Кошка, тихо спавшая на коврике перед камином весь последний час рассказа Алана, проснулась, когда он замолчал, зевнула и вспрыгнула на подлокотник его кресла. Он поднялся, подпихнул в почти угасший огонь последнее недогоревшее бревно и передернулся от холода.

– Немецкая полиция почти не сомневалась, что я спятил, – сказал он, – когда они нашли меня, совершенно голого, бредущего вдоль железнодорожного полотна. Это было в маленьком местечке Крамерсдорф, кажется не очень далеко от Даммерштадта – той самой станции, к которой я первоначально направлялся. Меня продержали месяц в госпитале, а потом или решили, что я здоров, или им было все равно, но меня опять посадили в клетку – хотя и в другой лагерь. Это было в сентябре сорок третьего. И там я оставался до прихода русских в мае сорок пятого.

– Но где ты все-таки был, как тебе кажется, а?.. – начал я. – Ну то есть разве немецкая полиция не выясняла, что ты делал после побега из лагеря и до того, как тебя подобрали у железной дороги?

– Если они и узнали что-нибудь, мне ничего не сообщили.

Он долго молчал, а потом вздохнул:

– Ну да ладно, вот и все, что со мной произошло, пока я был не в себе. Как я уже сказал, если еще год пройдет спокойно и это состояние не вернется, я сделаю Элизабет предложение и, надеюсь, сумею забыть, что когда-то сошел с ума. Ты продержался и не уснул, а теперь ложись спать и забудь все, что услышал. Ни с кем больше я этим делиться не буду.

– Нет, – сказал я. – Ты должен рассказать об этом Элизабет. Она должна это узнать.

Он вышел, ничего не возразив, и я услышал, как он отодвигает щеколду у входной двери.

– Не знаю, – пробормотал он себе под нос. – Не знаю. – Он неожиданно выругался вполголоса. – Куда опять Сажа подевалась? С этими чертовыми кошками одни хлопоты.