* * *

Над дворцом всходил огрызок луны, ядовито-желтый, словно шаманское зелье. Илан не пошел через двор. Он зажег дуроловную лампу и унес ее с собой. Поднялся на второй этаж и побрел нежилыми пыльными коридорами дальнего корпуса, гулкой гвардейской казармой на углу, пустыми парадными залами, до расписанных потолков которых не доставал свет слабой лампы, но в двусветных верхних окнах вставлена была слюда, и призрачные лунные блики золотились на потолочных украшениях и гипсовой лепнине. Шел бывшими царскими покоями среднего дворца, устроенными не вдоль коридоров, а сплошной анфиладой и длинными боковыми галереями. Иногда поднимался на третий этаж – чтобы обойти гардеробных, на ночь заперших любые подходы к драгоценным императорским тряпкам и прочему подотчетному барахлу. Человек, которого он хотел бы встретить, сейчас либо точно так же гуляет по лестницам и залам, либо, словно Неподарок без присмотра, сбежал в город. В таком случае Илан его не найдет и попробует натравить на непослушного кучера интенданта.

Время было дорого, но Илану кровь из носа как требовалось подумать. Не верить людям на слово – должно быть его профессиональным качеством. Мало ли в каких обстоятельствах кто и что ляпнул. Как в сыске трезвые и в полном разуме свидетели несут под протокол не имеющую к делу чушь, так и в медицине – хорошо, если половина ответов как-то относится к заданным вопросам и заболеванию. Врачей учат правильно задавать верные вопросы, но пациентов-то никто не учил точно и правильно на эти вопросы отвечать. Сидишь потом и отфильтровываешь, что принимать во внимание, а что нет. Стало от каких-то случайных слов неприятно самому – ты доктор, ты знаешь, что делать. Перестань припоминать и анализировать. Отстранись, поддайся течению, следуй за событиями. Не подозревай и не обвиняй в злых умыслах тех, чья вина не доказана и не может быть доказана. Улики еще не равны доказательствам. А душой в чужие дела вмешиваться – вообще глупость. Ни с какой стороны, ни в госпитале, ни в префектуре. Отфильтровал информацию? Выброси осадок!

Но отстраниться не получалось. С чего вдруг так, хвост его знает. Тошно. Единственное оправдание, которое Илан мог себе придумать – ему очень не нравилась госпожа Нардана. До полного неприятия ее не только как человека, но и как пациента. А так не должно быть. Ну, неприятная тетка. Купила рабов и заставляет их стричь волосы так, чтоб оставалась прядь наматывать на кулак и таскать их по полу. Илан не впервые в жизни встречается с неприятными людьми, которые причиняют боль другим. Смотреть нужно не на тетку, а на ее болезнь. Тем более, что многих до плохого характера и злобного поведения доводят именно болезни. Подлечишь их немного, нормализуешь состояние, уберешь боль, тревогу, потерю равновесия, и -- куда чего девалось. Уже с совсем другим человеком имеешь дело, спокойным, покладистым и благожелательным.

Отделения распределены были по дворцу причудливо. Такие, как детское и легочное, по сезонам меняли место – горячим арданским летом располагались там, где воздух чище и прохладнее, где в окна не идет дым от кухни и прачечной, зимой – где больных можно хотя бы немного согреть. Легочное зимовало над кухней и грелось от ее печей, детское – в самих царских покоях, где удобств больше, чем в парадных и служебных помещениях, есть канализация и небольшие кафельные печки, пусть для них не всегда хватает дров. Детское, в большинстве случаев, это просто приют. Брошенные дети. Инфекционных туда не берут, чтобы не уложить весь госпиталь с корью или дифтеритом. А остальных нужно просто хорошо кормить и проявить заботу. Никакого особого лечения, кроме редких случаев. Где-то здесь должна бегать Мышь. Илан помнил ее слова, что расставаться нужно в дружбе. Просить прощения и прощать. Бедный маленький Мышонок с искалеченным детством, но с не поддающейся злу душой. Илан вообразил, что у него плохое наследство и дурная наследственность? Пьющую мать, бьющего отчима, двух младших братьев с неизлечимыми патологиями, голод, холод и трущобы он не хочет себе в прошлое и настоящее? А рабскую зависимость и непредсказуемых хозяев?..

Люди ему не нравятся, пациенты неприятны и из себя выводят так, что обратно дорогу сложно найти? Плохо ему от этого, жалеть себя начал? Легко живет, забылся.

Он спустился по очередной скрипучей лесенке для слуг. Центральную часть дворца Илан изучил и помнил сносно. Малая столовая, большая столовая, следом будет детское, занимающее рабочие кабинеты и две малых приемных. Можно пройти насквозь, можно свернуть в сторону и обогнуть по галерее. Илан сворачивать не стал. На галерее лампу может задуть сквозняком. Она и так два раза чуть не гасла. В детском отделении рано давали отбой, но Илан надеялся на встречу с Мышью. Она наверняка подскочит хотя бы поздороваться. Спросить поперек устава какую-нибудь ерунду. Улыбнуться. И Илан ее, конечно же, простит. Соскучился.

Врача из семьи Ардареса Илан по дороге так и не встретил. Могли разойтись разными путями, дворец большой. И Мышь не нашел. Зато в том длинном зале, где случайно поцеловался с Кайей, он споткнулся о брошенный на пол матрас, на котором лежала, с головой укрывшись одеялом, нищенка. Женщина вскрикнула, выглянула осторожно.

– Ты что здесь делаешь, милая? – изумленно спросил Илан, поднося лампу. – Я тебя не ушиб?

И с трудом узнал мать Мыши. Больше по голосу, чем внешне. Голоса, в отличие от лиц, Илан не путал. Женщина была относительно трезва и всерьез его испугалась. Плотнее запахнула госпитальное одеяло с нашитой у края биркой, забормотала невнятно и сбивчиво – что в госпитале у нее работает дочь, что ей разрешили здесь дождаться утра, что она пришла наниматься на работу – мыть полы, иначе ей нечего есть, что дочь уже побежала договариваться с начальством... Лицо у нищенки было сильно побито, один глаз почти не открывался, руки и шея в кровоподтеках, губы запеклись. Одежда, вонючая и грязная, изорвана в клочья. Конца объяснений Илан ждать не стал, все понял. Махнул ей: "Ладно, спи!" – и быстро зашагал прочь. Вот так в детском раз за разом заводятся вши. Сначала без спросу берут одеяла и матрасы, превращая дворец в ночлежку для родных и знакомых, потом не могут найти, откуда что взялось. Но не выгонять же... Найти Мышь теперь стало не смутным желанием уравновесить неприятности и обрести душевный покой, а серьезной необходимостью.

Ладно. Все можно утрясти, и с работой, и с вшами. Все решается. Но, кажется, золотой столаровый кругляш пришелся в семье Мыши очень сильно не к добру.

Черный Человек стоял на выходе из легочного. За коридорным постом, где главный корпус дворца примыкал к старому царскому, справа от любимой Иланом витой лестницы, находился полукруглый выступ с балюстрадой. Непонятная архитектурная неровность, неизвестно зачем существующая и как появившаяся. Перила у лестницы, небольшого участка верхней галереи и балкончика были общими. Некогда единое пространство внизу называлось Соборный зал. В нем проводились городские праздники, большие пиршества, театральные представления, суды и иногда казни. Зал вмещал несколько тысяч человек, и вход в него по особо торжественным случаям был свободный. Потом промежутки между колонн и верхних галерей закрыли кирпичной кладкой, лишние окна и двери заложили и заштукатурили, и внизу по одну сторону зала возникли три госпитальных отделения – приемное с дезинфекцией, акушерское и хирургическое, по другую мастерские и склады, а в громадной пиршественной зале разместилась столовая, удачно примкнувшая к большой дворцовой кухне. И еще осталось место.

Аскетически выбеленные новые стены вступали в противоречие с узорным мрамором и мозаикой полов. Глядеть на них снизу Илан привык, ничего необычного. Сверху и сбоку, со странного этого балкона, стены в дворцовом пространстве выглядели чужими. Но, несмотря на новодельные преграды, отхватившие от зала большой кусок, пространство дворца все еще было огромно и, если перегнуться через перила, сквозь разделяющий отделения промежуток просматривалось до самой мраморной лестницы, где горели большие многосветные лампы и сновал возвращавшийся с ужина персонал.

Черный Человек с очками на носу опирался на кованые перила балкона и смотрел то вверх, то вниз, то по сторонам. Илан догадывался, в чем дело: сколько ни украшай дом в пригороде царскими вещами, дворцу он всегда проиграет. Даже нынешнему, с ободранной облицовкой, пропахшему жареной рыбой, переложенному простым кирпичом и припорошенному строительной пылью. Измененному и нарезанному на комнаты и коридоры. Превращенному в проходной двор и ночлежку для нищих. Пространства не те. Для настоящего величия у дома в Холмах не хватает воздуха – не в разы, в десятки раз.

Увидев ночного гостя, Илан затосковал по-черному, до мигренозной боли. За время похода по подкове дворца он почти успокоился. Настроился на другое – мириться с Мышью, устраивать дела ее бестолковой мамаши. Его и так изнутри тащило во все стороны разом. За дверью в кабинете ждет государь – по пути Илан несколько раз выглядывал через окна во двор, там до сих пор стоял экипаж госпожи Нарданы. Значит, Неподарок еще не вернулся меняться одеждой. Где-то поблизости бегает Мышь – наверняка она ищет Илана, чтобы вместе поговорить с интендантом насчет мытья полов. Без поддержки доктора рекомендациям Мыши грош цена. Если он не заступится, женщину с разбитым лицом на работу не примут. А здесь стоит человек из бреда, с которым Илан мысленно уже попрощался. Сын Черного Адмирала. Родственник. Брат. Илан припоминал, где еще встречал этого человека. Встречи их были не единичны: на том портрете, к которому Неподарок неуверенной рукой пририсовал вот такие же точно очки. Стоит и смотрит на ободранное величие Дворца-на-Холме. И, похоже, тоже тоскует по потерянному или несбывшемуся.

Черная фигура сгорбилась над перилами, складки одеяния не скрывали унылой позы – словно теряющийся в высоте купол давит человеку на плечи. Илан сделал решительный оверштаг: расквитаться с этой проблемой быстро и радикально. Не откладывать и не развозить остывшей госпитальной кашей по тарелке бытия.

– Наконец-то я вас нашел. – Илан поставил лампу на стол смотрителя, пустовавший по случаю ужина, свернул в сторону гостя и приостановился в двух шагах, стараясь не закрывать света дампы собственной тенью. Положил руки на холодные перила. – Госпожу Нардану сегодня не отпустят домой. С ней все хорошо, она спит.

– Я знаю, – отвечал Черный Человек, медленно выпрямляясь. Он был чуть выше Илана ростом, но вряд ли шире в плечах. По возрасту – насколько Илан рассмотрел его днем – между господином Ардаресом и госпожой Гедорой. Примерно сорок. И дядя, и брат, и, по скороспелым арданским меркам, по степени необходимого уважения при разговоре, годится в родители.

– Ваш кучер мерзнет во дворе. И лошади тоже. Уже поздно, вы можете уезжать.

– Будем на "вы"? – поинтересовался ночной гость. Его полуснисходительный-полуиронический тон, взятый еще днем при возврате скальпеля, Илану не нравился.

– Я не делю людей по сословиям, званиям и положению, – строго ответил Илан. – Для меня все одинаково заслуживают уважения.

Илан ждал, что ему скажут что-нибудь едкое про рабов и господ. Услышал другое:

– А по-родственному? Тоже?

Илан помолчал.

– Быть со мной в родстве – нелегкая ноша и не особенная ценность. Сегодня люди этим не гордятся, они предпочитают такое родство скрывать.

– То есть, ты не удивлен. Я не открыл тебе сейчас ничего нового. – Черный Человек снял очки и посмотрел на Илана насмешливо.

– Не удивлен, – сказал Илан. – Ты не первый, кто по-родственному сюда приходит.

– Не первый... Надо же... Ну, хорошо.

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Нет. Я очень давно помогаю себе сам. Сомневаюсь, что ты можешь что-то добавить. Тем более, что я не первый. У тебя, должно быть, с нами много забот.

– Хорошо, – сказал Илан. – Не буду. Просто предупрежу: не давай больше госпоже Нардане желтый яд. У нее была остановка дыхания на капельнице под норником. Случись такое не в больнице, реанимировать было бы сложно.

Черный Человек вздохнул.

– Что ж, я с тобой согласен, – сказал гость. – Твое родство можно не скрывать, а мое скрывать обязательно. Ты сын царицы, я сын рабыни. Нет смысла откапывать старое семейное дерьмо. Вы не часть моей жизни, а я не часть вашей.

– Послушай, – сказал Илан, веривший в лучшее и в людей. – Если ты пришел сюда за помощью... С госпожой Нарданой все будет в порядке. Если ты хочешь помощи для себя, мы можем поговорить. Тебя выкупит наша семья, ты будешь свободен. Мы не такие, как про нас говорят в городе. Мы не бросаем своих.

Черный Человек, казалось, был озадачен.

– Ты мне получаешься кто? – сказал он через десяток ударов сердца. – Племянник? Иди с благословением Единого, племянник. Ты не можешь купить меня у родной матери.

Тут запутался и замолчал уже Илан.

– А что же ты здесь стоишь? – спросил он. – Я думал, ждешь кого-то из царской семьи.

К Черному Человеку вернулся прежний снисходительный тон:

– Просто смотрю на дворец, – сказал он. – Любуюсь. Не перевернулся бы мир, он мог бы быть моим. Мог бы и не быть, но я бы не стыдился родства, и меня бы не швыряло из страны в страну по воле дураков-хозяев, которые не знают, чего сами хотят, как сейчас. Тебе не жалко, если я здесь еще немного постою и посмотрю?..

– Не жалко, – только и нашелся сказать Илан, понимавший, что из-за перманентного недосыпа соображает плохо.

Черный Человек тихо засмеялся.

– Ты добрый мальчик, – сказал он. – Не огорчайся из-за того, что говорят в городе. Там говорят разное, хорошее тоже. Я слышал. Что ты искупитель грехов жестоких царей, такой святой, что на тебя даже собаки не лают. Но тебе меня жалеть не надо, я не жертва и не пациент. Я живу далеко отсюда, и когда я там – я почти свободен. У меня есть мое, а это все твое, – он обвел промежуток и темные стены рукой. – Управляй, и пусть твоя совесть будет спокойна.

Илан пожал плечами. Разговора не получалось, нужно было идти.

Внизу бахнула дверь хирургического. Лампа над промежутком свисала из неразличимой наверху тьмы, словно светящийся паук на длинной струне паутины. По описанию Цереца, такие пауки водятся на севере в пещерах, где растет пьяный гриб. Спускаются за шиворот и жалят. Илану показалось, снизу он видел метнувшуюся по краю светового пятна Мышь. Если это она, Мышь сейчас взберется по чугунной лестнице и скоро будет здесь. Можно подождать одну-две сотых. Он встал рядом и тоже стал смотреть на дворец.

Краем глаза Илан следил за гостем. Думал, что будет, если госпожа Нардана умрет. Они только что проходили это с Неподарком – раб может получить наследство и освободить себя сам. Но нельзя же в лоб спросить человека: "Когда твоя мать умрет, ты унаследуешь деньги?" Или: "Не смерти ли ее и наследства ты сейчас ждешь? Ты знаешь, к чему приводит бесконтрольное употребление шаманских средств у человека, проходящего другое лечение? Ты должен был предусмотреть, ты же врач!"

Не хотел ли и этот родственник списать свои грехи на госпиталь?..

– Знаешь, – сказал гость, предупреждая подозрения, – я понимаю, на что это похоже. Не думай, будто я подбил мать поговорить с призраками с помощью яда. Если бы я хотел ее смерти, я не привез бы ее сюда. Долгов у нее больше, чем имущества. Так что ее смерть для меня не тот выход, который даст мне надежду на лучшее. Возьми, – он вынул из складок черного одеяния небольшую кожаную сумку, перетряс звякающее содержимое. Выбрал золоченый флакончик с гравированной змейкой и протянул его Илану. – Она не спрашивает меня, как поступить. Она зовет призрак отца и спрашивает совет у него. И совершает ошибки. Ничего хорошего он до сих пор посоветовать людям не может. Дикие решения, не дающие ничего, кроме новых проблем. Забери и скажи, что у меня в госпитале эту дрянь отняли и назад не дадут, потому что всем на свете дорога ее драгоценная жизнь.

Илан молча взял флакон. Не знал, что еще сказать. Как-то все было неправильно. Нужно либо уйти сейчас и забыть, либо еще раз настойчиво предложить помощь. Некоторые по непонятным причинам отказываются лечиться. Спасти их можно только переупрямив. Или обманув призраками.

Сочувствие, жалость и сильное желание лечь и заснуть, накатившее вдруг, едва головная боль отступила, боролись в Илане с чепушиным чутьем на преступления.

Это сейчас, утверждал парень из префектуры, долгов у Нарданы больше, чем имущества. Если на собранные в долг деньги выкупить плантацию пьяного гриба, все может измениться. А если начать заключать контракты направо и налево, легальные и по подложным документам, ситуация исправится за очень короткий срок. Особенно в Бархадаре, другом государстве, на который не распространяются имперские реестровые запреты, где, из-за удаленности от Белого Севера, плохо знают и понимают, что такое пьяный гриб.

Для чего госпоже Нардане можно было подсунуть желтый яд? Для того, чтобы она скончалась в госпитале во время лечения? Или же для того, чтобы ее окончательно приняли за сумасшедшую, которой советовал призрак, и теперь она не несет ответственности за отданные рабам приказы?

Далеко живешь, дядя? В Бархадаре? Представляешь там торговый дом? С коммерческой точки зрения должно быть очень удобно. Могут тебе пригодиться бланки от арданских аптекарей? Хвост тебя знает... На беспошлинный ввоз, наверное, да.

Можно ли ставить человеку в заслугу то, что он ни в кого не воткнул потерянный Иланом скальпель? Почему он не вернул инструмент сразу? Потому что сам его стянул? Или не прочитал на скальпеле гравировку? Или припрятал как будущий повод пройтись по дворцу?.. Каждому факту есть два и более объяснений. Правды так не добудешь никогда. Илан настолько верит в порченую черную кровь, что не доверяет сам себе, не то, что другим адмиральским детям. А они могут быть не опасны. Они такие же потерянные, брошенные и иногда покалеченные щенки, как он сам...

Металлический звон на винтовой лестнице, за ажурной ковкой мелькает по-пиратски повязанный светлый платок. Мышь идет. Ну, девочка, чем ты звенишь, ведь ты в подкрадухах, а они мягкие?.. Мышь с верхних ступеней увидела Илана, подпрыгнула, бегом устремилась навстречу. В руках у нее была оловянная ложка, ею она задевала перила – специально, чтоб раздавался звон. Прихватила из столовой для кого-то из своих, хотя уносить приборы с собой в госпитале категорически запрещалось. Мышь подбежала и, когда Илан протянул к ней руки мириться, радостно в него уткнулась, обхватила и повисла, запищала от избытка чувств.

– Дура, – сказал Илан, прижимая Мышь к себе и чувствуя, как его отпускают и напряжение, и внутренняя дрожь, и смертельная усталость. – И мать твоя дура. Потеряли деньги?

– Ага, – легко согласилась Мышь. – Это все отчим, избил ее, отнял монету и убежал в порт. А я всегда говорила ей, что он плохой, а она хорошая. Никто не верил мне! Да и он-то дурак, это все виноградная водка виновата, он же тоже не со зла!

– Конечно, – сказал Илан. – Все кругом все делают не со зла, а просто дураки, и они, и ты, и я... Что теперь? Пойти завтра с тобой, переговорить с интендантом насчет работы? А она сможет? Не запьет?..

– Лучше сегодня! – Мышь отодвинулась, привстала на цыпочки и позвенела фартуком без помощи ложки и перил. – Интендант – вон он, внизу. Поговорите сейчас! Только постойте, я принесла вам долг от Кайи... – и стала выгребать из кармана дяны, разбавленные медью.

Илан уже забыл про Черного Человека.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Она возвращает деньги? Не поедет на Хофру?

– Передумала! Говорила, хочет не просто по чужим островам болтаться, а за богатого замуж. А тамошние высокородные таких в жены не берут. Пересчитайте!

Да что там, думал Илан, подставляя ладонь под монеты. Поворошил их для вида, но пересчитывать не стал. Высокородные нигде таких замуж не берут. Разве что по старческому слабоумию. Но сохраняй надежду, Кайя. Однажды тебе, может быть, и повезет...

– Я же еще мышонка хотела забрать. Того, синего, который гардеробных напугал. Будет детишек веселить. Он же мой? Я могу его взять?.. А еще одеяло!

За месяц с Иланом Мышь тоже обзавелась хозяйством. Теперь переезжает с ним в детское, где у нее настоящая семья.

– Давай-ка я схожу к интенданту сам, – предложил Илан. – А ты завтра с утра пораньше своди мать на обработку в дезинфекцию. Подожди меня здесь.

Мышь дернула плечиками, сунула ложку за пояс и пристроилась рядом с Черным Человеком ждать у моря погоды. И сразу через перила высморкалась вниз. Черный Человек шумно вздохнул и отодвинулся от невоспитанной девочки на полшага в сторону.