крови. Здесь нельзя помочь напрямую, Илан не сможет даже с кубом, не его специфика, а доктор Наджед отказался. Зато для Мыши приготовили инъекционный ниторас, записали в журнал и оставили в тумбочке, – не по правилам, но спасибо. Дальше – просто. Никому не говорить, где его взял, и не будет ругани за вмешательство в чужие назначения – все-таки Наджед не Гагал, чтобы переписывать его работу. И даже это не главное. Главное – вообще ничего больше не спросят. Ни про родство, ни про признания, ни про семью. Илан теперь всё знает. Но рассказывать, как и про гибель Черного Адмирала, не хочет. Все-таки не его дело уличать, судить, вершить, наказывать. Его дело – чинить поломанное. Если оно чинится. Не тело, так состояния и страхи. Их тоже можно и нужно побеждать.
"Дай! Умоляю тебя, дай!.."
– Нет, – сказал Илан. – Я не судья. Меня жизнь воспитала – бороться за других, не глядя на себя. Я не отказываюсь помочь. Я сделаю по-своему.
Поторопиться, пока не вернулся посланный за чаем медбрат – где-то вдали снова грохнули двери. Три флакона мышиного нитораса и один, разведенный с норником, так и не донесенные до аптечного сейфа в процедурной, отдать кубу. Обеспечить дозу на сон, поверх прописанной Наджедом, но недостаточной по состоянию, – этого хватит. Завтра пусть корректирует Наджед, в листок подпишем ночным обходом, что обезболивание выписано недостаточное, и пациент не спит.
Куб ворчит и булькает. Безумно мечущиеся из стороны в сторону глаза мутнеют, закрываются отяжелевшими веками. Еще раз совершить смелый поступок, вернуть ладонь на лоб – проверить контакт. Слабо-слабо. Тревога уходит, страха перед долгим умиранием больше нет. Просто спит, ничего не просит. Вот и пусть спит и видит сны – у большинства под пьяны грибом они хорошие, легкие. В этих снах нет ни тени чего-то Арданского. Они про древний город Бархадар, каменными всплесками проросший сквозь джунгли, про глинистый берег полноводного мутного Барха, про лианы над водой, лодки у пристаней и острые черепичные крыши, про красивую смуглую женщину и двух маленьких девочек со смешными косичками, которые с радостным визгом бегут Черному Человеку навстречу – папа вернулся...