* * *

Рыжий дорвался, Рыжего было не остановить. Во внутреннем пространстве он видел. И он говорил. Вернее, он не мог заткнуться. Илан не предполагал, что этого крылатого, сдержанного, строгого, по-аристократичному воспитанного, с высоко поставленной головой, так прорвет, когда он сможет поделиться всем, что накопилось у него в голове за месяцы, а то и годы молчания. Что куб дает такой простор для моментального обмена мыслями и информацией, не представлял себе тоже.

Начались разговоры с того, что Рыжему надоела плохая погода, заскребли посольские идиоты, замучили госпитальные порядки, он соскучился в Арденне, домой на Хофру хочет, в посольство назад не хочет, "Гром" гнилая посудина, еще подкинет проблем, готовьтесь, и тра-ля-ля, и бу-бу-бу. Причем, нельзя было не согласиться, почти все справедливо. Потом Рыжий перекинулся на внутреннее пространство и способы переговоров там. Илану это было не нужно для медицинских манипуляций, но для общения с Рыжим пришлось осваивать эмотиконы – мигнув нужной картинкой, можно было сигнализировать о характере собственной реакции на слова собеседника. Так, прыгая с одного на другое, постоянно отставая от потока речи Рыжего и теряясь в скорости его прыжков с внезапного пятого на неожиданное десятое, Илан был введен в курс правил поведения и техники безопасности внутри любого устройства, способного расширить внешний мир и показать внутренний. Илан быстро выставил маяки на отход, понял, как себя беречь и освободился для поддержания разговора, потому что Рыжему очень нужно было выговориться. Не о чем-то конкретном, не с целью разъяснить обстановку, а ради процесса болтовни. Он столько всего перемолчал за последнее время, что его взломало непроговоренными мыслями и словами, словно плотину в сезон дождей.

Илан не ощущал, что учится у Рыжего. Тот просто показывал путь, Илан торопился успеть за ним, и все получалось само собой. При всем этом Илану казалось, что он растрепан и умственно, и эмоционально, и совершенно сбит с толку. Неудивительно, что ходжерский Небесный Посланник не может научить Илана работать. Рыжий и сам не очень понимает, как он работает. Кидается туда-сюда и радуется этому как ребенок, неумеренно рассыпая всполохи эмоций. У Рыжего было по десять-двадцать разных способов сделать одно и то же, и все разом он Илану демонстрировал. На робкие попытки закруглить сумасшедшую скачку по кубу и по темам беседы, потому что Илану нужно обдумать увиденное, на намеки прикрыть фонтан красноречия, Рыжий не обращал внимания. Он отвязался, он нашел свободные уши и торопился ими пользоваться.

– Быстрей, быстрей, – подгонял он Илана, зависающего над каждым поворотом и каждой меткой. – Твои возможности быть здесь ограничены временем, все нужно делать быстро. Очень быстро. Чем быстрее, тем лучше. Не здесь накроет, так снаружи придут учить, что нам можно, а что нет. Праведников развелось... Смотри, вместо флажков на внимание можно поставить эмотикон, главное, чтобы ты помнил, какой именно что для тебя значат. Распредели их по закладкам в памяти. Вот, я тебе помечу на будущее, запомни, это твоя закладка на отход... – и в направлении на выход из системы вместо красной стрелки появлялась желтая рожица с оттопыренными ушами и высунутым языком, очень примечательная. – Это чтобы не ошибиться и не пролететь мимо. А теперь смотри сюда...

Илан внимательно смотрел, старался ничего не упускать. В конце концов ему удалось собрать свое внимание в точку. Поэтому он не упустил главного, следы к которому Рыжий заботливо путал, скрывая их восторгом внутреннего полета и постоянным требованием скорости. Восторг и прорванная плотина слов, впрочем, не были поддельными. Просто сопутствующий элемент. В кажущейся хаотичности перемещений Рыжего и следам, щедро присыпаемым эмотиконами, Илан заметил закономерность. Рыжий не просто бегает внутри кругами, спиралями и встречными петлями. У него есть цель. Но при подходе к ней он бьется в некую преграду, словно муха в ходжерское прозрачное стекло. Раз за разом, с какого угла ни подойди и на какой скорости ни осуществи попытку. В кубе поставлен заслон, преодолеть который Рыжий не может. Ему туда надо, ему туда очень хочется, но пробить барьер с наскока не получилось, обходные пути перерезаны, а придумать прямо здесь и сейчас Рыжий ничего не может, потому что, во-первых, уже пробовал, когда куб оставляли на его попечение. Во-вторых, он надеялся, что заслон проницаем для Илана, но это оказалось не так. За невидимую стену не пускают ни одного его, ни вдвоем, если Илана за собой увлечь, велев не отставать. А сам Илан туда не ломится, там лежит не медицинская проблематика, ему там нечего делать. Толкнуть же туда Илана в одиночку Рыжему пока мешает осторожность.

– Почему ты мне помогаешь? – спросил Илан, утомившись не столько работой, сколько внезапной нагрузкой от невозможно тесного общения. В жизни так накоротке никто и никогда к нему не подходил. Чтобы меняться мыслями – не было у Илана настолько близких людей или ситуаций, когда в свою голову впускаешь другого. Еще и это нужно контролировать. Даже хорошо, что на скорости. Если в памяти у Илана случайно завалялась какая-нибудь военная или государственная тайна, и она выкатится на крутом повороте, ее так размажет, что Илан сам не разберет, что изначально это было.

– Потому что меня сюда сослали в наказание, – не вполне логично объяснил Рыжий. – Я наказан, можешь себе представить?

– Вообще-то могу.

Усиленное мигание все того же эмотикона с высунутым языком. Все-таки Рыжий во внутреннем пространстве и Рыжий во внешнем – два разных человека. Внутри он ведет себя как Чепуха, которую месяц держали в клетке, и это не просто хитрость, чтобы отвести Илану глаза от преграды, это отражение внутреннего состояния.

– Наказан – значит, провинился? – предположил Илан.

– Было дело. – Бегло мигнула желтая улыбка. – Я нарушил правила.

– А, так тебе не впервой нарушать. – Илан не удержался и тоже коснулся эмотикона с улыбкой, и тот смеющейся молнией пронесся мимо. – Что натворил?

Илан спрашивал не только чтобы настроить волну болтовни в какое-то единое русло. В самом деле было любопытно. А могло быть и важно.

– Взлетел по-настоящему высоко.

– Это преступление?

– Это вызов трусливым идиотам.

– Они не летают?

– Летают. На высоте полета курицы. И так же долго и далеко. Считаешь до дюжины и падаешь брюхом в пыль, чтоб не случилось чего.

– А ты?

– До самого неба! – эмотикон, тронутый Рыжим, изображал блаженство, трепеща золотыми крылышками. – Пока синева не потемнела, и я днем не увидел звезды! И со мной ничего не случилось, как с некоторыми. Но меня все равно отстранили от полетов на два года.

– За это наказывают? Вы же крылатые. Вы созданы летать. Почему?

– Потому что я вернулся живым и на целом корабле. Главы кланов решили, что я дурак. Потому что только дуракам так везет.

– А тебе повезло?

– Конечно! Другие сгорали, если поднимались выше Башни.

– Для меня это сложно. Поясни.

– На горе Тар стоит Башня. Выше ее шпиля подниматься нельзя.

– А ты, значит, злостный нарушитель...

– Ну, ты меня уже знаешь. Подробнее не могу, и так сказал лишнее. Забудь.

– Хвост я теперь забуду.

– Тогда не говори никому. Я же тебе помогаю. Знаешь, что такое благодарность?

– Тебе поклясться?

– Просто помни, что это тайна.

– Ни единой душе, – Илан мигнул улыбкой. – Тебе все еще нельзя перенапрягаться и нервничать. Нам не пора обратно в грешный мир?

– Погоди, дай еще немного побыть на свободе... – и метеорный росчерк череды эмоций: счастье, восторг, наслаждение, кажется, даже объятия.

– У вас, значит, не летают высоко, хоть вы и с крыльями. Кто запрещает? Власти? Старики?

– Запрет наложен не старейшинами кланов. Само Небо не пускает. Но меня оно не сожгло. Значит, летать по-настоящему все-таки можно!

– А ты, значит, испытывал Небо на доброту, – в самом начале совместной работы Илан нечаянно зацепился памятью за эмотикон с улыбкой, и тот все время теперь всплывал где надо и не надо, веселость в итоге получалась преувеличенной. – Рисковый человек. Я думал, ты...

– Умнее?..

– Не буду комментировать, улыбка.

– Знаешь, каково это, – Рыжий вдруг стал серьезным, и это почувствовалось без эмотиконов. – Ты хочешь летать, учишься летать, а летать нельзя. На тренажере небо чистое, близко-близко. И полет как настоящий. Но ненастоящий. А садишься в воздушный корабль – и хвостом тебе по всей морде. Повыше деревьев, пониже башни. Иначе сожжет, сбросит вниз. И, пока ты учишься, пока еще видишь своими глазами, а не приборами корабля, тебе показывают горелые обломки, дают пощупать, осмотреть. Так бывает с каждым, кто слишком поверит в себя. Кто взлетит выше Башни. Люди прогневали Небо, оно не пускает их к себе. И далеко от острова не пускает. На юг можно, на север нельзя. Прости, если куб дали тебе, чтобы научиться летать, а я тебя разочаровал. Ты один из нас, такой же, как мы. А мы – крылатые без крыльев. Мы умеем летать, но не летаем.

Рыжего в конце концов пришлось выгнать из куба. Во внутреннем пространстве у него все было замечательно, но снаружи он стал неправильно дышать – понервничал. Задача пройти сквозь невидимую стену ему не поддавалась, а сил на нее Рыжий тратил много. Илан видел это шестым докторским чувством, настроенным на неприятности, и прикрыл лавочку, толкнув крылатого на выход и соврав, что сам устал. Про загадочную преграду не стал говорить, зато напоследок спросил, кто такой Палач, если он, как Рыжий, умом слышит и определяет Небесных Посланников.

– Человек, которого я понимаю лучше всех, – отвечал Рыжий. – Он учился, но не взял себе настоящие крылья. Не стал Небесным Посланником. Остался обучать молодежь на летном тренажере. Ему недополета не надо. Он, пусть понарошку, но летает на полной высоте. А мы – по-настоящему, но нам в небо нельзя.

– Как вы оба оказались на краю света в посольстве?

– Я – чтобы не позорить родных из-за наказания. И чтобы других не смущал возможностью полета. Сам попросился на эти два года подальше. А его отправили за мной. Он меня десять лет назад учил, как я тебя сейчас, правилам контакта и азам полета, и теперь тоже наказан. За то, что научил плохо, я суюсь, куда нельзя, нарушаю базовые правила. Он на меня злится. Он хороший инструктор, лучший, теряет время здесь. Он дочку хотел научить, а получается, и она из-за меня пострадала. Мало, что ущербная, еще и вместе с ним застряла здесь. Он тоже не верит мне! Но я-то знаю, что теперь можно! Тот самый день, который все ждали, настал, Небо открылось, можно летать! Я бы доказал, полетел во второй раз...

– Но тебя отстранили, а второго дурака повторить эксперимент на Хофре не нашлось. И ты надеешься, может быть, такой есть на Ходжере...

Рыжий смолчал и вывалился из куба, протирая руками слепые глаза. Илан похлопал его по плечу. Сказал вслух:

– Спасибо!

Рыжий в ответ поймал его за предплечье и сжал.

– Знаешь, – сказал Илан, решив поделиться кое-какими соображениями, – по-моему, Палач нашел ходжерского Небесного Посланника. Вы бы помирились, а? Поодиночке вы ничего в мире не перерешите. Вам объединиться бы.

Рыжий безнадежно махнул рукой и поплелся прочь.

Илан остался наедине со своими мыслями. Кто такой хороший врач? Тот, кто хорошо видит границы своей специальности и знает, к кому и когда нужно вовремя обратиться за советом и профильной помощью. Что такое схема? Это ситуация, продуманная заранее. С одной стороны, работа, предложенная ему, лежит в границах схемы. С другой – специальность не его. С одной стороны – если все пойдет штатно, по схеме, без ошибок и неожиданностей, вытащить-то можно. Медленно, неуверенно, ползком, но он сделает. С другой – малейшая нештатная ситуация, необходимость отступить от схемы, принять быстрое решение, перейти на усложненный вариант, на смешанный вариант, а то и вовсе на открытую операцию, для Илана это провал. А для больного катастрофа. Когда хирург плохо работает, это смерть пациента. Когда хирург делает что-то не то, он может убить того, кто ему доверился. Браться не за свою работу, лечить все подряд, не имея специального навыка, по одним лишь общим представлениям о направлении лечебного процесса или навтырявшись по одной единственной схеме – это на Ходжере не поощрялось и называлось "фельдшеризм". Это, скажем так, недостойно специалиста. Но человек-то постепенно умирает, и никто не берется помочь...

Вторая опасность – навсегда остаться в кубе самому. Не выйти, умереть во внешнем мире, пытаясь исправить неисправимое. А ведь Илан уже сейчас знает, что пациента, пойди что-то не по схеме или окажись Илану не по силам, он одного внутри не бросит. Вариантов всего два: либо у него получается, и они оба остаются живы, либо они оба умрут. Третий вариант – отказаться, как ходжерский хирург. Или заставить отказаться от такого риска государя Аджаннара. То есть, опять бросить пациента. До вмешательства. Заранее. На Хофру кир Хагиннор надеется зря. Илан говорил с доктором Зареном, выяснял уровень. На Хофре государю не помогут.

Как ни крути, а медицина довольно бесчеловечное занятие. И по отношению к больным, и по отношению к врачам. Пойти, что ли, пообедать. Может, полегчает...

В городе и в госпитале, между тем, царило возбуждение. В любых возможных смыслах этого слова. Из обращенных во двор окон кабинета и лаборатории ничего такого не было заметно, но, едва Илан вышел в коридор, он столкнулся с легочным отделением в полном составе, любующимся на порт и завистливо глотающим слюну. В сторону порта по Спуску ползли телеги с бочками лекарства. Бочки были подписаны по бокам, но даже не умеющим читать понятно было по флажкам цеха виноделов, что это за бочки. Эпидемия стоячей лихорадки набирала ход, и уже широко известно стало, чем ее лечить. Джениш молодец, позаботился. За половину сотой у Илана двадцать раз спросили, нет ли уже в госпитале зараженных, не пора ли хотя бы одной из бочек с лекарством поворачивать ко дворцу, а всем мнительным начинать лечиться. Хотя бы провести профилактику. Он отвечал, что зараженные через приемник не проходили, поэтому мечтать о лечении рано.

Илан подумал, не взобраться ли на крышу с подзорной трубой. Но решил, что ничего нового оттуда не увидит, и так все понятно. Лекарственные средства подвозят, и на лихорадке заработают не только девочки, но и виноторговцы. Пока что сплошная выгода городскому бюджету. На "Гром" Илан посмотрит позже, когда телеги до порта доползут, а лекарство разольется по кружками в тавернах и на перекрестках. До этого времени нужно пообедать, пройти по отделению и попробовать снова взяться за Цереца, потому что кубу на операцию нужны будут лекарства, Илану кое-что должны в аптечном цехе, и этим грех не воспользоваться...

Как планировал, конечно же, не получилось. На пороге столовой (спасибо, успел поесть без недоразумений), Илана ждал Джениш. От него несло перегаром, в настроении он пребывал вызывающем, поэтому Аранзар держался от него на пару шагов в стороне, а Аюра и вовсе не было видно.

– Ты откуда в таком состоянии? – удивился Илан.

– С похорон, – сказал Джениш и покачнулся.

– Ты уже был в порту? – спросил Илан.

– Нет, он сейчас туда собирается, – за Джениша ответил Аранзар.

– Ты же пьян, как ты пойдешь?

– Первый раз, что ли! – браво заявил Джениш и засмеялся.

– Дурачок смеется, весело ему, – отвернувшись, словно ему было противно, прокомментировал старший инспектор.

– А что примолк? Закончи мысль изящно! – потребовал от Аранзара Джениш.

– Ты неизящно нажрался перед серьезным делом, Джениш. Чего изящного тут можно добавить?

– Жизнь его повозит носом по говну, – снисходительно подсказал вторую строфу Джениш. – Это ты хотел сказать?

– Это. Спасибо, я запомню.

– Хорошо, что Намур вас не видит, – Илан покачал головой. – А Аюр где?

– А этот вообще в слюни, – сообщил Аранзар. – Оставили у вас там, у больших дверей, – он махнул в сторону парадного входа. – Отдыхает. Подбери его там, он лечиться хотел...

– Ладно, – сказал Илан немного растерянно. – Подберу. Что в порту-то будет? Давайте я хоть холодного корня накапаю...

– Не надо! – выставил руку с поднятым пальцем Джениш. – Это для образа! Я лечусь от лихорадки. С... стоячая лихорадка – серьезное дело!..