Мистер Мейпл, господин пятидесяти лет, был упитан и розовощек; наметившаяся седина терялась в прозрачном белокуром венчике редких волос, а круглая плешь, как и щеки, сияла румянцем. На розовом лбу выделялись белесые брови, а под ними светлые, как у свиньи, ресницы, – словом, он вполне мог сойти за альбиноса, если бы не ярко-голубые глаза. Круглолицый, с маленьким ртом, двойным подбородком, свисающими брылями и жирной шеей, мистер Мейпл имел наружность весельчака, однако веселиться не привык. Говорил он сварливо, то и дело всплескивая руками от досады, и почти всегда недовольно хмурился.

Одним августовским утром мистер Мейпл, кончив завтракать, поднялся из-за стола и смахнул с жилета хлебные крошки. На часах было без пяти восемь. Мистеру Мейплу предстояло десять минут пройти пешком до автобусной остановки на Ибери-роуд, затем еще пятнадцать минут ехать на автобусе до Ибери, пять минут идти до вокзала, подождать две-три минуты на перроне и наконец сесть на поезд до Гулля, отбывающий ровно в 8:32, – таков был его неизменный утренний маршрут, который он составил еще шесть лет тому назад, когда купил участок в Уэст-Клартби и выстроил на нем усадьбу под названием Оквью. Порой, выходя в понедельник утром из дому или возвращаясь промозглыми зимними вечерами со службы, мистер Мейпл сокрушался, что не купил землю подороже и поближе к Гуллю, однако с началом немецких бомбардировок эти мысли его покинули. Напротив, он уверился, что не иначе как Божье провидение заставило его тогда остановить выбор на Уэст-Клартби. Теперь, предаваясь философским изысканиям, каковые нередко приводят к отрадному осознанию взаимосвязанности всего сущего, он убеждался, что расчетливость и благоразумие, проявленные человеком в одной области, положительно отражаются на всем его существовании. Шесть лет тому назад мистер Мейпл тщательно взвесил целесообразность покупки земли в Уэст-Клартби, счел вложение выгодным – и вот, полюбуйтесь, теперь эти места объявлены Безопасной Зоной!

Немецкая авиация совершила уже два налета на Гулль. Дома многих знакомых мистера Мейпла, расположенные в ближних предместьях, в большей или меньшей степени пострадали от взрывов, а иные были разрушены полностью. Мистер Мейпл не знал, сколько еще простоит маслобойный завод компании «Дриллс и сыновья», где он работал директором. Его несказанно раздражало, что случай играет в этой войне столь важную роль.

Тем августовским утром он поцеловал на прощанье жену, сварливо пожелал доброго утра детям – Рут и Мартину и отправился на автобусную остановку.

Миссис Мейпл, вторая жена мистера Мейпла, была на пятнадцать лет его моложе. Черные с проседью волосы, разделенные посередине прямым пробором, она гладко зачесывала назад и закалывала четырьмя бакелитовыми гребнями. Сидя очень прямо за обеденным столом, она глянула поверх детских голов в окно – на лужайку, кусты, чахлые молодые дубки и невысокий, но все же закрывавший весь обзор лесистый холм, в подножье которого упирался их сад. Дети доели, и Рут от имени обоих попросила разрешения выйти из-за стола. Она была дочерью мистера Мейпла от первого брака; мать ее, вздорная особа, оборвала свою недолгую замужнюю жизнь, приняв смертельную дозу снотворного. Рут недавно исполнилось четырнадцать; Мартин, на несколько месяцев ее младше, приходился нынешней миссис Мейпл племянником. Нынешняя миссис Мейпл вышла замуж за мистера Мейпла с твердым намерением не пополнять это семейство и с биологической точки зрения сделала все возможное, чтобы от своего намерения не отступить. Однако по независящим от нее обстоятельствам ей все же пришлось, пусть и временно, принять в лоно семьи другого ребенка. Отец Мартина, ее брат, был капитаном торгового судна. По распоряжению властей каждая семья, проживающая в сельской местности, должна была принять у себя дитя из числа эвакуированных. Миссис Мейпл, дабы не получить какого-нибудь сорванца из гулльских трущоб, посовещавшись с супругом, решила выбрать из двух зол меньшее и написала снохе, что готова приютить в Уэст-Клартби своего племянника.

Выждав для порядка несколько минут, дабы дети в очередной раз убедились, что их желания и интересы никого здесь не волнуют, миссис Мейпл позволила им выйти. Они встали и тихо направились к дверям.

– Имейте в виду, – сказала миссис Мейпл, – что выходить за пределы нашего сада вам запрещено. Не хочу потом выслушивать жалобы миссис Лидбиттер.

Рут замерла на пороге.

– Не припомню, чтобы она когда-нибудь на нас жаловалась, – произнесла девочка с легким вызовом в голосе.

Миссис Мейпл, даже не поглядев на детей, отчеканила:

– Молчать! Делайте, как вам велено. Мне лучше знать, что о вас думает миссис Лидбиттер.

Рут и Мартин медленно прошли по коридору, затем без слов миновали переднюю и через кухню выбрались на гравийную дорожку, пересекавшую заднюю лужайку, куда выходили окна столовой. Дети шагали, смиренно опустив головы; Рут сцепила ладони за спиной, а Мартин прятал руки в карманы: оба чувствовали на себе взыскательный взор стоявшей у окна миссис Мейпл. Друг на дружку они даже не глядели, покуда не оказались за изгородью из лавров и роз в дальнем конце лужайки, за которой прятался огород.

Утро было безоблачное. По небу с пугающим высоким ревом пронеслось три истребителя, но дети лишь проводили их безразличными взглядами за горизонт. С куда большим интересом они всматривались в густой и слегка запущенный сад, раскинувшийся на пологом спуске за молодой порослью боярышника, дуба и ясеня, которую садовник мистера Мейпла хотел выкорчевать, но не успел, потому что был призван в армию. Сад Мейплов имел форму вытянутого треугольника, основанием своим упиравшегося в дорогу, соединявшую Ибери с Уэст-Клартби, а удлиненным тупым концом – в подножие холма. Эта узкая оконечность сада имела сейчас почти такой же первозданный вид, какой остальные владения имели шесть лет тому назад, когда их столь предусмотрительно выкупил мистер Мейпл. Вторжения садовника, нарезавшего со здешних кустов и деревьев опоры для фасоли и гороха, ничуть не вредили этим кущам: за лето они успевали выпустить новые зеленые побеги и зарасти бурьяном в человеческий рост. Вдоль дальней границы сада протекал заболоченный ручеек.

Со стороны Уэст-Клартби, то есть слева от того места, где стояли дети, обозревая раскинувшийся внизу сад, находились куда более обширные и дикие владения Лидбиттеров. Некогда два этих участка образовывали одно большое пастбище. Мистер Мейпл выкупил участок поменьше и поровнее; Лидбиттерам достались совсем уж непригодные для садоводства земли, если не считать длинного куска в пол акра вдоль дороги, где мистер Лидбиттер поставил кирпичный домик с островерхой крышей и разбил маленький сад, который возделывал без большого успеха и с еще меньшим энтузиазмом. Остальные угодья Лидбиттеров – от самого дома и до ручейка у подножия холма – сплошь заросли терном, молодыми лиственными деревцами, шиповником, крапивой, высоким купырем, болиголовом и борщевиком. Генри Лидбиттер был учителем труда и рисования в гимназии; он женился на молодой, привлекательной и спокойной барышне, которая этим летом все свое время уделяла пухлому голубоглазому младенцу. Лидбиттер купил участок на собственные деньги, а на строительство дома взял ссуду в жилищно-строительном кооперативе – из тех оптимистичных соображений, что успеет полностью расплатиться с долгами к тому времени, когда наступит время оставить дом своему голубоглазому первенцу и небольшому числу его братьев и сестер, которые, возможно, еще придут в этот мир уменьшающихся пайков и возрастающих рисков. Иными словами, хотя формально владения Лидбиттера были обширнее, все же положение его было более шатким, чем у мистера Мейпла, которому Оквью принадлежал безраздельно – от подпола до колпака на печной трубе.

Лидбиттер с искренним восхищением, но без зависти наблюдал за работами по благоустройству, проводимыми мистером Мейплом: выравниванием и планированием, перекопкой, посадкой деревьев, укладкой газона и всеми прочими мероприятиями, позволившими Оквью и спереди, и сзади обрести столь благообразный вид. У мистера Мейпла даже был личный садовник (по крайней мере, до войны). Однако Лидбиттер не завидовал соседу. Нет, выходя летними вечерами на задний двор и окидывая взором свои владения, он прекрасно понимал, как их следует обустроить. Здесь уже было все необходимое: свободное пространство, ритм, характер, заданные естественным расположением деревьев. Все это вместе создавало картину, которая радовала взгляд Лидбиттера несказанно больше, чем опрятная, но совершенно лишенная самобытности усадьба соседа. Пока сам он безмятежно дымил трубкой, взгляд его работал куда усерднее нанятого мистером Мейпла садовника: выкорчевывал терн, оставляя крепкие дубы и изящные ясени, скашивал крапивные заросли, устранял самые дремучие дебри из шиповника, ровнял бугры и кочки, а образовавшимися излишками грунта заваливал болота. Вот здесь будет яблоневый сад, а там – розарий на фоне сакур; отсюда и до самого ручья, который предстоит очистить от ила и лишнего тростника, непременно сохранив старую плакучую иву и два-три скопления берез, раскинется широкая ровная лужайка. Следуя за извивами ручья, взгляд Лидбиттера подбирался к изюминке владений – заброшенной каменоломне, вырубленной прямо в склоне холма. Воды ручья стекали туда и образовывали глубокую запруду с каменными стенками и травянистыми бережками, вдобавок скрытую густой дубравой от любопытных глаз. Стоит лишь немного укрепить стенки ручья в том месте, где он впадает в каменоломню, и получится превосходная личная купальня, куда можно с разбега запрыгивать летними утрами, лихо промчавшись босиком по росистой травке.

От сих приятных «трудов» Лидбиттера неизменно отвлекала какая-нибудь просьба жены – скажем, проверить, нет ли случайно на грядке приличного кочанчика капусты к обеду, – и он с неохотой признавал, что на воплощение проекта потребуется много времени, денег и труда, а покамест их семья не располагает ни тем, ни другим, ни третьим. Лидбиттер не видел смысла посвящать уйму времени и сил поверхностным усовершенствованиям, ведь потом так или иначе придется все переделывать сообразно великому замыслу. Если уж браться за дело, то браться всерьез, рассуждал он. Приличных кочанчиков на грядке обычно не оказывалось.

В то прекрасное утро блуждающий взгляд Рут остановился именно на владениях Лидбиттеров. Все облагороженные территории Оквью были обнесены аккуратной живой изгородью, но в дальнем конце еще сохранился старый проволочный забор, почти незаметный теперь среди буйных зарослей терновника, которому, как известно, границы не указ.

– Пойдем пока в теплицу, – предложила Рут, – там решим, что делать дальше.

Она повела Мартина за собой по огороду, резко свернула на поросшую травой тропинку меж увитых фасолью пергол и, нырнув под свод из переплетенных ветвей яблонь, высаженных с двух сторон от входа, очутилась в небольшой теплице. Задней стенкой та упиралась в изгородь из боярышника, отделявшую сад мистера Мейпла от пашни с противоположной от Лидбиттеров стороны.

Рут уселась на выступающий кирпичный цоколь фундамента и подняла взгляд на Мартина. Одеты они были почти одинаково: Рут в зеленом свитере и серой фланелевой юбке, Мартин в зеленом свитере и серых фланелевых шортах. Нескладная, с худыми коленками и костлявыми руками, Рут очень напоминала с виду мальчишку, при этом она была худее и тоньше Мартина. Короткие каштановые волосы она расчесывала на косой пробор и закрепляла сбоку бакелитовой заколкой. У нее были серо-зеленые глаза, большие, внимательные и задумчивые.

– Что будем делать? – спросил Мартин. – Пойдем к ручью?

Рут мотнула головой:

– Я кое-что придумала.

Мартин без особого интереса поковырялся в пустых цветочных горшках, затем исследовал ближайшую грядку с ревенем и, осмотревшись по сторонам, отломил себе тонкий розовый стебелек. Зачистил его карманным ножиком и, сосредоточенно жуя, сказал:

– Уж не знаю, чем можно заняться в этом дурацком саду!

– Есть одна мысль, – сказала Рут. – Давай играть в дальние странствия.

– Опять? – переспросил Мартин с явным недовольством в голосе.

– Мы уже целую неделю в них не играли, – заметила Рут.

– Потому что это скучно! – заявил Мартин и тут же спохватился: – То есть в этом саду скучно, а чтоб было весело, надо найти место поинтересней. К Силкстоуну пробраться, может. Но нам-то велено играть здесь.

– Ну, если тебе обязательно надо ей обо всем докладывать… – Рут пожала плечами.

– Мне?! – негодующе воскликнул Мартин. – Вот еще! Ничего я ей не скажу! Ладно, в странствия так в странствия. Куда отправишься?

Рут сощурила глаза и поглядела через сад на участок Лидбиттеров.

– На восток!

Мартин перебросил лист ревеня с длинными нитями розовой кожицы через изгородь на соседское поле. Рут встала, и они торжественно пожали друг другу руки.

– Когда встретимся? – спросил Мартин.

– Спустя несколько месяцев, брат, не меньше, – ответила Рут. – Когда каждый из нас завершит свое странствие, давай вернемся на этот постоялый двор и поведаем друг другу обо всех приключениях, что встретятся нам на пути. – Затем она все же сочла нужным внести в сценарий некоторую ясность: – Когда часы на церкви пробьют девять?

Мартин кивнул.

Рут вышла на узкую тропинку между пергол с фасолью.

– В добрый путь, брат! – воскликнула она на прощанье. – Ступай с миром!

– И ты, брат! – отозвался Мартин.

Он повернул за теплицу и тотчас потерял Рут из виду: ее полностью скрыла пышная летняя листва. Мартин пробрался в заросший проход между теплицей и изгородью, подыскал там себе подходящую палку и выдвинулся в путь по длинному туннелю, образованному разросшейся живой изгородью с одной стороны и яблонями и высоким бурьяном – с другой. Изгородь принадлежала фермеру Силкстоуну, и стричь ее тоже должен был он, однако с началом войны многие стали пренебрегать подобными обязанностями. В конце концов, изгородь затеняла участок Мейплов, а не его пашню. Такая наглость со стороны соседа злила мистера Мейпла, однако поделать он ничего не мог: обрезкой раньше занимался садовник, которого недавно перевели под Мерса-Матрух, а самому мистеру Мейплу хватало ума и воображения не браться за столь рискованное дело. Хорошо зная земельный кодекс, он мог бы через суд обязать Силкстоуна постричь изгородь, но по нынешним тяжелым временам ссориться с фермерами было себе дороже.

Мартин, умело и ловко увертываясь от колючек, скрытно и незаметно, как ласка, двигался вдоль сада. Он пробрался через «джунгли» в дальнем конце и выскочил к ручью, не теряя надежды спугнуть водяную крысу, но в зарослях тростника было тихо, разве что шлепнулись в воду на берегу несколько лягушек. Одну он благополучно поймал, едва ли не по щиколотку утонув правой ногой в грязи, и поднял за заднюю лапку в воздух, откуда несчастное создание немигающим взглядом смотрело на Мартина, растопырив жалкие пальчики на передних лапах. На что-то же они должны быть годны, думал Мартин, очень уж многообещающая у них форма. Он кинул лягушку в ручей, и та, единожды сведя мощные лапы, мгновенно скрылась из виду. Перед мысленным взором Мартина уже наметились несколько размытые очертания лягушачьей упряжки, влекущей по водной глади изящный самодельный кораблик. Идея была не нова, однако провести эксперименты, необходимые для устранения разнообразных технических проблем, все не удавалось, поскольку игры в воде и у воды категорически не приветствовались.

Перемахнув через ручей, мальчик вспугнул черного дрозда, несшего дозор в кустах, и тот моментально оповестил всех обитателей тихой лесной опушки о приближении врага. Мартин попрыгал с одного берега ручья на другой и обратно, прикидывая, куда отправиться дальше, а затем, увидев, что вымазал в грязи оба башмака, прекратил эти упражнения и медленно направился к узкой оконечности сада.

Там, у подножия четырехфутовой насыпи, стоял последний столбик проволочного забора. Мартин помедлил, затем в очередной раз заверил себя, что из дома его не видно, нырнул под проволоку, вскарабкался по насыпи и пролез сквозь дыру в корнях изгороди. Перед ним простирался пологий склон холма и небольшой – ярдов в пятьдесят – открытый участок: замшелые камни, жесткая трава и папоротники. Дальше шел пояс высокого бурьяна, а еще дальше виднелась опушка дубового леса, которым порос весь холм. У подножья лес просматривался насквозь, однако чем выше, тем гуще росли деревья.

Мартин осторожно двинулся вверх по склону. Нет, он не боялся, что его увидят, ведь деревья и изгородь в конце сада надежно скрывали его от строгого взора тети, даже если та сейчас смотрела в окно столовой. Причина его осторожности заключалась в самой игре, ведь главная задача странника – увидеть и услышать как можно больше. Его усилия вскоре были вознаграждены: из бурьяна на тропинку выскочил молодой кролик. Завидев Мартина, он прыгнул обратно в траву. Мартин швырнул в него палкой, но промахнулся на несколько футов. Пару минут он еще пытался идти по следу кролика, а потом угодил в крапивные кущи и ретировался. Порыскал немного в бурьяне, держа палку наготове, но ничего интересного не нашел. Ну и ладно, встреча с кроликом уже стоила того, чтобы навлечь на себя тетушкин гнев. Если раньше на уме у Мартина были катапульты и луки со стрелами, теперь там завелась смутная идея о силках.

Среди бурьяна ему попались высокие заросли иван-чая. Мартин подошел к ним, сорвал несколько коричневых стручков, уже лопнувших и полных мягкого белого пуха. Он немного покатал комочек из этого пуха между пальцев. Поначалу он катал его просто так, без всякого умысла, но потом заметил, что из пуха получается толстая неровная нить. Тогда он стал припоминать другие растения: быть может, и хлопок растет похожим образом? Но эта нить гораздо мягче хлопка – по крайней мере, мягче хлопковой нити. Мартин сорвал еще несколько стручков, сунул их в карман и двинулся к опушке дубравы. Там наверняка водятся кролики, рассуждал он, а еще белки, горностаи, а то и лисы. В лесу кого хочешь можно повстречать! С проворством краснокожего Мартин скользил меж деревьев, принимая все меры, чтобы не хрустеть сухими ветками, которых было не видно под вайями папоротников, но, сколько он ни осторожничал, никаких звериных шорохов он так и не услышал. Лишь один раз из кустов донесся едва различимый, быстро удаляющийся топоток, и Мартин решил, что с таким звуком вполне может удирать кролик.

Он нашел большой плоский валун и уселся на него обдумать дальнейший маршрут странствия. Мартин любил приносить с прогулок трофеи – доказательства своих приключений. Рут читала те же книжки, что и он, поэтому легко устанавливала источники любых его заимствований. Но сегодня он отправился в лес, нарушив тетушкин запрет, а это еще какое приключение! Почему бы не насобирать немного лесных сокровищ? Мартин спрыгнул с валуна и набрал полную пригоршню зеленых желудей с ближайшего дуба, чтобы предъявить их сестре в качестве свидетельства своей храбрости. Тут до него дошло, что желуди растут и на дубах возле дома, поэтому он нарвал полный карман изящных папоротниковых завитков. Вскоре издали донесся бой церковных часов, и, подобрав с земли палку, Мартин поспешил назад.

Когда он пробирался через бурьян и заросли иван-чая, в траве мелькнуло что-то белое. Мартин постучал по неизвестному предмету палкой и с восторгом обнаружил, что это гладкий, отбеленный солнцем и дождем кроличий череп. Потрогал резцы: те шатались. Он осторожно извлек их из челюсти. Изогнутые корни зубов сияли на свету, точно миниатюрные слоновьи бивни. Сегодняшнее странствие постепенно обрастало у Мартина в голове захватывающими подробностями.

Перепрыгнув ручей и продравшись через джунгли в конце сада, он гордо зашагал по центральной дорожке через огород. Он вернулся первым и в ожидании Рут решил поискать в сухой гороховой ботве последние сморщенные стручки. Впрочем, уже очень скоро он приметил сестру, которая тоже возвращалась по центральной дорожке.

– Мир тебе, брат, – сказала она, приблизившись.

– И тебе мир! – отозвался Мартин.

Они подошли к теплице и уселись на кирпичный цоколь.

– Как славно вернуться после долгих странствий на этот постоялый двор! – начала Рут. – Твой светлый лик – отрада очей моих, брат. Что повидал ты в своих странствиях? Поведай же мне скорей о приключениях, что выпали на твою долю.

И Мартин начал рассказ:

– Когда наши пути разошлись, брат, я первым делом заглянул к оружейнику и разжился там крепким копьем. Затем Тайной тропой двинулся к Джунглям, что растут по эту сторону реки Тихой, задумав стать лагерем на ее берегу и охотиться на мышепотамов. Добычу я намеревался освежевать, шкуры припрятать, чтобы забрать на обратном пути, а мясо закоптить и взять с собой в качестве провианта. Путь мне предстоял неблизкий, ведь я решил на сей раз перейти реку вброд и найти дорогу к Лесу на горе Дальней, о которой ты наверняка слыхала.

– О да, о ней ходит много легенд, – кивнула Рут.

– Итак, – продолжал Мартин, – долго я бродил по берегам Тихой, но не встретил ни единого мышепотама, да и вообще никого не встретил. Сколько лет я промышляю охотой в тех краях и сколько всего повидал на своем веку, но не припомню, чтоб в джунглях было так мало дичи. Даже рыба не ловилась! Я вынужден был питаться травами, ягодами да кореньями, чтобы не помереть с голоду. Все это время я гадал, куда же подевалось зверье? Но в один прекрасный день я повстречал на болотах прыгля и изловил его.

– Кого-кого?

– Прыгля, – со знанием дела повторил Мартин. – Ты, верно, слыхал от странников, спускающихся по Тихой, байки о прыглях. Это такие дикари с зеленовато-коричневой кожей, что обитают на суше и в воде и умеют прыгать на огромные расстояния. В общем, я изловил одного и заставил рассказать мне, куда подевались все здешние звери и рыба. Выяснилось, что недавно по реке прошел большой охотничий отряд прыглей, и они истребили все живое на ее берегах. Моего пленника укусила змея, и остальные, решив, что он не жилец, бросили его умирать. Однако он знал травку, которая помогает от змеиных укусов, и у него с собой как раз было немного этой травки, так что он исцелился и поспешил за остальными прыглями. Я обещал пощадить его, если он расскажет, что это за травка, и он рассказал. Поделиться со мной этой травкой он не мог, ибо к тому времени уже истратил все запасы, но зато он подробно описал мне ее приметы. Тогда я еще больше захотел попасть в чудесный Лес. Конечно, я сдержал свое обещание и отпустил прыгля, а потом перешел реку вброд и после долгого и утомительного странствия приблизился к скалам у подножия Дальней горы.

Когда я наконец перебрался через те скалы и пересек широкую саванну, то очутился в зарослях смертоносных жгун-деревьев, одно прикосновение к которым сулит верную смерть. На опушке тех зарослей я заметил в траве следы ралефитов. Взяв самый свежий след, я вскоре наткнулся на крупного самца ралефита, который медленно и тихо брел сквозь джунгли. Я пошел за ним и на самом краю зарослей жгун-деревьев одним броском копья сразил его насмерть. Я освежевал его тушу, взял бивни, а мясо накоптил в дорогу, ведь мне еще предстояло добраться до Леса. В джунглях мне попались высокие деревья с розовыми цветами. Я влез на одно из них и обнаружил на ветвях длинные стручки, полные белого пуха в сто раз мягче ваты. Бьюсь об заклад, что этот пух можно спрясть, как хлопок, и получить ткань гораздо нежнее и тоньше хлопка. Я взял с собой немного пуха. Хочу теперь смастерить прялку и станок, наделать образцов и озолотиться. Конечно, сперва придется отправить к Дальней караван и привезти оттуда побольше тюков этого пуха.

Итак, я пересек джунгли и оказался в Лесу, где деревья так высоки, что не видно их верхушек, а внизу, под деревьями, растет та самая целебная травка от змеиных укусов. Я разбил в Лесу лагерь и опять охотился на ралефитов, но больше мне не посчастливилось убить ни одного зверя. В тех местах их водилось много, однако они обладали удивительным даром: мгновенно и бесследно исчезать. Поначалу я никак не мог взять в толк, как же они это делают, но однажды увидел: стоило ралефиту заметить, что я к нему подкрадываюсь, как он садился на задние лапы, откусывал завиток змеиной травки и тут же начинал стремительно уменьшаться. Съежившись до размеров кролика, он прыгал в кусты и, конечно, совершенно скрывался из виду. Так я понял, что у этой травки много разных свойств, поэтому насобирал ее побольше и принес тебе. Еще я принес найденные в Лесу плоды, но не знаю, годятся ли они в пищу. Таково было мое странствие, брат, – подытожил Мартин.

Он стал показывать Рут свои трофеи.

– Вот, погляди. – Он протянул ей раскрытую ладонь, на которой лежали завитки папоротника и кроличьи зубы. – Это бивни ралефита, только уменьшенные, потому что я хранил их в одном мешке со змеиной травкой. Видно, сок ее попал на бивни, и они съежились. Возможно, все, на что попадает сок этой травки, уменьшается в размерах приблизительно в двадцать раз, при этом сохраняя форму.

Рут внимательно изучила трофеи Мартина.

– Ты странствовал не напрасно, брат мой, – сказала она. – Сколько ценных товаров и сокровищ ты принес! Я и прежде слыхал немало легенд и преданий о чудесах Леса у горы Дальней и в следующий раз охотно поеду с тобой, помогу тебе снарядить караван, и мы привезем домой много тюков той странной древесной шерсти, из которой можно ткать материю мягче шелка, и чудодейственной змеиной травки, что обладает множеством удивительных свойств. Да, я сказал, что поеду с тобой, но… боюсь, я солгал. В пути со мною приключилось такое, из-за чего я вынужден вновь отправиться на восток. Я дал клятву, которую не могу нарушить.

– Так поведай же мне о своем странствии, брат, – сказал Мартин.

Рут прислонилась к стене теплицы, подтянула к себе коленки и обхватила их руками.

– Я побывал в далеком и доселе неизвестном нам краю, брат мой, – начала она свой рассказ. – Увы, в отличие от тебя, я не привез с собою ни чудесных плодов, ни мягких шелков, ни целебных трав. Из своих странствий я привез лишь воспоминание о прекрасном лике и одно-единственное слово.

Когда я покинул сей постоялый двор, путь мой сперва лежал через возделанные поля и светлые леса нашего родного края. Я поехал большой дорогой и, нигде не задерживаясь, вскоре достиг пограничья. Как тебе хорошо известно, брат, тот край вдоль границ заселенной части нашей страны таит множество опасностей. Потому я путешествовал незаметно, стараясь пробираться на юг малыми дорогами вдоль границы, покуда не покинул злачные пажити, плодородные поля и богатые селения нашей родины и не очутился на краю диких южных джунглей: смею предположить, тех самых джунглей, которых ты достиг Тайной тропой. Я ступил в них и целый день шел в южном направлении, после чего еще день двигался на восток, покуда не пересек границу. По другую ее сторону джунгли тянутся еще очень долго, и я пробирался через них много дней, прежде чем оказался в тихом и славном краю зеленых лугов и тенистых рощиц, где жили добрые люди. На те несколько монет, что были у меня с собой, я купил у них съестного и продолжил свой путь. Каждый вечер, останавливаясь на ночлег, я расспрашивал местных о землях, ждавших меня впереди. Поначалу мне рассказывали о городах и селениях, до которых я должен был рано или поздно добраться, и давали советы, как это лучше сделать. Но наконец я попал в такую деревню, жители которой сказали: дальше никого нет. Земли восточнее и южнее нам незнакомы.

Однако, когда тем вечером я сидел в харчевне, несколько местных прознали, куда я держу путь, и пришли со мной поболтать. Они поведали мне о том, что узнали когда-то от своих бабушек и дедушек. В далекие времена через их деревню порой проходили путники из неизвестной страны, от которых селяне – а теперь и я – узнали о могучей реке на юго-востоке, о диких племенах, что кочуют по ее берегам, и о великих городах, обнесенных высокими крепостными стенами, где стерегут свои несметные сокровища жестокие чужеземцы. Местные предупреждали меня, что путь мой будет полон опасностей, но я все же решил его продолжить, ибо мне, бедному страннику, незачем бояться воинов и грабителей.

Итак, я потратил остаток денег на провизию – галеты, изюм и сушеный инжир, сложил все это в заплечную торбу, взял в руки палку и пустился в путь.

Дорога моя заняла много недель, но я не стану подробно описывать все приключения, что со мною происходили. В конце концов я достиг берегов великой реки. Сейчас, брат мой, когда я припомнил, что она текла с запада на восток через Южный край, мне пришло в голову, что это может быть та самая река, которую в наших местах зовут Тихой! Мы с тобой не раз гадали, где у нашей Тихой исток и в какое море она впадает. Когда я закончу свой сказ, думаю, ты увидишь, брат, что я приблизился к разгадке одной из этих тайн.

В тех местах река Тихая гораздо шире, чем у нас. Русло ее петляет то по прериям, то по трясинам, пробираться через которые ой как непросто.

В конце одного такого тяжелого дня скитаний по болотистому краю я вышел на берег большого озера. Вот уже несколько дней кряду дули лютые ветры. Хотя все это время я укрывался в лесах или густых зарослях болотного тростника, буря над моей головой так ярилась и ревела, что у меня кровь стыла в жилах. Когда я наконец вышел на открытый берег и зашагал по ровному песку, я увидел вокруг себя последствия той бури. Вдали еще бушевали свирепые мутно-серые волны, увенчанные гребнями белой пены, а по песку были разбросаны ветви деревьев, одетые листвой и усыпанные плодами. Видел я и мертвых птиц, застигнутых бурей; иные несчастные с переломанными крыльями еще трепыхались в предсмертных муках на песке.

Пройдя по берегу некоторое расстояние и присматривая себе местечко для ночлега, я вдруг наткнулся на человека: он забился под насыпь между песчаной прибрежной полосой и лесом. Он был средних лет, в добротном, даже роскошном платье, хотя и попорченном непогодой. Когда я приблизился к нему, он как раз выжимал воду из своей одежды, горестно стеная и проклиная судьбу. Я уже очень давно не встречал людей, однако моя радость не шла ни в какое сравнение с его безудержным ликованием. Завидев в этом богом забытом месте живого человека, он завопил так, словно я был посланцем небес, тут же стал слезно выпрашивать у меня еду и умолять разжечь костер, чтобы он мог наконец просохнуть и согреться.

Костер я благополучно разжег, ибо у меня имелись при себе спички, а вокруг было много сухого валежника и выброшенных озером коряг. Я поделился с незнакомцем галетами и изюмом, а после еды попросил его поведать мне свою историю.

Он оказался купцом из Аквавильдира – возможно, ты слыхал о таком городе в стране наших соседей. По давно заведенному обычаю купец ежегодно спускался по реке на своем собственном корабле и вел торговлю с чужеземными городами на восточном берегу озера. Жестокие и воинственные жители тамошних городов скопили огромные богатства, совершая набеги на соседей. Сами они почти ничего не производят и готовы щедро платить золотом за товары из Аквавильдира, но, будучи людьми подозрительными и негостеприимными, они не пускают к себе кого попало. Разрешение на торговлю выдается лишь немногим, а остальных чужаков, обнаруженных на своих территориях, они либо убивают, либо продают на невольничьих рынках. Хотя путь сюда из Аквавильдира долог и труден, все же иметь разрешение на торговлю в стране занджи, как называются те воинственные племена, весьма выгодно, ибо кукурузу, сухофрукты, масла, бобовые, шерсть и шкуры животных можно продать им в десять раз дороже, чем в Аквавильдире, а за такие ценные товары, как специи, шелка, фарфор, стекло и в особенности мечи и оружие, занджи готовы платить в двадцать и даже в тридцать раз больше.

В этом году Ран-Бартесто (так звали моего нового знакомца) по заведенному порядку набил трюм товарами, набрал команду из четырех-пяти товарищей и десятка слуг и отправился к землям занджи. Все шло хорошо, покуда они не оказались в водах большого озера – это самая коварная и опасная часть пути. Там они попали в ужасную бурю. Ветер сорвал мачту, свирепые волны обломали весла, вода захлестнула корабль, и тот пошел ко дну. Ран-Бартесто и его товарищи оказались в воде, и каждый в одиночку боролся за свою жизнь, как мог. Ему посчастливилось ухватиться за проплывавшую мимо доску, а что стало с остальными, он не знал. Всю ночь его носили волны, а к утру, когда буря стихла, он очутился на берегу.

«И вот я перед вами, – завершил он свой рассказ. – Некогда владелец груженного ценными товарами судна, а теперь – жертва кораблекрушения, несчастный скиталец, вынужденный просить хлеба у незнакомца и обреченный на верную гибель – либо мучительную и долгую от голода, либо быструю, от копья местного воина, который сразит меня прежде, чем я успею предъявить спасительное разрешение…»

Я сказал ему, что путешествую не ради наживы, но ради знаний. Поскольку мне все-таки нужно пройти через земли занджи, я буду весьма признателен ему за компанию, и однажды, быть может, я смогу сполна отблагодарить его за доброту.

Купец задумался.

«Нетрудно догадаться, – произнес он, – какая участь ждет вас на этой земле, если занджи найдут вас одного. Да и мне вряд ли будет от вас много пользы, если они поймают нас вдвоем. С другой стороны, вы, несомненно, спасли мне жизнь, и, хотя судно мое теперь покоится на дне озера, я все еще располагаю вещью, которая позволит сохранить вам жизнь и свободу в краю занджи».

С этими словами он расстегнул ворот рубахи и продемонстрировал мне шнурок, а на нем – диск из слоновой кости с загадочным символом.

«Вот оно, мое разрешение – или паспорт, если хотите, – благодаря которому ни один занджи меня не тронет. Идемте вместе в их главный город, он недалеко. Там нам должны на время предоставить пищу и кров, пока мы с вами не придумаем, как добраться домой».

Его предложение показалось мне как нельзя более заманчивым. Решив так и поступить, мы затушили уголья нашего костра и легли спать, а на рассвете следующего дня отправились к городу занджи.

Как и говорил мой спутник, диск из слоновой кости позволил нам миновать дозорных занджи, которые очень скоро нас остановили. Не буду пускаться в долгие описание их облика, брат, ибо у меня есть план в следующий раз взять тебя с собой, если такова будет твоя воля. Скажу лишь, что внешность у них весьма отталкивающая, кожа темного черно-коричневого цвета, а лица и тела изуродованы шрамами. Они красят волосы и бороды в рыжий, любят тяжелые золотые украшения и всюду носят с собой копья с широкими штыками на конце, а также острые изогнутые мечи и щиты, обитые черно-белой бычьей шкурой. Поскольку своего скота они не держат, такие шкуры у них в большой цене, и купцы из Аквавильдира непременно привозят их на продажу.

Вечером того же дня мы приблизились к городу занджи. Он расположен на острове, окруженном болотами, и с озера суда подходят к нему по узкой протоке, которую занджи постоянно очищают от тростника и камыша. Со стороны болот подойти можно только по дощатым мосткам, узким, извилистым и охраняемым копьеносцами. Весь город обнесен частоколом невероятной высоты и прочности, а по обе стороны от единственных ворот стоят могучие башни. Воинов у ворот было видимо-невидимо, но Ран-Бартесто показал им диск из слоновой кости, и мы спокойно прошли в центр города, действительно очень богатого и многолюдного. Дома там строят из дерева, но они высокие, просторные и украшены искусной резьбой. Многие жилища имеют внутренние дворики с фонтанами и прохладными садами. Широкие улицы обсажены цветущими благоуханными деревьями и по большей части либо покрыты мягкой травой, либо замощены гладкими деревянными брусками. На улицах нет ни тяглового скота, ни каких-либо транспортных средств. Знать разъезжает в паланкинах, которые носят рабы. Все вещи таскают носильщики.

Поскольку путешественникам в город путь заказан, там нет ни постоялых дворов, ни караван-сараев. Те немногие торговцы, которым разрешено посещать город, имеют обыкновение ночевать на борту своих судов за пределами городской стены. Ран-Бартесто, однако, направился к дому одного из главных городских вельмож и поведал ему о кораблекрушении. Меня он назвал своим партнером. Проявив предусмотрительность, он не стал признаваться, что остался ни с чем, и сказал, будто следом за ним идет еще одно торговое судно из Аквавильдира и половина груза на этом судне якобы принадлежит ему. Ран-Бартесто дал понять, что судно везет множество ценных подарков для вельможи, и после долгих разговоров тот согласился ненадолго выделить нам комнату, а также обеспечить нас пропитанием.

Ран-Бартесто в самом деле полагал, что рано или поздно в город прибудет какой-нибудь аквавильдирский корабль, и надеялся на этом корабле вернуться на родину. Тем временем он стал ходить по городу, посещать рынки и беседовать с богачами и торговцами, чтобы понять, как ему наилучшим образом поправить свое положение и что привезти в следующем году, дабы возместить понесенные убытки.

Гуляя по городу в обществе Ран-Бартесто, я повидал немало местных и понял, что один ни за что не вышел бы из этой страны живым. Открыто наводить справки о соседях было нельзя, ибо занджи считали все окрестные селения своей собственностью. Чужаков туда не пускали, грабить и разорять их разрешалось только занджи. Ни Ран-Бартесто, ни другие купцы никогда не бывали за пределами главного города, и никто не знает, по каким землям течет река Тихая после того, как покидает большое озеро. Тем не менее, осторожно расспросив рабов в том доме, где мы поселились, я узнал названия нескольких соседних племен. Например, найадино – миролюбивый и просвещенный народ, которых богатые занджи нанимают в свои дома писцами и краснодеревщиками. Еще неподалеку жили шонтуки, трудолюбивые и кряжистые крестьяне, и тап-таги, большие весельчаки и любители потанцевать. Кроме того, я узнал о неких барбарунах, те еще безобразнее и свирепее занджи, ходят на четвереньках и вооружены длинными клыками. Живут они в пещерах на высоких утесах у берегов Тихой. Занджи никогда не бывали на их землях.

Как-то раз я проснулся рано утром от барабанного боя, трубного рева и криков несметной толпы. Когда я спросил, что происходит, мне ответили, что армия занджи вернулась из очередного военного похода – вернулась с победой, ценными трофеями и множеством пленных. В тот же день Ран-Бартесто предложил отправиться на невольничий рынок, где сегодня наверняка будут продавать новых рабов и соберутся все торговцы и богатые вельможи.

Итак, вскоре после полудня мы с ним отправились на рынок, который находится на одной из главных площадей города. Рынок представляет собой мощеную площадку, обнесенную высокой стеной. По всем четырем сторонам стоят клети с рабами. До начала торгов покупатели прохаживаются вдоль клетей и присматривают себе невольников. Посередине располагается дощатое возвышение, на котором стоит торговец. К нему по очереди подводят рабов, выставленных на продажу.

Мы с Ран-Бартесто прибыли незадолго до начала торгов, и мой спутник первые несколько минут выискивал в толпе знакомых торговцев и осматривал пленных. Их охраняли вооруженные копьями занджи, которые по просьбе вельмож или торговцев выводили рабов из клетей, чтобы будущие хозяева могли хорошенько их осмотреть. Толпа на площади все росла. Я устал, отошел в угол рынка, прислонился спиной к одной из клетей и принялся наблюдать за покупателями со стороны. Я не заметил, есть ли кто-то в клетке за моей спиной, но вскоре услыхал тихий голос.

Повернув голову, я увидел за отполированными деревянными прутьями согбенную фигуру, целиком покрытую длинным черным плащом. Тогда я глянул украдкой по сторонам и заметил, что копьеносцев поблизости нет и что внимание всех присутствующих приковано к начинающимся торгам.

Тогда я осмелился заговорить, ибо голос, доносившийся из-за решетки, показался мне ласковым и печальным. Тут из-под черного одеяния появилась маленькая ручка, которая на миг приподняла уголок покрывала, явив моему взору лицо, почти наполовину скрытое густыми локонами каштановых волос. Все дни моего долгого обратного пути на родину я раздумывал, как описать тебе этот лик, дорогой брат, и в конце концов отчаялся подобрать верные слова. Хотя незнакомка сидела, склонив голову, и лицо ее отчасти скрывалось за сияющей дымкой волос, все же оно было так прекрасно, что я на мгновенье ослеп. Рынок, клети, толчея – все кругом померкло, я и думать забыл обо всех тяготах моего долгого странствия и обо всех опасностях, что подстерегали меня в землях занджи. Один лишь этот дивный лик стоял пред моими глазами. Я даже утратил дар речи. И тут, словно решив, что сердце мое уже покорено навек и что можно наконец пощадить мои глаза, она вновь накинула на лицо покрывало, и я смог выдавить из себя несколько слов:

«Кто вы и как сюда попали?»

Она заговорила вновь, так тихо, что мне пришлось прижаться щекой и ухом к решетке, чтобы разобрать ее слова:

«Я родом из Кальмаханского царства».

«Где это?» – спросил я.

«Очень далеко, – ответствовала она. – Это край, где кончается Река. О, юноша, – продолжала она, – я обратилась к тебе, потому что кожа у тебя того же цвета, что у меня, а я в таком отчаянии, что готова молить о помощи любого, кто не похож на этих лютых занджи! Выкупи меня сейчас, пока торговец еще не выставил меня всем на обозрение, и помоги вернуться домой! Семья моя богата и отплатит тебе сторицей, клянусь! И если тебе позволят средства, выкупи, пожалуйста, моих спутников, что сидят в соседних клетях, шестерых юношей и пятерых девушек, – за каждого тебе дадут в сто раз больше, чем ты заплатишь торговцу».

«Увы! – воскликнул я. – Будь на то моя воля, я охотно выкупил бы и тебя, и твоих спутников и помог бы всем вам вернуться на родину, не прося ничего взамен, ибо давно уже сердце мое стремится в те края, где кончается великая река, и не будет мне отныне покоя, покуда не приду я в Кальмахан! Хотя отец мой богат, сам я беден. Я пришел сюда издалека с одним лишь посохом в руках, а все деньги давно потратил на пропитание. Путешествую я не ради наживы, но ради знаний. И все же ответь мне, как ты сюда попала? – повторил я свой вопрос. – Если я узнаю твою историю, то, возможно, смогу придумать какой-нибудь хитрый план для твоего освобождения, ибо я готов сделать все, что в моих силах, чтобы вызволить тебя из лап этих жестоких занджи!»

«Мой отец, – отвечала незнакомка, – гражданин Кальмахана. Это прекрасный, мирный, богатый край, и жизнь там полна всевозможных радостей. Он лежит за могучими каменными вратами, сквозь которые великая река впадает в широкое безмятежное море и тем завершает свой путь. Вокруг этого моря и раскинулись веселые зеленые просторы Кальмахана, на его брегах стоят наши светозарные города. Трудно перечислить все чудеса, что есть в моей стране, и невозможно передать словами, как она прекрасна; но если сердце твое когда-нибудь сжималось от тоски по родным краям, которые ты покинул по собственной воле, то ты способен хотя бы отчасти понять мое горе. Дорогой юноша, там остались мои мать и отец, братья и сестры, и все они льют слезы по мне и по нашей прежней счастливой жизни.

Я сама навлекла на нас эту беду. В один прекрасный день мы с одиннадцатью моими сверстниками сели на корабль и отправились на долгую морскую прогулку. Мы пировали, пели, плясали, купались и загорали на белом песке, переплывая с одного острова на другой. Старших с нами не было, если не считать капитана нашего корабля. Он был единственный из нас, кто смыслил в мореплавании; он стоял у румпеля и говорил нам, что делать, а мы выполняли его указания. Веселый и добрый человек, он любил музыку и вино. Помню, как он услаждал наш слух игрой на лютне и такой песней:

В ту ночь мы веселились. Корабль бойко скользил по темным синим водам, а мы разложили на полуюте подушки и одеяла и вынесли фляги с вином; сладкие песни флейт, гитар и лютен оглашали воздух, и голоса наши чисто звенели в серебристой тьме. Мы играли, пели и пировали всю ночь, и в конце концов вино так ударило в голову нашему бедному капитану, что тот выронил из рук лютню, упал на подушки и захрапел. К румпелю встали наши юноши. Тут мы запоздало поняли, отчего наш парусник так резво бежал по волнам. Мы подошли слишком близко к каменным вратам, что отделяют наш залив от внешнего моря и весь Кальмахан – от внешнего мира. Мы угодили в то место, где под сводами огромной арки течение реки образует водоворот. Тщетно будили мы нашего капитана, тщетно пытались грести длинными тонкими веслами. Вместо розовой зари, пламенеющей над родными бирюзовыми водами, мы увидели в створе каменных ворот унылые зеленоватые проблески чужого рассвета над Морем Теней, куда вскоре вынесло наш бедный маленький парусник.

Быть может, ваше небо и ваше солнце кажутся вам яркими, но здешний свет в сравнении с кальмаханским тускл и холоден. С бледными от ужаса лицами взирали мы на проплывающие мимо громады серых утесов и заглядывали в сумрачные морские глубины, где колыхались черные тени. Подул ледяной ветер; мы тряслись от холода в своих тонких шелковых платьях и жались друг к дружке у единственной мачты нашего парусника. Мы знали, что впереди нас ждет нечто ужасное, но пока не представляли, что именно.

Злой рок настиг нас прямо в черных водах. Кошмарные серо-зеленые люди шагнули из немотной тьмы на борт нашего парусника и схватили нас. То были совершенно нагие пучеглазые дикари с хладной серо-зеленой кожей, влажной и липкой, с цепкими пальцами и огромными ртами от уха до уха.

Мы сопротивлялись, но тщетно. Хладные были больше и сильнее нас и, кроме того, превосходили нас числом. Так много их карабкалось на палубу нашего парусника, что он закачался из стороны в сторону под их весом; еще больше хладных вытянули из воды свои длинные цепкие руки, ухватились за борт, накренив парусник, и в конце концов перевернули его, а нас всех сбросили в черные воды. Потом нас изловили, связали и потащили на берег, наш милый парусник пошел ко дну, а вместе с ним и наш бедный пьяный капитан.

Хладные отвезли нас в самое сердце своих болот и держали там в плену неизвестно сколько дней. Голодные, озябшие и мокрые насквозь, мы лежали на мокром полу тростниковой хижины и слышали только собственные стенания и вздохи да кваканье хладных вокруг. Время от времени они вытаскивали нас на улицу и ощупывали своими ледяными пальцами, отчего мы пришли к выводу, что они собираются нас съесть. У них нет ни ножей, ни каких-либо иных орудий, и они не знали, что с нами делать, как нас убить, поэтому просто ждали, пока мы умрем сами и плоть наша размягчится, чтобы голыми руками разорвать ее на куски. Они содрали с нас всю одежду и жестоко выкручивали нам руки и ноги, но мы все не умирали, хотя и очень ослабли.

А потом нас вдруг вызволили из этого холодного плена, но, увы, мы попали в лапы еще более жестокого народа. Эти свирепые создания с песьими мордами и длинными белыми клыками бегали на четырех конечностях, при этом всеми четырьмя орудовали, как руками. Они заметались по болоту, перебили столько хладных, сколько сумели изловить, тут же разорвали на части и сожрали. Нашу хижину они раскидали, а нас самих вытащили на улицу. Мы думали, что нас они тоже убьют и сожрут, как хладных, но вместо этого они связали нас по рукам веревками, свитыми из травы, и погнали прочь с болота, рыча и осыпая ударами. Много дней гнали они нас по дремучим лесам, а потом, когда мы уже с трудом ковыляли на разбитых и стертых в кровь ногах, впереди показались высокие скалы над широкой рекой. По ним нас то несли, то волокли, и в конце концов мы очутились в пещере на высокой скале.

У этих дикарей, которые тоже не носят другой одежды, кроме собственной густой короткой шерсти, все же имелись кое-какие орудия труда. Они умеют разводить огонь, у них есть ножи, деревянные блюда, миски и медные чашки для питья. Мы пытались заговорить с ними, но они только насмешливо ревели и щелкали зубами. Нам показалось, что они держали совет, пытаясь решить, как с нами обойтись. После нас вывели из пещеры и по одному спустили на веревке на уступ высоко-высоко над рекой, откуда никак нельзя выбраться. Уступ стал нашей тюрьмой; никакой крыши над головой у нас не было. Раз в день нам спускали корзину с пищей и медную бутыль воды. Что ж, здесь нас по крайней мере кормили, пусть пища была почти несъедобна: склизкие куски сырого мяса, которое мы глотали, крепко зажмурившись, и неизвестные нам сырые коренья и травы. Мы могли бы положить конец своим мучениям, кинувшись с уступа в реку, но всегда среди нас находился человек, который подбадривал остальных, и мы принимали решение стойко сносить тяготы неволи. Тогда мы вспоминали слова наших кальмаханских учителей и убеждались, что никакое зло не властно над нами, покуда мы помним эти заклинания, наделяющие нас силой. Порой двое из парней даже пели нам песни Кальмахана, и мы, прослезившись, утешались.

Счет времени мы давно потеряли, но, думаю, прошло много недель. Однажды дикари спустились к нам по веревкам, схватили нас и опять потащили наверх, в свою пещеру. Тогда мы решили, что нас просто приберегали для какого-нибудь праздника, а теперь точно убьют и сожрут, но нет, нас выволокли из пещеры и долгой, тяжелой дорогой среди скал повели в густой лес. Там, к нашей превеликой радости, мы увидели таких же людей, как мы, только с темной кожей, в странных одеждах и украшениях, но все же очень похожих на нас и телом и чертами. Мы радостно заголосили, а они прокричали в ответ, что не причинят нам зла. Потом несколько из них приблизились и стали переругиваться с дикарями, грозно рыча на свой лад. Тут мы заметили, что они привезли с собой много медных чашек, ножей и деревянных блюд, как те, что мы видели в пещере, и сразу поняли, что нас хотят выменять на эти вещи.

Так нас продали в рабство лесным людям и повели в становище, представлявшее собой несколько убогих соломенных лачуг под высокими деревьями. Всех нас держали в одной хижине, под постоянной охраной, но не могу сказать, чтобы с нами плохо обращались. Те лесные люди были по-своему веселы и даже пытались развеселить нас, стуча в барабаны и потешно танцуя на открытой площадке перед нашей хижиной. Дни они проводили в праздности и подолгу болтали с нами сквозь плетеные стены. Речь их была так странна и непохожа на нашу, что мы с трудом их понимали, но после звериного рыка хладных и четвероногих любая разумная речь ласкала слух. Впрочем, мы так и не смогли выяснить у тап-тагов, как они себя называли, что они собираются с нами делать.

И вот настал день, когда тап-таги вывели нас из хижины и кое-как разъяснили, что ведут нас к своему королю. Они не связывали нас по рукам и ногам, однако окружили такой плотной стеной, что нельзя было и шага в сторону ступить. Путь до становища их короля занял один день. Когда мы прибыли на место, то увидели, что все племя собралось на некий большой праздник. Однако тап-таги танцуют по любому поводу: и на свадьбах, и на похоронах, и в дни радости, и в дни скорби. В тот день, как мы позже выяснили, они скорбели, и вот почему. Много лет тому назад в их земли вторглись ужасные чернокожие воители – да, эти самые занджи, – и с тех пор тап-таги вынуждены ежегодно выплачивать им живую дань, собирая рабов со всех своих селений. При всякой возможности тап-таги стараются похищать или покупать молодых людей и девушек у соседних племен, чтобы потом выдать их занджи вместо собственных сыновей и дочерей. Вот зачем они выкупили нас у четвероногих: чтобы отдать назавтра командиру войска занджи, которое вот-вот должно было явиться за ежегодной данью.

Умолять их о пощаде было бесполезно. Что мы, нищие рабы, могли предложить им взамен? Может, они и жалели нас, но куда больше им было жаль своих детей, а ведь их они тоже должны были отдать, ибо в год занджи забирали по пятьдесят мальчиков и пятьдесят девочек. С нами тап-таги обращались как с собственными детьми, и в тот вечер они устроили для всех нас прощальный пир. Нагрели нам воды для купания, дали гребни и благовонные масла для волос, а мне и еще нескольким девушкам – вот эти покрывала, которыми мы укрылись с головы до ног.

На следующий день прибыло войско занджи; под завывания и скорбные пляски тап-тагов чернокожие копьеносцы согнали нас и остальных юношей и девушек в одно место и пристегнули железными ошейниками к длинной цепи. Затем с обеих сторон от нас выстроились воины, и мы отправились в путь. Мы шли по лесам, полям и безрадостным топям, и ни разу нас не спускали с цепи – вплоть до сегодняшнего утра, когда мы прибыли в этот город. Теперь же, впервые за многие месяцы страданий, что мы сносили вместе, одной большой семьей, нас хотят продать по одиночке разным людям и, быть может, разлучить навеки!

Дорогой юноша, – молвила она, завершая свой рассказ, – я поведала тебе нашу историю. То, как внимательно ты ее выслушал и как ласково говорил со мною, доказывает, что ты в самом деле не торгаш и не сребролюбец, а пилигрим, ищущий знаний. Я верю, что помощь твоя будет бескорыстна, и не стану сулить тебе несметных богатств в награду за наше спасение. Однако я могу пообещать то, чего так жаждет твое сердце. Вызволи нас из плена, помоги найти корабль и вернуться в Кальмахан, и тогда мы возьмем тебя с собой, ты сможешь учиться у наших виднейших ученых, прочтешь множество книг о великих тайнах Вселенной и научишься творить подлинные чудеса!»

Пока я слушал рассказ незнакомки, сердце мое и сжималось от сочувствия к ее беде, и в то же время билось неистово от двух желаний: еще хотя бы раз увидеть ее прекрасный лик и во что бы то ни стало попасть в Кальмахан! Не успела она договорить, как в моей голове начал зреть план. Увидев, что я приумолк и задумался, она решила, что я не желаю ей помогать, и заплакала горше прежнего:

«Если ты не хочешь или не можешь выкупить меня или одну из моих подруг, ибо все мы хороши собою и потому стоим немало, выкупи хотя бы одного юношу! Быть может, он не сумеет нам помочь, но хотя бы доберется до Кальмахана и поведает нашим отцам и матерям, что с нами случилось. А если путь домой окажется чересчур опасен и тяжел, все же свобода сладка: возьми его к себе на родину. Наши юноши – прекрасные мастера и умеют обращаться с деревом и металлом. Они научат твой народ изготовлять такие диковинки, какие тебе и не снились. Занджи о том не знают и не попросят много за наших юношей, ведь те тонко сложены и не годятся для тяжелой работы. Освободи одного из них, и он научит тебя грамоте Кальмахана!»

Я осмотрелся. Торги были в самом разгаре, но из-за большого числа пленных они продолжались бы еще долго. Я заметил, что Ран-Бартесто выбрался из толпы и озирается по сторонам, разыскивая меня.

«Слушайте, – обратился я к незнакомке. – Хоть сам я и бедный странник, отец мой – богатый человек. Он знает счет деньгам, и все же, думаю, я смогу выпросить у него в долг некую сумму – якобы с тем, чтобы вложить ее в выгодное предприятие. У меня есть брат – умелый мореход, искатель приключений и охотник. Он умеет находить дорогу в самом дремучем лесу и не боится ни зверей, ни дикарей. Я мог бы вернуться домой и упросить брата снарядить корабль. Тогда мы вернемся сюда, вызволим вас и всех ваших друзей и вместе отправимся в Кальмахан!»

Она вздохнула:

«Ах, если бы! Увы, сейчас нас может спасти лишь звонкая монета, что ляжет на стол этому торговцу».

«Я здесь не один, – сказал я. – Со мной человек, который ради денег пойдет на что угодно».

Тут ко мне подошел Ран-Бартесто, я отвел его в сторонку и в нескольких словах обрисовал ему свой план.

«Я не только обязуюсь найти вам корабль для возвращения в Аквавильдир, но и помогу провернуть выгодное дело, которое принесет вам прибыль в стократном размере! Нужно лишь раздобыть немного денег…»

Ран-Бартесто внимательно меня выслушал и, потирая подбородок, сказал:

«Конечно, вы ничем не можете подкрепить свои обещания, однако купец, вынося суждение о человеке, подчас вынужден всецело полагаться на чутье, и мое чутье подсказывает, что вам можно доверять. Я не сомневаюсь, что вы исполните все обещанное, и готов заключить с вами соглашение, которое мы оба сейчас же скрепим подписями. Деньги я раздобуду, насчет этого можете не беспокоиться. Минуту назад мне доложили, что в город прибыло судно с ценным грузом, принадлежащее одному моему аквавильдирскому знакомому. Этот купец охотно ссудит мне деньги, и тогда мы выкупим ваших невольников и увезем в Аквавильдир, где они дождутся, пока вы снарядите новый корабль. Затем, если судьба будет нам благоволить, мы отправимся в эту вашу чудесную страну на другом конце реки и получим за них в сто раз больше, чем заплатим сейчас. О! – воскликнул Ран-Бартесто. – Скорей бы благополучно завершить это путешествие! Тогда я наконец смогу отдохнуть от странствий и на склоне лет пожить в кругу семьи, в родном Аквавильдире, в доме с красивым садом на берегу реки…»

Его согласие и новости о прибытии другого торгового корабля вызвали в моей душе великую радость. Я попросил его не терять более ни минуты и поскорей выкупить двенадцать невольников у торговца, пока тот не показал их остальным покупателям. Тогда Ран-Бартесто отправился к королевскому казначею, который ведает в городе всей торговлей – в том числе и людьми, – и после долгих переговоров двенадцать юношей и девушек перешли в собственность Ран-Бартесто. Затем, опасаясь какого-нибудь коварства со стороны вероломных занджи, мы поспешно увели невольников в черных покрывалах на борт аквавильдирского корабля. Там при свидетеле – том самом купце – мы подписали соглашение, и Ран-Бартесто дал купцу расписку, что обязуется выплатить ему долг чистым золотом, как только получит вознаграждение за пленных. В свою очередь купец обязался предоставить двенадцати юношам и девушкам одежду, пищу и каюту на борту своего судна.

Они удалились в эту каюту, и больше я их не видел вплоть до своего отъезда из города занджи, хотя порой слышал их тихое пение.

Тут следует пояснить, что суда допущенных в город занджи купцов обычно проводят в порту месяц-другой. Я решил не терять столько времени и отправиться домой в одиночку, поскольку сердце мое горело от желания поскорей приступить к исполнению задуманного. Дождавшись наступления ночи и препоручив Ран-Бартесто заботу о кальмаханцах, я выпросил у кока немного съестного в дорогу, закинул за спину свою торбу, вновь взял в руки посох и спустился в лодку, на которой один из матросов обещал отвезти меня вверх по реке туда, где дороги уже не охраняют дозорные занджи.

Перед тем как мы отчалили, кто-то тихо окликнул меня по имени. В тусклом лунном свете видно было лишь серебристо-серые очертания корабля на фоне иссиня-черного неба. Я поднял взгляд и увидел перегнувшуюся через борт тень; бледная рука отвела уголок этой тени в сторону и явила мне овальный лик, на котором так ярко блеснули, поймав лунный луч, прекрасные глаза, что их свет на миг разогнал тьму между нами.

«До встречи, друг мой», – прошептала она.

«До встречи! – ответил я. – Прошу, окажи мне на прощанье одну милость: назови свое имя!»

«Я не могу назвать своего имени, – молвила она, – но я скажу одно слово. Оно поможет тебе меня найти, если ты произнесешь его так, как это сделаю я».

Затем, подавшись чуть ближе, она не то выдохнула, не то пропела чарующим голосом одно-единственное слово, странное и мелодичное, которое с тех пор звенит в моем сердце. И тотчас тень вновь затянула бледный овал лица, и сияющие лунным светом очи исчезли, а темная фигура скрылась в синем сумраке. Матрос взялся за весла, и я сел, повернувшись спиной к городу занджи.

Вот так, брат мой, преодолев долгий путь, полный опасностей и приключений, рассказами о коих я не буду тебя утомлять, я вернулся на этот постоялый двор, как мы с тобой и договаривались. Таково было мое странствие.

Глаза Мартина восхищенно вспыхнули.

– Вот это да! – воскликнул он. – Ей-богу, это лучшая из твоих историй! И как ты только все это выдумываешь?..

Рут вытянула перед собой ноги и посмотрела на сад.

– Не все здесь выдумано, – произнесла она и, пройдя по центральной дорожке, замерла, прислушиваясь к тишине в доме.

Рут знала, что ее могут в любой момент позвать и попросить о помощи по дому, однако полная тишина свидетельствовала о том, что резиновый «часик после завтрака», который миссис Мейпл любила проводить за чтением детективных романов, еще не закончился. Рут вернулась к Мартину.

– Как тебе мой план? – спросила она.

– План? – заморгал Мартин. – Ты, что ли, задумала добраться до конца ручья? До заброшенной каменоломни? – Он с сомнением поглядел на нее.

– Ты же можешь смастерить нам кораблик?

Мартин задумался:

– Кораблик!.. Ну да, я мог бы смастерить кораблик, будь у меня инструменты. Я раньше уже мастерил корабли, у меня дома есть два или три, жаль, с собой не захватил. Только тетя нам все равно не велит запускать кораблики, ты же знаешь. Что толку строить корабль, если нельзя его запустить? А вообще-то, было бы здорово… – Он увидел открывающиеся возможности и с энтузиазмом ухватился за идею. – Мы стали бы играть, как будто мы взаправдашние купцы! Как будто мы спустили корабль на воду в нашей стране, а потом снарядили караван в Лес и набрали там много-много древесной шерсти и бивней ралефитов, и поплыли со всем этим добром в Аквавильдир, посадили на борт тех юношей и девушек и уговорили того купца снова поехать с нами в город занджи, а потом продали там все наши товары и поплыли дальше по реке, и сражались с барбарунами и хладными… Слышишь, а ведь это я тебя надоумил своим рассказом про прыглей, да? Ну, была ни была, давай строить корабль! Отлично поиграем!

– Да, – важно проговорила Рут, – давай строить. Только пусть это будет наш с тобой секрет. Сколько тебе понадобится времени?

– Ну даже не знаю. Смотря какие инструменты и материалы удастся раздобыть. Может, на этой неделе управлюсь.

– Обещаешь?

Мартин наморщил нос.

– Незачем обещать. Сказал – значит, сделаю.

– Нет, пообещай! – упорствовала Рут.

– Вот что: если назовешь мне то заветное слово, которое сказала тебе кальмаханка, так и быть, пообещаю смастерить кораблик.

Рут вздернула подбородок и, поглядев на небо, медленно покачала головой:

– Никто не должен его знать.

– Да ладно тебе, – упрямо добивался своего Мартин. – Так будет честно, раз уж я мастерю корабль. И вообще, ты сама сказала, я должен поехать с тобой, потому что я мореплаватель и охотник. Вдруг нас разлучат? Тогда мы сможем отыскать друг друга по этому слову. Такой у нас будет пароль. Валяй, говори! Так же интереснее!

Рут помедлила. Она притянула к себе яблоневую ветвь и принялась сгибать и разгибать пальцами один листок.

– Я очень хочу сказать, – медленно проговорила она, – но не могу. Я поклялась, что произнесу это слово только в случае самой крайней необходимости.

Рут вдруг обратила на него умоляющий взгляд.

– Ох, просто смастери корабль, Мартин, и отправимся в Аквавильдир! Может, там она сама скажет тебе заветное слово!

Мартин засмеялся:

– Ну ладно, ладно. Кораблик я и так смастерил бы, подумаешь, тетя не велит! И кстати…

Тут его прервал донесшийся из дома пронзительный тетушкин зов, и Рут, вздрогнув, нырнула под яблоневые ветви. Мартин услышал ее испуганное «уже иду!» и быстрые шаги по дорожке к дому.

Идея о кораблике росла в голове у Мартина быстрее, чем бобовый стебель в сказке про Джека, и за несколько дней успела вытеснить все остальные мысли – даже о самой игре, для которой оный кораблик предназначался. Он стал самоцелью. Не желая тратить время на поиски подходящих материалов, Мартин сразу отправился в угольный сарай, где в углу были свалены обрезки досок и толстые деревянные бруски, оставшиеся от списанных железнодорожных вагонов. Ржавым топориком, лежавшим рядом, Мартин расколол один из таких брусков и получил неотесанную деревяшку подходящего размера и формы.

В углу гаража, он знал, стоит ящик с инструментами, гвоздями, шайбами и прочими столярными мелочами. Сам-то дядя, пожалуй, никогда в жизни не держал в руках плотницких инструментов, да и вообще в Оквью изготовление чего-либо своими руками приравнивалось к наведению беспорядка и категорически не приветствовалось. Мартин, однако, решил обойти запрет. Дождавшись удобного случая, он незаметно проскочил в гараж через незапертый черный ход, лихорадочно перерыл ящик в поисках подходящего инструмента, извлек оттуда старую ржавую стамеску и молоток и отнес их вместе с деревяшкой в сад, за теплицу, где почти наверняка никто не потревожил бы его за работой. На всякий случай Мартин все же придумал себе оправдание. Если тетя застанет его врасплох и спросит, что он мастерит, он соврет, что это фюзеляж бомбардировщика.

Мартин с нетерпением взялся за дело, однако орудия его были грубы, как у древних африканских племен, и позы ему подчас приходилось принимать соответствующие. Он вставал коленями на голую землю, припирал кусок волокнистой древесины к стене теплицы и пытался обстругивать ее тупой стамеской. Конечно, он знал, что для таких целей следует использовать верстак и тиски. Дома, в Гулле, у него был прекрасный набор инструментов, однако его матушку едва не хватил удар, когда он заикнулся, что хочет взять их с собой в Уэст-Клартби. Пришлось отказаться от этой затеи. Никчемность имеющегося инструмента выводила Мартина из себя, но, поскольку он ясно представлял себе цель и имел какой-никакой опыт в плотницком деле, упорство и трудолюбие все же позволили ему совладать и с материалом, и с инструментами.

Получилось не бог весть что, он и сам это видел: эдакое выдолбленное из деревяшки примитивное каноэ с квадратной кормой и треугольным носом. И все же кораблик держался на воде, и Рут его похвалила. У себя в комнате она тайком сшила для него маленький косой парус.

Им несказанно повезло: в день спуска кораблика на воду миссис Мейпл уехала на весь день в Ибери. Едва дождавшись, когда тетушка скроется за поворотом дороги, под звон ее многочисленных «нельзя», все еще стоявший в ушах, дети бегом припустили к ручью.

Исследование берегов реки Тихой на собственном участке заняло у них бо́льшую часть дня. На полной достоверности настоял Мартин: Рут готова была просто взять кораблик в руки, обогнуть заросли терновника и перелезть через проволочный забор на участок Лидбиттеров. Идея об открытии нового торгового пути из Леса у горы Дальней полностью захватила воображение Мартина. Он настаивал на том, чтобы нанести на карту каждый фут водного пути и тщательно промерить его глубину, чтобы соорудить пирс в том месте, где караван должен был спуститься с горы, и углубить фарватер, а также укрепить берега в заболоченных местах и выстроить пару фортов для устрашения прыглей. Еще он придумал, что они с Рут должны понарошку уменьшиться, дабы соответствовать размеру кораблика, и все препятствия преодолевать с помощью средств, доступных существам такого роста. Зато именно Рут догадалась, что тут им как нельзя кстати пригодится змеиная травка: они съедят ее, уменьшатся и сядут на борт своего корабля.

– Ну да, ну да, – сказал Мартин, увлеченно толкая кораблик по мелководью. – Правильно. Только я ведь совсем забыл: прыгль говорил мне, что волшебными свойствами обладает один завиток из мильона, и с виду его нипочем не отличить от обычных. Только пробовать. Я и сам тогда случайно нашел волшебный, положив его рядом с бивнем ралефита.

Взяв за основу маршруты двух ранее придуманных странствий, дети на ходу усложняли и дорабатывали историю освоения берегов реки Тихой. Она становилась все затейливей, обрастала новыми подробностями и ответвлениями, однако при всей своей запутанности по-прежнему была лишь прологом к основным событиям, и Рут ни на минуту не забывала о заветной развязке. Мартин набросал план строительства укрепленного порта, за частоколом которого их кораблю будут не страшны набеги воинственных прыглей.

– Как тебе такая идея? – спросил он.

– Нравится, но поскорей бы уже в Кальмахан, – ответила Рут.

От мыслей о целости и сухости башмаков Мартин был так же далек, как Кальмахан в их воображении – от горы Дальней. Отважно торя себя путь к Границе по зеленому туннелю над ручьем, Мартин порвал свитер, встретил прыглей и тут же устрашающим криком обратил их в бегство, после чего задумался, не оснастить ли корабль пушками.

В разгаре дня, преодолев границу и спустившись по неразведанному открытому участку водного пути, они заметили впереди город, и Рут ликующе закричала:

– Аквавильдир!

В самой нижней части земель Лидбиттеров, в ярде или двух от берега ручья стоял в зарослях терновника старый каменный сарайчик. Давным-давно – в те времена, когда в Уэст-Клартби еще добывали камень, – его, вероятно, построили для хранения инструментов, используемых на каменоломне. У сарая не было двери, единственное окошко давно лишилось стекла, зато черепица почти вся уцелела. У входа была ровная площадка, поросшая зеленой травкой, а берег ручья в том месте образовывал небольшую бухту, где, несомненно, множество раз швартовал свой злополучный корабль Ран-Бартесто.

Увы, в тот день они не повстречали купца, отдыхавшего в своем саду на берегу реки Тихой, ибо далекий зов из Оквью вынудил их обоих спешно вернуться домой. Впопыхах они пренебрегли правилами игры и спрятали свой кораблик в дверях каменного сарая. Затем они пробрались сквозь заросли терновника и боярышника, скользнули под проволочный забор и вернулись в свой сад, придумывая на ходу правдоподобнейшие объяснения всем приметам, по которым тетушка могла бы установить, чем они сегодня занимались.

Быть может, в душе дети и понимали, что не смогут долго играть с корабликом. Однако они так увлеклись игрой, что совершенно не подумали о мерах предосторожности, какие непременно приняли бы, взбреди им в голову нарушить закон в ходе иной игры-однодневки. Когда на следующий день после обеда они поспешили к Аквавильдиру, все помыслы их были лишь о его многолюдных набережных, прекрасных каменных домах, улицах, купеческих и постоялых дворах, тенистых садиках, а также о воссоединении с кальмаханцами и исполнении данной клятвы. Оквью будто и не существовало на свете.

Их планы разрушил друг. Миссис Лидбиттер, прогуливаясь перед чаем по запущенной части своего сада, увидела у ручья детей и решила понаблюдать за их игрой. Она восхитилась корабликом и с интересом прослушала рассказы о великих географических открытиях и исследовании берегов реки Тихой, всерьез задумалась о перспективах торговли древесной шерстью и с восторгом узнала о древнейшей и богатейшей аквавильдирской цивилизации.

Позже она ненароком, как это обычно бывает у взрослых, поделилась своими впечатлениями с миссис Мейпл, которую заметила возле живой изгороди. Детская фантазия поистине безгранична, сказала она.

Вечером, уже в присутствии мистера Мейпла, который совершенно не понимал, что стряслось, и тем сильнее досадовал, что его покой нарушен, миссис Мейпл потребовала у детей объяснений. Те стали оправдываться, вынужденно подменяя вымышленные события фактами и используя для этих целей скучный взрослый язык, что способен обратить в картон даже башни Илиона. В конце прогремел неизбежный приговор: кораблик следует сдать.

Мартин поначалу упрямился. Так и быть, он больше не пойдет в сад Лидбиттеров, но причем тут кораблик? С ним ведь можно играть и на суше, на лужайке перед домом, например. В конце концов, он сам его смастерил! Мартин не понимал, почему должен отдать кораблик тете, если он может просто пообещать никогда не носить его в сад Лидбиттеров. И почему, если уж на то пошло, нельзя играть в саду соседей, ведь те не имеют ничего против? Непонятно!

Мистер Мейпл, который в ходе этого монолога бросал на Мартина все более гневные взгляды, излишне энергично складывая и расправляя газету, наконец не выдержал. Он швырнул газету на ковер, порывисто расставил скрещенные ноги и ударился голой пяткой об острый край бронзовой каминной решетки.

– Закрой рот! – в гневе заверещал он. – Делай, как велела тетя!

Мартину закрыть рот оказалось не так-то просто. Хорошо, кораблик он принесет, но почему нельзя играть с ним возле дома? Он вполне устойчивый, можно и по травке его возить. В Гулле у них вообще нет никакой воды в саду, но это не мешает ему играть с самодельными корабликами.

Мистер Мейпл с размаху хлопнул рукой по подлокотнику кресла и заговорил с грозной сдержанностью в голосе:

– Я сказал, неси сюда!

Мартин принес.

– Вот, держите! Так почему мне нельзя играть с ним здесь… – опять взялся он за свое, протягивая дяде кораблик.

Терпение мистера Мейпла лопнуло. Он вскочил с кресла и заорал, трясясь от ярости и гневно потрясая корабликом:

– Кто разрешил тебе взять этот брусок? Ты пользовался моими инструментами? Кто дал тебе разрешение?! Где они? Где ты их бросил? Неси сюда немедленно! Я тебе покажу, как брать без спросу мои вещи!

Мартин и Рут отшатнулись, напуганные и ошарашенные этой неожиданной и несправедливой вспышкой гнева по сущему, казалось бы, пустяку – подумаешь, они разочек взяли инструменты мистера Мейпла! Мистер Мейпл тем временем вылетел в кухню, достал из-под раковины тесак и, едва не отхватив себе палец и оставив внушительный скол на разделочной доске, рассек кораблик вдоль от носа до кормы. Затем он распахнул дверцу «Идеального бойлера» и сунул обломки в пылающие угли.

Миссис Мейпл, слегка встревоженная разгоревшимся с ее подачи скандалом, не без удивления наблюдала за действиями мужа. Затем она поджала губы, развела руками и как ни в чем ни бывало уткнулась в свою книжицу в мягкой зеленой обложке. Дети наблюдали за дядиным припадком с почтительного расстояния. Мартин резко обернулся на странный звук, который издала Рут. Она стояла с белым, как мел, лицом, неподвижно уставившись перед собой. Вдруг она всхлипнула и бросилась прочь из дома. Мартин поспешил за ней, но перед этим метнул во взбешенного дядю, выходившего из кухни, полный достоинства взгляд и демонстративно повернулся к нему спиной.

Рут нашлась не сразу. Мартину пришлось побегать по саду, тихо окликая ее по имени. Наконец он обнаружил ее в траве под кустом возле живой изгороди Лидбиттеров. Заслышав шаги Мартина, она отняла ладони от лица, и он увидел на ее щеках слезы. От его напускной невозмутимости не осталось и следа.

Он присел к ней и положил голову ей на плечо.

– Рути, Рути, не плачь, пожалуйста! – взмолился он. – Не плачь из-за такой ерунды! Придумаем что-нибудь другое…

Рут поплакала еще немного, потом нашла платок и утерла слезы. Встав на колени, она прислонилась лбом к столбику и заговорила тонким, раздавленным голосом:

– У нас могло получиться такое славное плавание! Какая жестокость… А ведь он мой отец!

– Ну знаешь, – великодушно рассудил Мартин, – она мне тетя, и, бьюсь об заклад, он ничего такого не сделал бы, если б она его не раззадорила! Да и я зря так упрямился, довел его…

Рут по-прежнему стояла, прислонившись лбом к столбику, и долго разглядывала спутанные стебли жесткой травы под ногами. Наконец она медленно повернулась к Мартину и очень странно на него поглядела. На ее лице читалась отчаянная, испуганная, но непоколебимая решимость.

– Ты чего? – спросил Мартин.

– Можешь смастерить еще один кораблик? – произнесла она таким голосом, словно предлагала ему ограбить деревенскую церковь.

Мартин коротко, сдавленно хохотнул:

– Ну даешь! Да он теперь наверняка спрячет от меня свои дурацкие инструменты. Чем прикажешь работать? – Он сунул руки в карманы и вдруг упрямо вздернул подбородок. – Хотя… Пожалуй, ножом я не хуже обстругаю деревяшку, чем его инструментами, а если уж я что решил, меня никто не остановит, тем более он!

– Инструменты есть и у мистера Лидбиттера, – многозначительно произнесла Рут.

Мартин сконфузился:

– Ну да, знаю… Только вот… Рут, нас ведь опять поймают, ей-богу! Ничем хорошим это не закончится.

Рут медленно и очень решительно покачала головой.

– Назад пути нет, – сказала она. – Я не хотела тебе говорить, но, понимаешь, я его произнесла! Когда бежала сюда. Поэтому теперь ты просто обязан смастерить новый кораблик.

– Что произнесла? – изумился Мартин.

– Слово! – обреченно воскликнула Рут. – Заветное слово!

Лидбиттер в ту пору строил бомбоубежище. Работников было не нанять, поэтому он все делал сам. Будучи уполномоченным по гражданской обороне, он прочел немало книг на эту тему и убежище строил как полагается, нужной глубины и с каменной кладкой наверху, с койками и надежной деревянной крепью под землей. Проект убежища родился у него еще до начала войны, тогда же он закупил брус и железную сетку для коек, но до сих пор все время что-то мешало ему приняться за работу. Принявшись, он стал копать быстро, как крот, а поскольку человек он был крупный, с хорошо развитой мускулатурой, за один подход он успевал вынуть из ямы изрядное количество грунта. Убежище он расположил рядом с забором между двумя участками, и мистер Мейпл имел возможность наблюдать за ходом работ. Он стоял среди своих роз и вел с Лидбиттером беседы, которые тот по доброте душевной считал дружескими и несерьезными.

Однажды вечером, когда мистер Мейпл наконец удалился к себе и не мог его услышать, мистер Лидбиттер вылез из ямы и в сердцах вонзил лопату в земляную кучу.

– Безопасная Зона! – с горькой иронией воскликнул он, обращаясь к жене, вышедшей посмотреть на его работу. – Тоже мне, Безопасная Зона! – Он закурил и обреченно отшвырнул спичку. – Нет здесь Безопасных Зон и быть не может! – Он вскинул руку и обвел ею летний небосвод. – Взгляни на это! Только взгляни! Что ты видишь? Что? Разве ты видишь там какую-нибудь разметку, разве можно доподлинно установить, где именно пролетит немецкий бомбардировщик?! Допустим, им нужен Гулль, но они бомбили уже и Биггин, и Мортон, и по тому берегу Хамбера прошлись! Допустим, есть лишь один шанс на миллион, что вражеская бомба угодит в ту или иную точку, но разве от этого легче тому, кто окажется в этой самой точке? Зачем рисковать? Мейпл так рассуждает, будто речь идет о коммерческих рисках, которые можно заранее предугадать. Но от чего, в сущности, зависит человеческая жизнь? От какого-нибудь юного немца, недавно окончившего школу, которому перед вылетом дали сто пятьдесят инструкций, а он половину из них забыл еще по пути сюда и несется в этой чертовой бандуре по ночному небу со скоростью триста миль в час, оглушенный буханьем зениток, не представляя даже, где он находится, с одной мыслью в голове: поскорей бы, черт подери, избавиться от этой взрывчатки, пока она не взорвалась прямо под ним! Внизу Англия, вражеские земли, и начхать ему на наши Безопасные Зоны! – Лидбиттер горестно выругался, потом поплевал себе на ладони и хохотнул. – Пусть старик Мейпл напишет Гитлеру и скажет ему, что у нас тут Безопасная Зона! А я пока вырою нам хорошее убежище, и когда в следующий раз фашисты будут бомбить Гулль, вы с Фрэнки прекрасно в нем отсидитесь.

Госпожа Лидбиттер перевела взгляд на Оквью.

– Бомбоубежища дорого обходятся, – снисходительно произнесла она. – Один шанс на миллион – это слишком мало, на такое старик Мейпл никогда не раскошелится. И возможно, будет прав. Я с самого начала думала, что куда разумнее пустить доски и сетку на курятник. Сейчас их нигде не купишь.

– Надо уметь расставлять приоритеты! – ответил Лидбиттер. – Зачем тебе куры, если сюда упадет бомба? Сетки у меня достаточно. Закончу бомбоубежище – примусь за курятник.

– Хм! Так я тебе и поверила! – воскликнула его жена. – Когда ты закончишь бомбоубежище, начнется учебный год, и у тебя ни на что не останется времени. Чую, курятник мне придется строить самой. Или лучше попрошу юного Мартина Торгуда.

Лидбиттер уже готовился прыгать обратно в яму, но тут замер.

– Между прочим, у него получится! – сказал он. – Видала, какой он кораблик мастерит?

– Нет, – ответила миссис Лидбиттер. – Но он сегодня утром заходил, опять просил твою маленькую дрель. Я ему дала. А вообще, зря мы его поощряем. Соседи у нас престранные. Делают вид, что обожают ребятишек, но это неправда. Тетка Мартина живьем съест, если узнает.

Лидбиттер опять с размаху вогнал лопату в земляную кучу и, заикаясь от ярости, воскликнул:

– П-п-просто ума не приложу! Ей-богу, в голове не укладывается! Почему, почему они не дают ребенку заниматься тем, к чему у него явный талант? Господь всемогущий! Я трачу все свое время – ладно, не все, половину, – пытаясь научить детей хоть что-то делать руками и бешусь, как черт, что они такие неумехи, а потом прихожу домой и вижу рукастого паренька, которому треклятый жирдяй Мейпл запрещает пользоваться инструментами! Ну разве это не преступление?! Ты прогуляйся, посмотри, что он там мастерит. Никогда не видел, чтобы ребенок в его возрасте такое умел! Когда закончит, отнесу кораблик в школу, покажу своим криворучкам – будут знать!

Лидбиттер остался верен своим принципам, и они с женой сговорились помочь детям сохранить их игру в тайне. В каменном сарайчике нашелся старый верстак. Лидбиттер прикрутил к нему тиски и, понаблюдав несколько минут за работой Мартина, охотно отдал в его пользование все свои инструменты. Он вскинул брови, когда Мартин показал ему чертежи будущего корабля, дивясь изобретательности и проработке деталей. На сей раз Мартин решил подойти к строительству основательно. Новое судно будет не примитивным каноэ, выдолбленным из бруска, а самым настоящим кораблем. Все нужные материалы он нашел в дровнике Лидбиттеров, где валялись дубовые чурбаки и ветви ясеня и грецкого ореха. Мартин повертел их, осмотрел со всех сторон и отобрал те куски, что имели нужный размер, форму и природный изгиб, затем аккуратно распилил их и с помощью бумажных лекал вытесал киль, шпангоуты и все изогнутые части. Лидбиттер время от времени давал ему советы и подсказывал полезные приемчики, о которых Мартин не знал, но в целом мальчик работал сам, а Лидбиттер изредка заглядывал понаблюдать и восхититься его старательностью.

Рут тоже в основном наблюдала. Бо́льшую часть свободного от помощи миссис Мейпл времени она проводила, устроившись с книгой в любимом уголке сада – под кустами на границе двух участков, откуда хорошо просматривался весь Оквью, и в случае необходимости она могла предупредить Мартина о приближении взрослых. Однако и она частенько захаживала в сарай посмотреть, как продвигается работа над кораблем. Лидбиттер однажды увидел очередной рисунок будущего судна, выполненный на коричневой бумаге: вид спереди и сбоку. Увиденное его немного озадачило. Он думал, что Мартин, будучи сыном капитана, попробует смастерить нечто вроде парохода или, раз уж строить приходится из дерева, копию современной яхты или небольшой парусной шлюпки. Однако изображенное на рисунке судно Мартин мог видеть разве что в книжке. Оно было узкое и длинное, с высоко поднятым носом, кормовым веслом вместо румпеля и высоким ютом, обнесенным резной балюстрадой; впереди имелась небольшая палуба, но в средней части корабля настила не было, только банки и отверстия под весла. На единственном рее, подвешенном к мачте, был закреплен маленький квадратный парус. Корабль напоминал драккар викингов или древнюю средиземноморскую галеру.

– Как тебе пришла идея построить такой корабль? – поинтересовался Лидбиттер.

Мартин, не отрываясь от работы, мотнул головой в сторону Рут:

– Она такой попросила.

Лидбиттер поглядел на девочку, и та залилась краской.

– Да, это мой рисунок.

Что больше всего поражало Лидбиттера, так это скорость работы Мартина. Вечерами, когда дети убегали в Оквью, он порой заглядывал в сарайчик посмотреть, как идут дела, и убедиться, что его инструменты не остались валяться под дождем. Кораблик рос не по дням, а по часам. Мартин выбрал самый трудоемкий способ строительства. Его судно состояло из множества деталей, которые скреплялись между собой крошечными дубовыми нагелями. Каждый нагель он кропотливо выстругивал ножиком и отшлифовывал напильником. Борта корабля он сделал из трехслойной фанеры, нарезав ее на узкие полоски, а затем аккуратно отделив два внешних слоя от внутреннего. Мартин намеревался приколотить обшивку внакрой маленькими гвоздиками, которые еще предстояло «выковать» из медной проволоки, отбив ее как следует молотком до нужной твердости. Отверстие под гвоздь в каждой доске требовалось предварительно высверлить тончайшим ювелирным сверлом, а затем легким постукиванием загнать гвоздик сквозь доску в дубовый шпангоут, тем самым надежно закрепив ее на месте.

Лидбиттер был несказанно рад встретить такого дельного и обстоятельного юношу, способного тщательно планировать все этапы работы и не пренебрегать мелочами лишь на том основании, что они требуют слишком много времени или слишком трудоемки. Однако в силу возраста он лучше Мартина понимал, сколько дней может потребоваться на такую работу, и уже начинал сомневаться, что корабль когда-нибудь будет достроен – по крайней мере, в том виде, в каком он задумывался. Он пытался привлечь к работе Рут – отбивать медную проволоку для гвоздей или вытесывать дубовые нагели, – но та не имела опыта в обращении с инструментами и не могла выдерживать нужные размеры, поэтому Мартин забраковал ее изделия. Сам он трудился неустанно и методично. Как-то раз Лидбиттер, наблюдая за тем, как Мартин приколачивает доски обшивки, увидел жестянку с уже готовыми гвоздями и стал гадать, сколько же часов ушло у Мартина на их изготовление. Он потряс содержимое жестянки и заметил, что мастер даже нашел время поэкспериментировать: некоторые гвоздики имели аккуратные круглые шляпки и выглядели просто безупречно. Решив разобраться, как можно сделать такие гвозди из обычной проволоки, он взял молоточек, плоскогубцы и попытался самостоятельно выковать один гвоздь на маленьком железном бруске, который Мартин приспособил вместо наковальни. Хотя обращаться с инструментами Лидбиттер умел, все же его крупные руки не годились для столь мелкой и тонкой работы. Он потратил добрых полчаса (пока не спохватился, что пора возвращаться к собственной работе над бомбоубежищем), но изготовил за это время один-единственный примитивный, грубый гвоздь в четыре раза крупнее требуемого. Он вышел из сарая, озадаченно качая головой и почесывая в затылке.

Сам процесс строительства настолько увлек его как мастера и как человека, хранившего яркие воспоминания о собственном детстве, когда создание модели корабля вполне могло быть самоцелью, что он даже не стал интересоваться стоявшей за всем этим историей – затейливой игрой, ради которой кораблик и строился. Дети при нем почти не разговаривали. Он лишь видел, что и само судно, и процесс его создания окутаны замысловатой паутиной вымысла, в котором каждый ребенок играет свою роль. Очевидно, столь трудоемкое и сложное дело было частью этой игры, и дети постоянно делали вид, что строят самый настоящий корабль. Еще Лидбиттер понял, что, хотя всю работу выполняет Мартин, судно в равной степени принадлежит и Рут. Именно она придумала его и нарисовала, с любовью выносив свой замысел, а теперь с восторгом наблюдала за близившейся к завершению работой, расторопно подавая Мартину инструменты и ласково поглаживая длинный изящный корпус маленького судна.

Еще до конца месяца на корпус нанесли первый слой краски, и состоялся пробный спуск корабля на воду. Однако бо́льшая часть самой тонкой и кропотливой работы – внутренней оснастки – была еще впереди.

Как-то раз мистер и миссис Лидбиттер возвращались вечером домой из каменного сарайчика.

– На эту работу у них уйдет много месяцев, – произнес он, растерянно качая головой.

Миссис Лидбиттер, которая только что обнаружила мужа не в бомбоубежище, куда зашла первым делом, а в сарае, многозначительно покосилась на груды выкопанной земли.

– Готова поспорить, что Мартин свой корабль закончит раньше, чем ты – бомбоубежище, – сказала она.

Несколько ночей спустя немецкая авиация совершила очередной налет на Гулль. Утром Лидбиттер встал и решительно направился к яме, вознамерившись сегодня же закончить убежище, чего бы это ни стоило. Он немного постоял рядом, дыша утренней свежестью и наслаждаясь странной тишью, воцарившейся в воздухе, который, казалось, теперь безраздельно принадлежал птицам. Ужасы минувшей ночи понемногу таяли, исчезая с поверхности реального мира, как исчезает пар дыхания с холодного оконного стекла. Тут, вспомнив, что ночью шел ливень, Лидбиттер решил заглянуть в каменный сарайчик. Вечером, после ухода Мартина, он уже заглядывал туда и видел, что все инструменты аккуратно сложены в закрытый ящик под верстаком, но сам кораблик – вернее, всевозможные его части, – а также различные жестянки и банки с краской так и остались на верстаке, под текущей крышей.

Насколько он мог судить, от дождя ничего не пострадало. Участок кровли над верстаком, похоже, остался цел, чего нельзя было сказать о черепице в дальнем углу: там зияла дыра, в которую на глазах вошедшего Лидбиттера вылетел спугнутый воробей. Должно быть, он подъедал оставленные Рут крошки печенья. Недавно на верстак вылилось немного белой краски, и воробей – или даже несколько воробьев, – видимо, испачкали в ней лапки. Теперь вся столешница была исчерчена множеством белесых следов, и особенно много их было вокруг кораблика, зажатого между двумя колодками, над которыми Рут вчера жевала печенье. Лидбиттер вышел из сарая, но в ярде или двух от двери замер, сраженный любопытной мыслью. Он вернулся в сарай и еще раз осмотрел корабль, вспоминая минувший вечер и растерянно почесывая затылок.

– Очередной пример того, – пробормотал он вполголоса, – как несовершенно человеческое восприятие…

Он готов был поклясться, что минувшим вечером, когда он в последний раз осматривал кораблик, на верстаке рядом лежала аккуратная кучка деталей будущей ютовой надстройки и рубки, готовых к установке – процессу весьма сложному и небыстрому. Однако теперь никаких деталей рядом с корабликом не оказалось, и причина была очевидна: ютовая надстройка уже была готова, все детали заняли свои места. Лидбиттер не сомневался, что видел их вчера разобранными, так неужели Мартин после отхода ко сну тайком прокрался сюда и работал всю ночь? Нет, это решительно невозможно. Стало быть, Лидбиттера подводит память, и кучку разрозненных деталей на верстаке он видел не вчера, а позавчера. Иначе и быть не может, ведь сборка и подгонка всех частей ютовой надстройки заняла бы у Мартина целый день, не меньше. Лидбиттер несколько растерялся, обнаружив в своей памяти, которую он считал натренированной и весьма цепкой, такой громадный провал.

– Очередной пример… – повторил он, задумчиво помассировав поясницу, и вновь взялся за лопату.

Гулль серьезно пострадал от последней бомбежки; со всех концов страны летели новости о массированных налетах. Лидбиттер чувствовал, что время не на его стороне, и работал как вол. Весь день он не видел Мартина и добрался до каменного сарая лишь к следующему полудню. Вся носовая часть судна уже была готова, и Мартин занимался установкой мачты и рея. Лидбиттер пропустил ту часть строительства, на которую ему было любопытно взглянуть: как Мартин закрепит множество миниатюрных деталей оснастки в самых узких и тесных частях носа и кормы, ведь там негде развернуться даже маленьким рукам. Да, все эти детали уже заняли свои места, и крошечные дверцы вели теперь из средней части корабля в баковую и ютовую надстройки. На вопрос Лидбиттера о том, как ему удалось это провернуть, Мартин, все внимание которого было сосредоточено на решении новой задачи, ответил лишь растерянным «да просто… взял и сделал».

Лидбиттер приподнял люк ютовой надстройки и увидел маленький трап, ведший в кормовую каюту, – с поручнями и резным столбиком в конце, увенчанным аккуратным шариком. Как все реалистично, какое внимание к деталям! И сколько же нужно было труда, чтобы засунуть туда эту лестничку, да еще резную. Должно быть, Мартину пришлось наклонить судно и долго примериваться, чтобы свет сквозь крошечный люк попал в нужное место…

Он усмехнулся, вновь приступая к своим нехитрым трудам над сугубо утилитарной постройкой. Когда Мартин вырастет и захочет построить бомбоубежище, подумалось Лидбиттеру, он, наверное, украсит все балки и опоры резьбой, а стойки коек снабдит набалдашниками. «Боже! – мысленно воскликнул Лидбиттер, – как странно устроен мир, если искусство, которое человек оттачивает на протяжении сотен веков технического прогресса, самым естественным образом дается червю!»

Брошенное невзначай замечание миссис Лидбиттер положило начало соперничеству между ее мужем и Мартином. Мартину тоже приходилось работать на износ, ведь лето было на исходе. Взрослые еще не решили, вернется он в Гулль, в школу, или останется в Уэст-Клартби. Кроме того, Мартин, в отличие от Лидбиттера, не мог работать когда вздумается. Ему далеко не всегда удавалось скрыться от недреманного ока тетушки. Иногда он безвозвратно терял все утро, иногда целый рабочий день. И все же он твердо решил выиграть – и, пожалуй, выиграл бы, полагал Лидбиттер, особенно если согласился бы пренебречь какими-нибудь незначительными этапами строительства или отделки.

Когда Лидбиттер наконец хлопнул лопатой по холмику, под которым пряталось бомбоубежище, и гордо объявил, что все готово, Мартин еще выпиливал крошечные тали из высушенной древесины падуба. Кораблик в тот вечер стоял в бухте, пришвартованный к маленьким, неизвестно когда возведенным мосткам. Корпус, выкрашенный белой и темно-коричневой краской, сиял лаком, и зеркальная гладь воды отражала изящное судно во всех мельчайших подробностях – от высоко поднятого носа до резного релинга на юте. Он был почти готов, этот славный корабль, стоящий в бухте Аквавильдира. Дети сидели и смотрели на него внимательными сияющими глазами. Мартин на минуту оторвался от своих трудов; Лидбиттер позвал жену полюбоваться его творением.

Дети настояли на том, чтобы оставить кораблик на ночь в бухте. Дождь ему не страшен, сказал Мартин. Этому кораблю вообще ничего не страшно, полагал он. Прежде чем уйти пить чай, Мартин сложил в трюм свежевыпиленные тали и прочие мелочи, включая снасти. Парус и рей уже были закреплены на мачте. Рут в тот день занималась другой частью игры. Она сбегала в лес, и теперь на дощатом настиле маленького причала покоились несколько дюжин крошечных тюков белого пуха, носилки из спичечного коробка с аккуратными веревочными ручками, а также множество матерчатых мешочков с пшеницей, которую она насобирала на недавно сжатом поле Силкстоуна.

– А в ящиках что? – спросил Лидбиттер. Рут помотала головой: то была тайна.

– Надо построить склад, не то ваш груз промокнет.

– А, сегодня дождя не будет! – отмахнулся Мартин.

Несколько часов спустя Лидбиттер, заступая на смену дежурного наблюдателя местной службы оповещения о воздушных налетах, окинул взглядом ясное небо и не увидел на нем ни единого облачка, которое могло бы загореться от пылающего солнечного шара, что висел на западе над краем сжатого, ощетинившегося золотистой стерней поля.

– Да, дождя не будет, – пробормотал он. – А вот для бомбежки погода в самый раз.

Сирены завыли над Уэст-Клартби незадолго до полуночи. Лидбиттеру пришлось просидеть на телефоне часа два, затем дали отбой, однако ему было велено оставаться на посту и ждать новой воздушной тревоги. Он успел прыгнуть на велосипед, доехать до дома, упрятать жену с ребенком в бомбоубежище и под рев сирены на здании церкви вернуться в деревню. Сидя на посту, они прислушивались к пульсирующему гулу вражеских бомбардировщиков над Гуллем. Оттуда доносился почти непрерывный стрекот зенитных пушек, а вскоре загремели передвижные зенитные орудия и в Уэст-Клартби. Земля задрожала от глухого утробного уханья падающих с неба бомб, куда более пугающего, чем злые хлопки зениток. Воздух пульсировал от приближающихся самолетов.

– Господи! – закричал Фред Силкстоун, дежуривший вместе с Лидбиттером. – Сегодня и нам достанется!

Позже Лидбиттер с трудом мог вспомнить, сколько именно взрывов прогремело вокруг за те считанные минуты, когда деревня Уэст-Клартби, казалось, приняла на себя весь удар Люфтваффе. Атаки было две, крупная и поменьше, с перерывом в несколько минут. Фред Силкстоун считал, что враг метил в прожекторную батарею, стоявшую в западной части деревни. У Лидбиттера была другая теория, в основе которой, несомненно, лежало его непоколебимое убеждение, что любая бомбардировка – дело случая. Он не отказался от этой теории даже после того, как на следующий день выслушал множество подробных разборов и рассказов очевидцев. Один неисправный немецкий бомбардировщик аварийно сбросил боеприпас над полем, в результате чего загорелся амбар Робертса. Два других самолета, либо потерявших ориентировку, либо пытавшихся уйти от плотного зенитного огня, сочли полыхающий амбар достойной мишенью. Над Уэст-Клартби было сброшено две серии бомб, и по чистой случайности – ведь деревня раскинулась широко – все бомбы, кроме одной, упали в поле.

Вот она-то и коснулась Лидбиттера напрямую. Впервые он услышал о ней по телефону – от жены. Точнее, услышал только одно слово: «Оквью».

Когда он примчался на место, пожарные и спасательная команда уже работали вовсю. Бомба упала со стороны Оквью, вдали от дома Лидбиттеров. Им выбило все окна, но в остальном дом, похоже, нисколько не пострадал. Жена и ребенок были целы и невредимы. С облегчением выругав жену за то, что та выбежала из укрытия, чтобы ему позвонить, он поспешил в Оквью, выискивая взглядом белый шлем старшего уполномоченного по гражданской обороне.

Две стены Оквью устояли. Все остальное превратилось в груду камней и невероятно мелких щепок. Старший уполномоченный сверил список проживающих в доме со списком Лидбиттера и сокрушенно покачал головой.

– Надежды нет, – сказал он.

Меньше чем за час до рассвета спасателям удалось извлечь из-под обломков единственную уцелевшую – миссис Мейпл. Бомба упала в поле с той стороны дома, где находились спальни детей. Они наверняка, наверняка не спали и где-то укрылись, мысленно твердил Лидбиттер, вместе со спасателями разгребая завалы. Как только извлекли миссис Мейпл, он, сам не свой от тревоги за детей, склонился над ее скорчившимся на носилках телом и яростно зашептал:

– Дети! Где дети?!

В ответ раздался едва различимый сдавленный шепот, и из всех слов, повторить которые миссис Мейпл была не в состоянии, Лидбиттеру удалось разобрать лишь два: «Не знаю».

Он распрямился и едва не упал в обморок от усталости и тревоги. Затем, повинуясь фантастическому порыву, что может завладеть человеком во сне или в подпитии, он зашагал прочь по темному саду, продрался сквозь изгородь между участками и побрел, спотыкаясь, не разбирая пути, к каменному сараю.

Там он первым делом осветил фонариком маленькую бухту, поверхность которой тускло сияла во тьме. Ручей безмолвно струился сквозь поникшие стебли трав. По темной водной глади, медленно чертя круг за кругом, скользил сухой листок. В пятне света от фонарика вырисовывались мостки, а вот корабля не было. Пропали и тюки, и ящики, и носилки – весь аккуратно сложенный на мостках груз.

Лидбиттер вошел в сарай и посветил фонарем на верстак. Внизу стоял закрытый ящик с инструментами, но на самом верстаке ничего не было. Лидбиттер вспомнил, как днем ранее Мартин прошелся по нему старой кистью, смахивая на пол опилки и мелкие щепки. Ни следа не осталось от его многодневных упорных трудов, кроме нескольких щепок да светлой полоски опилок на полу, где древесная пыль просыпались в щель между двумя досками столешницы.

Лидбиттер положил фонарь на верстак, для надежности пристроив его в эту щель, чтобы не упал, и, моргая, уставился на желтую полосу опилок. Сам не замечая, что делает, чувствуя лишь странное стеснение в горле, он провел ногтем по ярко освещенным опилкам.

В луче света от фонарика можно было рассмотреть каждую соринку. Вдруг его палец наткнулся на некий мелкий предмет, непохожий на стружку или частицу древесной пыли. Вещица представляла собой гладкую, отполированную деревянную палочку не более половины дюйма в длину, увенчанную металлическим набалдашником. Лидбиттер, изумленно прищурившись, разглядел, что формой набалдашник напоминает головку молотка. Гадая, почему эти соединившиеся неизвестным образом кусочки дерева и металла настолько завладели его вниманием, что заставили позабыть даже о горе и навалившейся усталости, Лидбиттер с трудом подцепил предмет ногтями правой руки, а левой взял с верстака фонарь. Ошалело воскликнул: «Да ведь это молоток!» – и тут же по неосторожности выронил диковинную вещицу. Потом он еще долго искал ее среди пыли и стружек на полу, но найти так и не смог.