– Я знаю одного араба, который видел русалку, – сказал Станислав.

На эту информацию мы отреагировали по-разному. Бен Бейкер опорожнил свой бокал и с высоты двадцатилетнего опыта общения с представителями арабских народов угрюмо заметил:

– Ты имел в виду, который не желает признавать обратное.

Джо Суинглтри подмигнул мне из-за спины Станислава и хлопнул в ладоши, подзывая официанта. Сцепив пальцы в замок, Джордж Тергус уложил руки на стол, чуть подался вперед и, глядя в невинные светло-серые глаза Станислава, с серьезностью, вызвавшей у нас улыбку, спросил:

– Вот как? И где же он ее видел?

Станислав рассказал. Мы снисходительно выслушали, избавленные от необходимости верить или не верить и пребывавшие оттого в приятной расслабленности. Тем душным летним вечером мы бездельничали на террасе отеля «Красное море» в Порт-Судане, и, покуда в наших бокалах плескался виски с содовой, предмет беседы большого значения не имел. Мне предстояло провести день-другой, дожидаясь корабля, и меня приютил у себя Джордж Тергус, мой давнишний знакомый и управляющий фирмой «Сондерс, Граймс и компания» в Порт-Судане. Поужинав в отеле, мы устроились на террасе, где нам составил компанию помощник Джорджа по фамилии Суинглтри, а позже присоединились и Бейкер со Станиславом. В какой-то момент мы заговорили о рыбалке и от рассказов об огромных барракудах и индийских косатках перешли к обсуждению более редких видов. У каждого в запасе имелась история о неизвестном науке создании невероятного окраса, с фантастической маскировкой, причудливыми плавниками, гребнем или хохолком, – словом, о некоем существе, на глазах у рассказчика выловленном из пучин этого окаймленного кораллами моря, чьи воды меж пустынных берегов так удивительно кишат жизнью.

Зоологами мы были никудышными: описать попавшееся нам диковинное морское созданье мы могли, однако едва ли сумели бы верно его идентифицировать. В чудеса мы не верили, но слишком хорошо знали здешние воды, чтобы полагать, будто нам известны пределы многообразия обитающих в них форм, а некоторым из нас во время кратких встреч с обитателями глубин случалось испытывать и что-то посильнее удивления. В тихий день можно неторопливо идти на долбленке между рифами аравийского или африканского побережья, скользя над сверкающими отмелями сквозь яркий мир четырех стихий, из коих жизнь присутствует лишь в одной – в прозрачной воде, по которой вы плывете, – а потом взмах весла перенесет вас за границы рифа туда, где вода уходит в неизмеримые сине-зеленые и зелено-черные глубины. Если вы решите поднять весло и задержаться над этой бездной, то, возможно, ощутите едва заметное беспокойство, слишком слабое для тревоги, и все же достаточно уловимое, чтобы опасность заворожила вас и ваш взгляд устремился вниз, все глубже проникая в эту странную жидкую ночь, которая отрицает сияющий белый свет, что льется сверху и слепит глаза. Внезапно вы осознаёте, что длинная, почти неподвижная тень под вами, четкий силуэт, чернеющий на фоне сумрачной пропасти, – это не тень от лодки, а нечто такое, что живет собственной жизнью, а потом мягко проводит кистью по вашему сердцу, и вы опускаете весло в воду и резко направляете свое суденышко к веселой золотистой отмели рифа.

Естественно, видели мы и акул, и гигантских скатов. Эти чудища представали перед нами, уже будучи пойманы на крючок и вытащены на борт, и выглядели более не загадочно, но отталкивающе и все еще слишком грозно, а потому не вызывали ни жалости, ни каких-либо других чувств, кроме ужаса, с которым мы отворачивались от палубы, где смуглокожие рыбаки грубо разделывали туши. Тем не менее кое-кому из нас раз или два за все годы довелось мельком увидеть не ската и не акулу, а нечто иное. У каждого нашлась бы своя история о тени, плавно скользившей под днищем его лодки, о вихрящейся воронке в темном, заросшем водорослями заливе между рифами, о мощном всплеске посреди безмятежной глади в дали глубоководной бухты или о том, как что-то черное и блестящее, сверкнув на солнце, на миг выглянуло на поверхность и тут же снова скрылось в толще вод. Их, эти истории, мы рассказывали сдержанно и сухо, а в конце пожимали плечами, будто оставляя знак вопроса.

Мы были не прочь поговорить о таинственных монстрах, но собственными скупыми показаниями делились с осмотрительностью, дабы воздержаться от любых выводов о попрании законов природы, и вот теперь Станислав, беспечно отбросив всякие научные принципы, поведал нам о русалке. Тем самым он все равно что объявил и все наши осторожные свидетельства сказками Андерсена, а подчеркнутые признания в недостатке знаний – не более чем вывернутым наизнанку притворством. Беседа рисковала принять серьезный оборот, что никак не годилось для летней ночи на Красном море. Официант подал очередную порцию напитков, и, весело поглядывая на Станислава поверх бокалов, мы принялись вспоминать подходящие к случаю байки. Тергус, однако, без тени улыбки осведомился:

– Так где же он видел эту русалку?

– Где-то недалеко от Кунфиды, точно не знаю, – ответил Станислав. – О русалке мне рассказал старик по имени Али Хамдани. Я был занят на строительстве охладителя. Ехал на три месяца, а застрял на полтора года – видите ли, сидел и ждал, пока аравийское правительство соизволит заказать еще тонну кирпичей и десять футов труб. Мы с Али Хамдани сошлись довольно близко; он был, так сказать, заместителем губернатора, а поскольку владел грамотой, то вдобавок служил и городским секретарем, и инженером. Именно с ним мне полагалось решать все вопросы, связанные с охладителем. Это был самый заурядный, невыдающийся, робкий тип, которого только можно представить, иссушенный жизнью забитый челядинец. Пережиток турецкого господства, при последнем османском губернаторе Кунфиды он был мойщиком бутылок. После арабского восстания в Хиджазе и прихода к власти ваххабитов он все так же сидел в своей тесной конторке с голыми стенами и тучей мух, все так же царапал что-то на грязных клочках бумаги и связывал узлами концы веревки, на которой только и держалось управление городом. Ни малейшей искры воображения или фантазии, никаких познаний о мире за пределами Хиджаза. Ей-богу, он даже в Джидде бывал от силы два раза. Конечно, он знал о существовании Османской империи, знал, полагаю, и о том, что страной нынче правят британцы и что столицей они сделали Порт-Судан, однако этим его интерес к познанию мира и ограничивался. Как большинство арабов, охоту он не любил и вряд ли назвал бы вам какую-нибудь местную рыбу, птицу или рептилию, хотя, по правде говоря, птиц и гадов тут водится не так чтобы много.

Однажды я присутствовал на званом ужине, который губернатор давал для кучки шейхов, и меня посадили рядом с Али Хамдани. Когда строительство охладителя вставало на паузу, а это по тем или иным причинам случалось довольно часто, я коротал время на рыбалке, и вот, за неимением лучшей темы для беседы, я начал расспрашивать Али Хамдани о видах рыбы, которую можно выловить в здешних водах. Тогда-то он и поведал мне о русалке. Я отпустил какую-то банальную реплику о многообразии фауны в Красном море. О да, сказал Али Хамдани, Господь в Своей особой милости к аравийцам заполнил их море – заметьте, их море – всеми тварями, какие только могут чем-то пригодиться. Более того, дабы продемонстрировать избранному народу виртуозное мастерство творца, Аллах, по всей видимости, раскидал в окрестностях Кунфиды пару-тройку чудес. Одним из них, по словам Али Хамдани, является удивительное создание бинт-аль-бар. В буквальном переводе – «морская дева», хотя это еще ни о чем не говорит: в арабском языке встречаются похожие названия некоторых видов рыб и ракообразных. Например, кое-где лангуста именуют бинт-аль-раббан, то есть «дочь проводника». Однако об этой «морской деве» я слышал впервые и потому спросил, как она выглядит.

Али Хамдани сказал, что видел ее всего однажды и ни разу не слыхал, чтобы она попадалась на глаза кому-то еще. Он подчеркивал редкость своего опыта, всячески намекая на то, что право узреть одно из фантастических творений Создателя обрел лишь благодаря своей исключительной набожности и праведному образу жизни, но, когда он начал описывать это существо, я разинул рот от удивления.

Красноречием он никогда не отличался: обычно слушать Али Хамдани было не более увлекательно, чем наблюдать за книжным червем, который точит сборник уравнений, – и ровно так же скучно и подробно он рассказал мне, как много лет назад увидел морское создание, выброшенное на песчаный берег. Он описал это существо, начиная с хвоста и заканчивая головой, и, хотите верьте, хотите нет, по описанию это была точь-в точь русалка, какой ее изображают в детских книгах сказок. Готов поставить все деньги, которые аравийское правительство задолжало мне за выполненную работу, всё до последнего пенни, что Али Хамдани в жизни не слышал европейских сказок и даже не подозревал, что у европейцев они есть. Ну и как вы это объясните?

Некоторые доводы у нас все же нашлись – чужую загадку всегда объяснить проще. Кто-то вспомнил о банат-аль-бар – морских девах из «Тысячи и одной ночи»; Бен Бейкер упомянул аденскую русалку и прибавил, что видел у арабских торговцев поддельные чучела: к туловищу павиана пришивали акулий хвост. Сам я допускал, что это мог быть дюгонь.

– Возможно, возможно, – отвечал Станислав. – Я ведь просто привожу его слова.

И только Тергус не высказал никаких догадок. Наши предположения, кажется, его не убедили.

– А вы не запомнили, – спросил он, до странности напоминая ребенка, размышляющего над вечерней сказкой, – не запомнили, говорил ли тот человек что-нибудь о ее волосах? Какой они были длины, какого цвета?

Суинглтри расхохотался.

– Русалкам полагается быть платиновыми блондинками, – заметил Бейкер, вставая из-за стола. – Жаль, что ваша фирма закрыла отделение в Кунфиде, вы бы неплохо заработали, экспортируя их в Судан. Летом, когда все жены уезжают на отдых, они пользовались бы хорошим спросом.

– Прошу меня извинить, – улыбнулся Станислав, также поднимаясь на ноги, – насчет волос что-то не припомню.

Все трое откланялись, и я полагал, что Тергус, которого наутро ждал ранний подъем, предложит отправиться домой и лечь на боковую, но тот помедлил, скользнул взглядом по опустевшей террасе и произнес:

– Ну что, продолжим?

Он подозвал мальчишку-суданца, который клевал носом у двери отеля, заказал еще две порции виски с содовой, и какое-то время мы сидели молча.

– Я не знал, что филиал «Сондерс, Граймс и компания» в Кунфиде закрылся, – проговорил я наконец.

– А, да. В конце войны. Работы нет, сплошные убытки, – рассеянно кивнул Тергус, думая о чем-то своем. Когда же напитки были поданы, он вдруг вскинулся: – Странная история с русалкой этого Али Хамдани!

– Да не особенно, – пожал плечами я, ревностно придерживаясь своей теории о дюгоне. – Учитывая склонность арабов преувеличивать и искажать факты…

– Самое странное, – перебил меня Тергус, – что я не слышал этой истории раньше.

– А почему вас это удивляет? Станислав так часто повторяется?

– Речь не о Станиславе. Я имею в виду, что не слыхал этой истории в Кунфиде. Понимаете, перед войной я провел там три года и знаю этого Али Хамдани. Он и тогда был заместителем губернатора, секретарем и выполнял еще уйму разных обязанностей. Как и теперь, полагаю. Станислав описал его весьма точно. Я абсолютно уверен, что Али Хамдани ничего не придумал. Я часто имел с ним дело, и он ни разу мне не солгал, а что до силы его воображения – покажите ему одну половину верблюда, так он в жизни не представит другую. Положительно, он мог описать только то, что видел своими глазами, – разумеется, насколько видел вообще: в те времена, когда мы общались, он был страшно близорук.

– Во всяком случае, – сказал я, – основные признаки русалки он назвал. Это если верить Станиславу.

Тергус коротко отвел ладонь в сторону, как если бы снимал со Станислава все подозрения.

– Не знаю, правда, насколько хорошо Станислав понимает этот диалект, – вслух размышлял он. – Видимо, довольно хорошо. И все же Али наверняка использовал какие-нибудь книжные слова – он изъясняется несколько литературно, – значения которых Станислав не вполне разобрал. Кроме того, следует учитывать, что при упоминании «морской девы» в воображении европейца, скорее всего, возникнет ее традиционный образ. Не исключено, что Али Хамдани выразился не совсем так, как это воспринял Станислав. Жаль, Али не поделился рассказом со мной. Да, а почему? С другой стороны, – помолчав, тихо добавил Тергус, – в то время я бы ему не поверил.

– А что заставляет вас верить ему сейчас? Именно верить, а не просто допускать возможность? – осведомился я с легким сарказмом, который мне хотелось бы считать непреднамеренным.

Тергус словно не услышал моего вопроса.

– Мне хотелось бы выяснить, что конкретно он видел. Тогда разрешился бы вопрос, который вот уже десять лет мучит меня. Али Хамдани определенно видел не то, что представляется Станиславу. Заметили, я попытался спросить его о русалочьих волосах? Само собой, главная отличительная черта классической русалки, помимо рыбьего хвоста, – это длинные распущенные волосы, которые она постоянно расчесывает, лежа на камнях, или она выныривает из воды с гребнем и хрустальным зеркальцем…

– Кстати, о хрустале, – слабо пошутил я в попытке разбавить излишнюю, как мне казалось, серьезность Тергуса, и жестом указал официанту на свой бокал.

– Если подумать, – продолжал мой собеседник, – эти самые волосы как раз и доказывают, что русалок не существует. Плавать с длинными волосами ужасно неудобно. Вы знаете какое-нибудь водное животное или амфибию с пышной гривой длиной в две трети тела? Вот почему, когда Станислав заявил, будто бы Али Хамдани описал типичную сказочную русалку, я спросил, какого цвета были ее волосы. Как оказалось, о волосах Али не упоминал. У существа, которое попалось ему на глаза, не было гривы.

– У дюгоней нет гривы, – заметил я. – Так что за вопрос терзал вас на протяжении десяти лет?

Тергус немного помолчал, глядя, как мальчишка-официант наполняет наши бокалы содовой.

– Ладно, скажем так: вы ведь были в этих краях до войны; что-нибудь помните о человеке по фамилии Коломбани? О докторе Сезаре Коломбани?

Имя показалось мне смутно знакомым. Я порылся в памяти, но в случае, когда из нее требовалось выудить мимолетную новость, эпоха «до войны» ощущалась слишком далекой. Положившись отчасти на воспоминания, отчасти на интуицию, я сообразил, что дело связано с морем.

– Кажется, в газетах писали о происшествии в Красном море… Погодите, это была одна из тех мелких французских посудин, что стоят в Джибути и принадлежат судоходной компании Крейцера… верно? Точно, «Махруса». Теперь вспомнил. Несчастный случай в море – погиб какой-то итальянец. Или француз… Вы о нем?

Тергус кивнул:

– О нем самом. Да, он утонул. Думаю – надеюсь, что утонул.

– Джордж! – ахнул я.

– Ради его же блага, – поспешно и мрачно добавил Тергус. – Не помните, чем он занимался на Красном море? Я вам скажу. Он был французом, по-моему корсиканцем. Предметом его увлечения, точнее исследования, было занятие, о котором я прежде и слыхом не слыхивал, но которое теперь весьма широко распространилось по всему Средиземноморью: подводная рыбалка. Надеваете очки и некое подобие дыхательного аппарата и гоняетесь за добычей с гарпунным ружьем. Коломбани был пионером этого спорта. Строго говоря, он приехал на Красное море, чтобы изучать и зарисовывать различные виды рыбы в естественной среде обитания; на крупные экземпляры он охотился просто ради забавы. Коломбани особенно интересовала всякая мелочь, населяющая коралловые рифы. Очевидно, до него в этой области почти не проводилось исследований. Он явился посмотреть, что делает суданское правительство в сфере морской биологии, и именно здесь я с ним познакомился, когда по работе выехал из Кунфиды.

Он был энтузиастом своего дела. Только и говорил что об океане, о рыбе, морском дне и рифах. Вопросы из него сыпались без остановки. Раньше он никогда не бывал на этом море и потому расспрашивал всех подряд, желая собрать как можно больше информации. Разумеется, он и меня не обошел, все интересовался аравийской стороной Красного моря. Как вам известно, и к северу, и к югу от Кунфиды простираются мили и мили рифов, отмелей, зон мелководья, песчаных кос и небольших островков, и, да простит меня Господь, боюсь, в моих устах это могло звучать чрезвычайно привлекательно. Я с уверенностью считал себя знатоком этих мест и всех окрестностей. В Кунфиде я провел без малого три года, и все это время мне было не с кем перекинуться словом и почти нечего делать; три года я влачил унылые дни, и каждый следующий день не отличался от предыдущего. Глядеть было не на что, оставалось лишь дожидаться корабля, что приходил дважды в месяц, да бродить средь кучки домишек, которая именуется городом, хотя больше похожа на кучу мусора, причем городок этот кажется еще меньше из-за необъятного простора, в котором он затерян, словно крохотная точка, – необозримого простора солнца, песка, неба и моря. Образно выражаясь, этот берег врос в меня, пропитал до мозга костей, и, когда человек говорит о чем-то, что знает настолько глубоко, то слушатель может решить, что рассказчику это очень нравится, хотя на самом-то деле оно ему до смерти надоело. Впрочем, вероятно, что интерес Коломбани к этому региону вспыхнул вовсе не из-за бесед со мной; возможно, он самостоятельно пришел к выводу, что на той стороне условия для его работы более благоприятны. Как бы то ни было, не успел я вернуться в Кунфиду, как получил письмо, в котором он сообщал, что пытается оформить въездную визу и что, по заверению нашего главного управляющего в Хартуме, представитель фирмы в Кунфиде охотно окажет ему содействие… и так далее, и тому подобное.

В своем конфиденциальном письме в Хартум я выразил мнение, что у Коломбани нет ни единого шанса получить визу: местные власти не желали, чтобы по Хиджазу шастали неверные, а уж странный тип вроде Коломбани, который большую часть времени в полуголом виде резвился в воде, размахивая непонятным научным прибором, однозначно вызвал бы у них сильнейшие подозрения. Ни один араб просто не поверил бы, что кто-то проделал такой долгий путь и приложил столько усилий единственно ради того, чтобы поглазеть на рыбу: наверняка хитрец ищет затонувшие сокровища, жемчуг или нефть. Тем не менее той же почтой я отослал письмо Коломбани, написав, что буду счастлив принять его у себя, если ему удастся получить визу.

И вот я узнаю, что он таки добился визы. Как он уломал чиновников, не представляю, но от наших людей в Джидде мне позже стало известно, что Коломбани заручился поддержкой французского министра в Джидде и французского посла в Каире. Думаю, пропаганду они развернули на полную катушку: прогресс знаний, научные исследования, благо для человечества и la mission civilisatrice de la France[36]. Конечно, аравийцы пропустили бы всю эту чепуху мимо ушей, просто в то время, как я полагаю, не хотели злить французов по пустякам и поэтому выдали доктору Коломбани визу, согласно которой ему разрешалось находиться в Кунфиде, но запрещалось покидать побережье – чего он, собственно, и не собирался делать.

Помню, он приплыл на туземной парусной лодке, сидя на ящиках с грузом тараканов, мертвой рыбы и парафина, и с самого начала заинтриговал всех жителей города. Из иностранцев они, бедняги, долгое время видели только меня и Джирджи Хаддада, притом что Джирджи был ливанцем, чей язык и привычки не слишком отличались от их собственных, а ко мне они успели привыкнуть. В общем, поглазеть на прибытие Коломбани высыпали все от мала до велика, и когда он в своей ярко-красной рубашке, куцых белых шортах и новенькой панаме, обвешанный адскими машинками, точно елка – гирляндами, сошел на берег, публика явно решила, что зрелище того стоило. В общем и целом, из каких бы научных соображений ни исходил Коломбани, он правильно сделал, выбрав Кунфиду. В Джидде, например, люди более образованны, но зато и ханжей и религиозных фанатиков там больше. Кунфида в то время была таким мелким и изолированным городишкой, что его обитатели все еще сохраняли некую первобытную простоту взглядов. Коломбани вызывал у них живейший интерес, однако никакой назойливости они не проявляли и держались весьма почтительно; глядя на его непонятное снаряжение, они сразу решили, что перед ними мухандис – инженер, а титул инженера уже начинал приобретать среди них уважительный оттенок. Позже, когда стало ясно, что он занимается только рыбой, это не лишило Коломбани титула: отныне его звали рыбным инженером. Очень скоро он впечатлил всех лодочников и рыбаков иными умениями: невероятным мастерством пловца и тем, как быстро он научился управляться с капризными местными лодочками-долбленками, маленькими каноэ, которые здесь называют хури и которые моментально переворачиваются вверх дном от малейшего чиха.

Сам же Коломбани относился к арабам с полным равнодушием. Едва ли он видел в них отличия от жителей юга Франции или Италии: они были наземными животными и, стало быть, его не интересовали. Вернее, из всех туземцев замечал он только тех двоих, что работали на нанятой им лодке. Он говорил с ними на французском либо итальянском или просто издавал звуки на своеобразном моряцком наречии, и подручные вполне его понимали. Он и сам был отличным моряком, умел обращаться с косым парусом, и вы удивитесь, до чего хорошо ладят между собой люди одного ремесла, даже если ни слова не знают на языке друг друга.

Разумеется, я был несказанно рад, что он остановился у меня. Мой французский был сносным, но в любом случае он очень прилично говорил по-английски, и компания другого европейца, с которым есть о чем поболтать, куда лучше выпивки. Лет сорока, невысокий и крепкий, Коломбани имел плечи и мускулатуру пловца-стайера. Он был невероятно подвижен, энергичен и, как я упоминал, кипел энтузиазмом в отношении своего хобби. Коломбани производил сильное впечатление, поскольку любому занятию отдавался всей душой и, более того, обладал типично французским свойством добавлять собственным талантам некий щегольской налет профессионализма, демонстрировать их с намеренным артистическим лоском. Плавание, можно сказать, служило первейшим средством для достижения его научных целей, и все же занимался им Коломбани еще и как sportif[37]. В воде он не знал устали, и единственным виденным мною существом, способным превзойти его по скорости и ловкости, был тюлень. В Кунфиде Коломбани чувствовал себя полностью в своей стихии.

Он много рассказывал о своих исследованиях. Так, среди прочего он поставил перед собой цель разработать технологию подводной фотографии. Очевидно, что Красное море, где солнце ярко светит почти триста шестьдесят пять дней в году и где полно отмелей с яркими кораллами и белым песчаным дном, как нельзя лучше подходило Коломбани для работы. Он уже изобрел фотокамеру для подводной съемки, но, как я понял, удовлетворительных результатов та пока не давала. Между тем у него имелся свой способ делать цветные зарисовки под водой на специально обработанных камнях или дощечках – впоследствии он воспроизводил эти наброски, превращая их в законченные рисунки, которые, если не ошибаюсь, собиралось публиковать Французское зоологическое общество.

Я выходил в море вместе с Коломбани, и, хотя считал, что хорошо знаю побережье, он открыл передо мной целый новый мир. В защитных водонепроницаемых очках, плавая вдоль рифов на глубине четырех-пяти футов, я обнаружил сокровища, о которых раньше и не подозревал. Свет под водой не теряет яркости, но неуловимо меняется, делаясь насыщеннее и богаче оттенками, он уже не бьет по глазам, но мягко лучится, не слепит, но освещает. В этой приятной прозрачности все видно с необычайной четкостью, а очертания и цвета потрясают воображение. Живой риф под водой – это фантастический сад, где кораллы похожи на прекрасные хрупкие цветы, где цветы и животные делятся формами и оттенками, и самая жизнь будто бы движется в причудливых мягких ритмах, недоступных для воздушного мира. Особенно странным было ощущение, что людей подводные обитатели воспринимают не так, как сухопутные – на земле. Вот почему я так говорю: я заметил, что крошечные рыбешки, которых особенно любил зарисовывать Коломбани, ничуть меня не боялись. Когда я тихонько пробирался вдоль рифа, придерживаясь за выступы и ветви кораллов, эти маленькие храбрецы, пестрые, полосатые и в крапинку, с волнистыми хвостами и узкими длинными плавниками, развевающимися позади, словно знамена испанского галеона, выныривали из коралловых зарослей прямо у моего лица, зависали у меня перед носом и внимательно разглядывали, а порой – и довольно часто – даже пытались атаковать мои глаза, но легонько тыкались в стекла очков и отступали.

После нескольких совместных вылазок к рифам вместе с Коломбани я абсолютно понимал его страсть к этой стихии. Когда посреди теплого моря наслаждаешься необыкновенной легкостью движений в трех измерениях, нежишься в преломленном водой сиянии солнца, всякий раз испытывая восторг при виде новой восхитительной или фантастической формы жизни, тебе совершенно не хочется вылезать обратно к режущей глаз бесплодной пустыне, которую являла собой суша, возвращаться на воздух, населенный так скудно. Океан был живым, суша – мертвой. Внезапно ты обнаруживал, что, совсем как в детстве, мечтаешь о способности дышать в воде, подобно рыбам, чтобы навсегда перебраться в это колышущееся, переменчивое золотисто-зеленое сияние и жить среди разноцветных перелесков и полян. И тогда для полного счастья не хватало бы лишь одного – того, что есть в сказках: морской возлюбленной, чтобы резвиться с ней в этом мире, где тело ощущается свободным и невесомым.

Я провел на этом побережье почти три года, не умея получать радость от богатства, лежащего прямо под ногами, пока Коломбани меня этому не научил. Я неплохой пловец, но не представляю, каково это – хотя, полагаю, ощущение вам понятно – в одиночку плавать на рифах, пускай даже и на мелководье. Я никогда не чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы получать от этого удовольствие. Вероятность повстречаться с акулой на глубине четырех-пяти футов пренебрежимо мала, однако, думаю, во многих из нас сидит потаенный первобытный страх перед чудовищем из глубины, преодолеть который не помогают никакие знания и доводы рассудка. Я сам испытывал этот страх и ночью в английской реке, и даже в бетонном оросительном резервуаре, совершенно точно зная, что там не водится никого крупнее золотой рыбки: просто дело в том, что вокруг темно, ты один и под ногами нет дна. Такой же страх охватывал меня и в Красном море, даже когда над головой светило солнце, а в паре футов внизу поблескивал белый песок, потому что рядом были глубокие заливы, а проходов в рифах сколько угодно. В такие моменты я думал об огромных зверюгах, которых иногда видел за рифами – они подставляли бока солнцу, лениво покачиваясь на волнах, – и вспоминал, что нет-нет да и сообщают об очередном дрейфующем рыбацком каноэ, перевернутом вверх дном, и рыбаке, не вернувшемся домой с ночного выхода в море. Так вот, едва ли не первым, что поражало в Коломбани, была его сумасшедшая отвага в воде, или, если это звучит немного пафосно, скажу иначе: полное отсутствие страха и недостаток воображения. Нет, скорее все-таки не недостаток воображения, а широта познаний – он знал обо всем, что есть в море, а если о чем-то не знал, этого там для него попросту не было. Полагаю, в нем ни разу не шевельнулся тот иррациональный страх глубины, который по временам испытывал я. И конечно, он без малейших колебаний бросался в любую воду. Он в одиночку переплывал глубокие темно-синие расселины от одного рифа до другого и нырял с лодки в открытый океан далеко за пределами внешних рифов. Позднее его подручные рассказывали мне, что пытались объяснить ему небезопасность таких действий, но Коломбани как будто их не понимал. В действительности всё он понимал. Когда я завел речь об акулах, он проинформировал меня, что опасения туземцев, как и мои собственные, совершенно беспочвенны, поскольку те виды акул, что обитают в Красном море, на людей не нападают; наукой не зарегистрировано ни одного случая, сказал он.

Я нисколько не усомнился в его словах, но тем не менее заявил, что не собираюсь предоставлять акулам шансов продемонстрировать нейтралитет. Зато я дал Коломбани возможность вдоволь посмеяться надо мной и моими, как он считал, суеверными страхами. Вам ведь известно, что на больших рифах, которые могут полностью находиться под водой, там и сям встречаются очень широкие и глубокие впадины – так сказать, подводные лагуны? Однажды мы наткнулись на такую лагуну, и Коломбани немедленно предложил ее исследовать. Я отказался. Я был готов охотно признать себя каким угодно трусом, но ничто на свете не заставило бы меня погрузиться в эту сумрачную синюю пучину, полную движущихся теней, где кожистые водоросли тянут свои длинные черные руки, ощупывая все подряд и колышась по воле таинственных течений. Коломбани, однако, нырнул, спустился до самого дна, заглянул в каждый уголок этой ямы, раздвигая заросли темных, зловеще поблескивающих водорослей, и выбрался назад, довольно ухмыляясь.

«В сущности, друг мой, – сказал он, – ваше неприятие глубины имеет ту же природу, что и предрассудки моих матросов, которые отказываются доставить меня к островам из-за того, что там водится нечисть».

О его желании побывать на островах я слышал впервые, но понял, о чем он говорит. Милях в десяти к северу от Кунфиды вдали от берега есть небольшая группа островов, именуемая Джузур-аль-Гаур. На обычных картах их нет, хотя на карте военно-морского ведомства они обозначены как безымянный риф. Я видел их издалека, и, надо заметить, это истинные острова, участки суши, которые никогда полностью не уходят под воду, хотя все они возвышаются над уровнем моря буквально на несколько футов; из-за малой площади их можно назвать коралловой породой, присыпанной слоем песка. О них я знал лишь две вещи: во-первых, по утверждениям рыбаков и торговцев, которые выходят в море на самбуках, океан вокруг этих островов неизмеримо глубок – бездонен, как они говорили, отсюда и название аль-Гаур, «острова бездны». А во-вторых, это обиталище джиннов. Что ж, на Аравийском полуострове немало мест, населенных джиннами; любой араб сообщит вам, что вон те развалины или вон ту гору облюбовал джинн, причем скажет об этом так же буднично, как мы упоминаем, что в этом пруду водится щука, а в том лесу живут барсуки. Однако если у араба есть своя корысть, присутствие джиннов не помешает ему подняться на эту самую гору, правда днем и в компании спутников. Отличие же островов Джузур-аль-Гаур заключалось в том, что люди не только утверждали, будто там обитают джинны, но и вели себя соответственно. Насколько мне известно, ни один местный лодочник не приблизился бы к этим островам по собственной воле, поэтому, когда Коломбани пожаловался мне, что подручные не желают его туда отвезти, я не удивился.

Сам я о джиннах узнал, почти сразу как поселился в Кунфиде, от моего же шкипера. Он работал на наш филиал со дня открытия и был опытнее большинства прочих: до этого он служил – по его словам, капитаном – на самбуке, избороздил весь Персидский залив и ходил на Занзибар, в Мукаллу, Маскат, Бахрейн и Кувейт. Проведя в Кунфиде с месяц или около того, я начал осматриваться в поисках развлечений и, поскольку перемещаться вглубь страны мне не разрешалось, вспомнил об островах, которые разглядел в морской дали, когда впервые плыл сюда на борту «Махрусы». Я думал добраться до них, устроить что-то вроде пикника с рыбалкой, возможно, провести там ночь и по утренней прохладе вернуться обратно. Старик Ридха, мой шкипер, мне не отказал, но, к несчастью, выяснилось, что именно в этот день он договорился подвесить баркас в доке, чтобы очистить днище от ракушек. Что ж, я перенес пикник на другую дату, но в этот раз как на грех забарахлил мотор. Я снова назначил день, и, конечно же, бедный Ридха немедленно слег с жестоким поносом. В конце концов мало-помалу я вытянул из него что-то похожее на объяснение: в бездонной пучине вокруг островов таится опасность, сказал он. И какая же? Одному Богу ведомо, отвечал мне Ридха, но еще до рождения отца его отца в этой пучине существовала некая преграда для мореходов: как только рыбаку на лодке во мраке ночи, в тумане или во время песчаной бури случалось подойти на определенное расстояние к островам Джузур-аль-Гаур, его хури или другое суденышко камнем шло ко дну и рыбак вместе с ним навеки исчезал без следа. К тому времени я уже и от других людей слыхал о про́клятых островах, поэтому, желая поддразнить шкипера, спросил его, уж не джинны ли топят лодки. Разумеется, он воспринял мой вопрос абсолютно серьезно – как-никак, о джиннах написано в Коране, – но сам этого слова не произнес. В недрах этих островов, пояснил Ридха, далеко-далеко под землей, есть черные дыры – входы в сеть пещер, извилистый лабиринт, столь обширный и глубокий, что он соединяется с океанскими источниками, первозданными подземными водами, которые питают более мелкие моря, сотворенные Господом, дабы мы ходили по ним на кораблях и добывали рыбу. И вот в этих-то темных пещерах под толщей воды живут некие существа, хагг-аль-бар – «морские создания», коих сам Всевышний поставил на страже одной из Его тайн. Разумеется, эти морские создания не подпускают сынов Адамовых к своей обители, и, поскольку все существа в трех мирах, сотворенных Аллахом, действуют только с Его соизволения… В общем, старик подвел меня к выводу, что любого, кто приблизится к островам Джузур-аль-Гаур, ждет неминуемая смерть. От описания конкретной формы орудия рока он воздержался, хотя вера его была непоколебима. Как вам известно, арабы редко признаются в невежестве: на все мои вопросы, откуда он знает об этих пещерах и их стражах, он категорично отвечал: это, мол, хорошо известно.

Что ж, мне пришлось отступить. Попасть на Джузур-аль-Гаур нельзя, и все тут. Я не слишком огорчался, поскольку с уверенностью мог утверждать, что во всем остальном, за исключением большой глубины вокруг этих островов, они неотличимы от тысяч мертвых рифов и песчаных отмелей, доступных для посещения. Догадаться о вероятном происхождении этого местного суеверия, по моему мнению, было нетрудно: рыбаки действительно время от времени пропадают в море; в необычайно глубоких водах, окружающих Джузур-аль-Гаур, вполне могут водиться другие виды акул, более редкие и агрессивные по сравнению с теми, что обычно встречаются за внешними рифами, и в прежние времена хватило бы одного взгляда на неизвестное животное, чтобы начала распространяться легенда. Полагаю, таким образом мы обычно и пытаемся дать рационалистическое объяснения мифам.

Коломбани, однако, считал местные верования чисто субъективным фактором, и потому нежелание арабов содействовать ему в исследованиях чрезвычайно его раздражало. Полагаясь на ненадежные карты и кое-как собранные устные сведения, он заключил, что вокруг островов Джузур-аль-Гаур сложились свои особые природные условия, отличные от таковых на прочих рифах в пределах его досягаемости, и крайне досадовал, что добраться туда ему мешают какие-то местные сказки. Мою теорию о происхождении легенды он выслушал с изрядной долей скепсиса: акулы Красного моря хорошо изучены; вероятность существования предполагаемого нового вида он призна́ет, только если своими глазами увидит выловленный экземпляр. И все же полагаю, что в душе он не был столь категоричен в этом вопросе, как казалось внешне. Возможно, делать такие безапелляционные заявления в разговоре его вынуждало самолюбие, тогда как наедине с собой он допускал, что авторитетные источники, на которые он опирается, не являются исчерпывающими. С тех пор мне не раз приходило в голову, что моя гипотеза о неизвестном виде крупного хищника лишь подстегнула его стремление исследовать воды вокруг этих островов. Наверное, бессмысленно терзать себя этой мыслью – Коломбани добрался бы до них в любом случае. Этого требовала его любовь к браваде. О том, что он туда все же отправился, я узнал только после того, как все произошло.

Несколько раз до этого он уходил в море на всю ночь. Его интересовал местный способ ночной рыбалки с фонариками. В тот день он отплыл в полдень, пообещав мне возвратиться назавтра утром. «Махруса» как раз стояла на рейде под разгрузкой, а потом должна была загрузиться партией бараньих кишок. Мы работали через судоходное агентство Крейцера, и в кои-то веки мне нашлось занятие. И только после полудня следующего дня я слегка заволновался. Мы с Кобусом, капитаном «Махрусы», собирались пообедать на берегу и ждали Коломбани. Мы уже прикончили бутылку ликера «Болс», принесенную Кобусом, а Коломбани все не было. За выпивкой мы то и дело поднимались на крышу моего дома и осматривали в бинокль песчаные отмели и узкие лодочные каналы между рифами и берегом.

Время близилось к двум часам; мы только что вернулись с одной из таких вылазок, когда в гостиную, тяжело пыхтя после трудного подъема по лестнице, ввалился Джирджи Хаддад.

«Его з-здесь нет? – заикаясь, спросил он и огляделся по сторонам, словно ожидая найти доктора Коломбани, но затем, отдышавшись, пояснил: – Они высадили его там, на рифе!»

Я увидел двух съежившихся арабов, которые притулились на лестнице и исподлобья поглядывали на нас, точно приговоренные к виселице. В одном из них я узнал хозяина парусной лодки, которую арендовал Коломбани. Джирджи на арабском грубо велел им рассказать, как все было и где они оставили доктора, но тут же, не дожидаясь ответа, сам пересказал нам то, что уже слышал от них. Итак, накануне днем они с Коломбани вышли в море и двинулись между рифами, по распоряжению доктора забирая на северо-запад. Ближе к вечеру они бросили якорь в образованном рифом заливе у границы глубоководного участка, за которым лежали острова Джузур-аль-Гаур. Там доктор некоторое время плескался на мелководье. Затем он взял каноэ, которое они тащили на буксире, уложил туда свое снаряжение и в одиночку уплыл. Куда – они не знали и спросить не могли. Доктор часто плавал на каноэ один. В его отсутствие они коротали время за вечерней молитвой и приготовлением пищи. Они считали, что ему ничто не угрожает, поскольку доктор направился на север и держался вблизи рифа, а море в тот день было спокойным. На закате он не вернулся, и тогда они забеспокоились, поставили парус и тоже пошли на север, вглубь рифа, на поиски. Никаких следов доктора они не обнаружили, а когда стемнело, снова бросили якорь и разожгли огонь в жаровне, чтобы подать ему сигнал. Они прождали его всю ночь, но он так и не возвратился, и утром им ничего не оставалось, кроме как плыть восвояси, прочесывая морскую гладь глазами, но каноэ безвозвратно исчезло.

Вот что они поведали, и сколько бы Джирджи ни кричал и ни бранился, больше он не вытянул из них ни слова. Разумеется, даже из этого скудного рассказа мне четко были ясны факты: Коломбани уговорил их доставить его до ближайшей к Джузур-аль-Гаур точки, где можно было встать на якорь, а потом поплыл к островам на веслах, намереваясь вернуться на лодку ночью или следующим утром. В том, что он сумел объяснить им свой план при помощи жестов, я сомневался, однако при любом раскладе они не собирались признавать, что видели, как он отправился к про́клятым островам, и побоялись последовать за ним. В своей типичной манере утром они пришли не ко мне, а к Джирджи и, как утверждал последний, возможно, совсем ничего бы не рассказали, если бы другие люди, включая береговую охрану, не увидели, как они возвратились в лодочную гавань без доктора, и не допросили их. Кроме того, они понесли убытки из-за утраченного каноэ и рассчитывали на компенсацию. Джирджи ругал их на чем свет стоит и грозил карами властей на всех уровнях, начиная с самого короля.

Я поделился с Джирджи и Кобусом своей версией событий, и мы еще раз залезли на крышу. Смысла в этом практически не было, ведь острова находились на большом удалении, и в любом случае низкая желтая марь, стелившаяся над океаном, ограничивала видимость примерно пятью милями, но, думаю, услыхав о происшествии, Кобус интуитивно решил взглянуть на погоду. Я обратил внимание, что ветер сменился на юго-западный; воздух сделался суше, температура заметно выросла; я почувствовал в носу легкую щекотку – предвестницу обжигающе-знойного ветра из пустыни.

Я не верил, что Коломбани утонул. Да, его хури могла опрокинуться, но эти лодочки-долбленки не тонут, и, хотя на большой глубине одному человеку – по крайней мере, одному европейцу – перевернуть ее обратно не под силу, за нее можно уцепиться или, держась на плаву, толкать вперед. Если Коломбани перевернулся между рифом и островами Джузур-аль-Гаур, у него были все шансы добраться до суши: проплыть два или три мили для него сущие пустяки. Вот только эта глубина… Несмотря на опровержения Коломбани, я думал об акулах.

Мой шкипер ожидал нас в лодочной гавани, чтобы после обеда отвезти Кобуса на «Махрусу». Мы собрали на перекус немного хлеба и мяса, взяли несколько бутылок воды и на моем старом «шевроле» поехали в гавань. Джирджи, уж не знаю, чем он там грозил – тюрьмой, кандалами или пальмовыми розгами, заставил раиса – владельца лодки Коломбани – ехать с нами. Это было ошибкой, ибо по тому, как он что-то залопотал Ридхе, едва мы ступили на борт моего баркаса, и по хмурому взгляду, который Ридха бросил на меня, услыхав приказ идти на север, я понял, что моя догадка верна: они знали, что Коломбани отправился на Джузур-аль-Гаур. Я ожидал, что теперь баркас поведет себя наихудшим образом, но Кобус знал это судно, и, когда мы благополучно вошли в канал, велел Ридхе подойти к «Махрусе».

«Нам пригодится мой механик», – сказал он.

Проревев что-то на фламандском, он выкликнул судового механика, неряшливого старого бельгийца, который выполз в одних штанах и тельняшке, отчаянно зевая и почесываясь, выслушал распоряжения Кобуса и, как был босиком, перелез через борт «Махрусы» и плюхнулся в баркас. Скрутив папиросу, он сел и, не говоря ни слова, принялся угрюмо сверлить взглядом воняющий и кашляющий старенький мотор; когда же тот заглох и Ридха с мольбой посмотрел на меня в надежде, что я отменю экспедицию, бельгиец оттолкнул шкипера с дороги и снова запустил двигатель.

Мы рассчитывали, что хозяин лодки, подручный Коломбани, проведет нас через рифы к тому месту, где вчера вечером они бросили якорь, однако по его вине мы дважды сели на мель. Оба раза при помощи шестов нам удалось сняться без ощутимого ущерба, и после этого я сам взялся за штурвал, а Кобус, встав на носу, повел нас по извилистым каналам, руководствуясь собственным разумением, пока наконец мы не вышли к темно-синей полосе глубоководья, за которой находились острова Джузур-аль-Гаур.

Я устремился к ним, и старик-бельгиец разогнал двигатель на полную мощность. Вне всяких сомнений, я был предрасположен к такому впечатлению, и все же от громкого, ритмичного стука мотора и яростного шипения носовой волны, с которым наше судно рассекало ленивую зыбь, у меня на миг замерло сердце: мы словно заявили о себе, бросили бесповоротный вызов и теперь должны идти до конца. Низкие серовато-коричневые песчаные наносы и выбеленные солнцем кораллы приближались. Острова были совершенно голыми и пустынными, и даже морские птицы не кружили над ними.

Оба араба съежились на дне лодки, и до меня доносился тихий голос Ридхи, нараспев повторявшего что-то из Корана: «Я прибегаю к Господу зари, удаляюсь от зла, Им сотворенного…[38] Прибегаю к защите Господа… от джиннов и людей…» Лицо шкипера, обычно смуглое, темно-коричневое, сделалось сперва оливково-зеленым, а затем приобрело цвет, близкий к окрасу брюха ящерицы, – оттенок, которого на человеческой коже я не видел ни до, ни после того.

«Средний вперед!» – скомандовал Кобус, и я направил судно между двумя первыми островками. Все вместе они образовывали небольшой архипелаг; глубокие ярко-синие воды омывали подножия миниатюрных утесов, образованных мертвыми кораллами, и песок на их поверхности сиял белизной под бледным, раскаленным небом. Волна, порожденная нашим подходом, с клекотом и всхлипом билась о берег по обе стороны от нас, и в пустотах коралловой породы этот звук был внезапно громким и резким. Я вдруг осознал, какая безжизненная тишина царила на этом архипелаге до нашего вторжения, и понял, что ни за что на свете не отправился бы сюда в одиночку, как Коломбани. Я опустил глаза прямо в сгущающуюся синь воды и всматривался в нее, пока взгляд не потонул в непроглядной черноте. У меня возникло ощущение, что именно там, в безднах между островками, а не тут, на блеклых, хлипких клочках суши, где воздух пуст, а лучи солнца пробиваются сквозь мутную песчаную мглу, сосредоточена суть этого места, его, как бы это сказать, нрав, его жизнь. Я в полной мере почувствовал пугающую мощь этих глубоких вод, что качали и перемещали нас.

Здесь-то уж нам не грозило сесть на мель. Коралловые башни, верхушки которых образовывали видимую часть островов, уходили отвесно вниз. Я вел баркас, следуя указаниям Кобуса, мы двигались по синим дорожкам, огибая островок за островком, и все это время Кобус, Джирджи и бельгиец прочесывали взглядом невысокие песчаные холмики и впадины. Петляя таким образом и обойдя практически весь архипелаг, мы не обнаружили ни единого следа не только Коломбани или его каноэ, но и вообще какого-либо живого существа, пока наконец на самом малом ходу не двинулись вокруг мыса, принадлежавшего, пожалуй, наиболее крупному острову из всей группы. Он возвышался над морем на пять или шесть футов, и видеть его поверхность мы не могли. Кобус жестом велел мне развернуть баркас боком, и я решил, что он хочет вскарабкаться на остров. Когда же мы обогнули крайнюю точку мыса, я заметил трех огромных рыб.

Ридха увидел их раньше меня, остальные, кажется, не заметили вовсе. Глаза моих спутников были устремлены на сушу, тогда как я смотрел на воду. Мой шкипер издал нечто среднее между вскриком и стоном, а потом взвыл: «Я верю в Господа и в Его ангелов…» Я вздрогнул от неожиданности, но в тот момент не связал его внезапное обращение к символу веры с этими рыбами, я думал, он просто напуган предстоящей высадкой на остров. Я говорю «рыбами», потому что ничем иным они быть не могли, однако это были не акулы. Я точно знал это уже в ту долю секунды, когда краем глаза уловил блеск всплывающих существ. Спинные плавники у них отсутствовали. Мне померещилась – я не могу использовать слово «видел» для столь краткого промежутка времени – круглая голова, и после причудливого поворота на поверхности показалось что-то вроде горба или закругленной спины; среди мерцания воды и отблесков солнца сверкнула мокрая кожа, а потом не осталось ничего, кроме смутных теней, которые быстро растаяли в переменчивой стеклянной синеве глубоководья. Вы скажете, что это были дельфины, но у дельфинов тоже имеется спинной плавник, и на воздухе они кажутся шоколадно-коричневыми, а переворачиваясь, показывают гладкое белесое брюхо. Эти же создания были черными, точнее, исчерна-зелеными.

Тогда у меня не было времени размышлять о них, потому что, едва мы обогнули мыс, Кобус закричал: «Вон он!» За мысом поверхность острова полого уходила вниз, и на склоне, доселе от нас скрытом, лежал Коломбани.

Я причалил к берегу; Джирджи вогнал отпорный крюк в кораллы, и мы спрыгнули на сушу. Коломбани лежал как мертвый, лицом в песок. Он был в купальных трусах, но потерял одну пляжную туфлю – эту обувь он специально надевал, когда исследовал рифы. Маску с очками он сжимал в руке, как будто сорвал ее с лица, выбравшись на берег, и, рухнув, так и не выпустил из пальцев. Мы приподняли его, он протяжно застонал и распахнул глаза. Потом глазные яблоки закатились вверх, а губы, к нашему изумлению, разошлись, обнажив зубы, и на лице отразился невообразимый ужас. Коломбани широко раскрыл рот и попытался закричать, но сумел испустить лишь какой-то глухой скрежет. Кажется, мы были так потрясены, что отшатнулись от него. Я обратил внимание, что и конечности, и все туловище у него покрыты длинными прямыми порезами, как если бы он продирался между острыми краями живого кораллового рифа. Царапины были неглубокие, но успели покровоточить изрядно и, видимо, болезненно саднили. Я решил, что он кричал от боли, что мы как-то навредили ему, когда поднимали, поэтому теперь постарались действовать бережнее, однако он начал отбиваться и сопротивлялся так яростно, что понадобилась вся наша сила – сила трех мужчин, чтобы преодолеть несколько ярдов до баркаса. На борту при помощи Джирджи мы уложили несчастного и попробовали влить ему в рот немного воды, но без особого успеха. Коломбани бился, точно выброшенная на берег рыба, закатывал глаза, так что виднелись только белки, кривил губы, хрипел и булькал, как припадочный. Кто-то должен был удерживать его всю обратную дорогу до гавани, не то он наверняка кинулся бы за борт.

Мы были ошеломлены. Мы предполагали, что обнаружим его – если найдем – в скверном состоянии от обезвоживания и долгого пребывания на жаре, поскольку, хоть он и привык к зною и загорел дочерна, как настоящий араб, ни один европеец без воды, одежды и клочка тени не выдержал бы десяти часов на солнцепеке, так или иначе не пострадав от теплового удара. Однако столь буйного расстройства психики мы никак не ожидали и понятия не имели, чем помочь. Врача в Кунфиде тогда не было. Сириец, который зарабатывал на жизнь продажей пилюль, уехал в Джидду. Скромному суденышку Кобуса доктор тоже не полагался. Все наши объединенные медицинские познания сводились к тому, что пациента необходимо держать в темном помещении, охлаждать ему лоб влажными полотенцами и пытаться влить в него успокоительное, какое найдется у капитана.

Отчасти нам это удалось. По крайней мере, когда мы уложили Коломбани в постель у меня дома, он затих и больше не сопротивлялся, если не считать одного краткого приступа буйства, когда я стал вынимать из его ушей резиновые затычки. Он вставлял их, когда долго плавал под водой, но оставил в ушах на острове, хотя маску с себя сорвал. Едва я избавил его от затычек, он зажал уши ладонями и стиснул зубы, как будто мучился страшной ушной болью. Я мог лишь предполагать, что он повредил барабанные перепонки, слишком глубоко погрузившись в водах Джузур-аль-Гаура, однако, глядя, как Коломбани со стонами мечется, дико гримасничает и прижимает ладони к ушам, можно было подумать, что он боится услышать наши голоса, пытается избежать какого-то особенно ужасного звука.

Нам оставалось лишь одно. Я впервые видел столь тяжелые последствия солнечного удара и, естественно, опасался, что состояние Коломбани осложняется чем-то еще. Максимум, что было в наших силах, – это доставить его в госпиталь в Порт-Судане. Назавтра Кобус как раз уходил в рейс, и, по счастью, первым портом захода был именно Порт-Судан. Его тесное, душное суденышко не предназначалось для перевозки пассажиров, однако на нем имелась двухместная каюта, которую он при необходимости отдавал мне, на время выселяя оттуда постоянных жильцов – своего помощника-гоанца и второго механика. Конечно, переход был недлинным и занимал всего одну ночь. Я решил сопровождать Коломбани.

Я чувствовал за него определенную ответственность. Ну да, он был французом, и, если бы встал вопрос о переправке его назад в Европу, этим пришлось бы заняться французскому консульству, но он поселился у меня по рекомендации нашего главного управляющего, и, кроме того, наша фирма распоряжалась его средствами. Кобус согласился предоставить нам каюту на «Махрусе», и я начал паковать вещи Коломбани.

Хозяин лодки вернул оставленное на борту снаряжение, но узнать, что пропало вместе с каноэ, было нельзя. Собирая вещи, я составлял опись и, дойдя до необходимости упомянуть о возможной утрате части имущества во время несчастного случая с каноэ, принялся более серьезно размышлять о том, что могло произойти. Каноэ рано или поздно найдется либо дрейфующим вверх дном, либо вынесенным на берег, но особой ясности это не прибавит. Чтобы узнать правду, нам следовало дождаться, когда Коломбани придет в себя. Почему же он не поплыл обратно на ближний к берегу риф, когда потерял лодку? Почему лежал на пустынном островке под палящим солнцем, хотя от рифов его отделяло всего чуть более мили? Такой пловец, как Коломбани, вполне мог преодолеть это расстояние, а уж оттуда, переходя вброд и переплывая короткие отрезки, добрался бы и до берега. Что-то помешало ему переплыть ту полоску глубоководья. Неужели он что-то увидел? Нечто такое, с чем побоялся столкнуться?

Я вспомнил о трех огромных рыбах, увиденных мельком. Это они – те редкие хищные твари, о которых мне подумалось раньше, «морские создания» из арабских легенд? Возможно ли, что это были они? Я не определил вид этих существ, но не мог ли Коломбани с его гораздо более обширными познаниями о морской фауне идентифицировать их как нечто опасное и совершенно неожиданное, а потому и не осмелился заплывать на их территорию? А может, он пересекся с ними в воде, спасся исключительно благодаря своему мастерству пловца и, истощенный этим нечеловеческим рывком, только и смог, что выкарабкаться на этот низкий остров, за пределы досягаемости морских тварей? Я слыхал об акулах, которые преследовали плоты и маленькие лодки со спасшимися после кораблекрушения людьми. Что, если эти существа с лоснящимися темными спинами гнались за ним, а после кружили вокруг островка, превратив Коломбани в пленника и с холодным, бесстрастным терпением хищников дожидаясь, пока добыча вернется в их стихию? Я легко мог вообразить, как они медленно курсируют взад-вперед, всего в нескольких ярдах от Коломбани, и как их спугнул только громкий стук винта моего баркаса, нарушивший зловещее безмолвие охоты. Я не позволил себе долго задерживаться на этой картине: неотступное преследование, хладнокровное стремление убить и сожрать, которое движет обитателем другой стихии, с научной точки зрения выглядит вполне рационально, однако представлять такое страшно.

Я провел бессонную ночь у постели Коломбани. Он без конца бредил, и я не смел от него отойти. Прикасался я к нему с величайшей осторожностью, ибо, ощущая мою руку, он всякий раз начинал метаться в каком-то припадке, хотя при этом и не просыпался. Я склонялся к мысли, что моя теория верна: он действительно столкнулся с этими тварями, и последним, что отложилось в его сознании, был ужас перед ними, и теперь, в лихорадочном кошмаре, он пытался от них спастись.

К утру больной немного успокоился; температура снизилась, он лежал с закрытыми глазами и больше уже их не закатывал и не таращился так жутко, как делал вчера. Тем не менее ни одного внятного слова я от него добиться не мог, он лишь что-то бессвязно бормотал, стонал и всхлипывал, не переставая прижимать ладони к ушам.

Сразу после полудня мы перенесли его на борт и уложили на койку в каюте. Кобусу не терпелось поскорее выйти из Кунфиды, так как погода портилась. Ветер окончательно переменился на восточный и задувал из жарких земель, словно из печного жерла, воздух пожелтел от взвеси мелкой песчаной пыли. Погрузка, однако, шла не быстрее, чем обычно, и сняться с якоря мы смогли только за полтора часа до заката. Кобус беспокоился не просто так. Подходы к Кунфиде почти не имели разметки; все три капитана, служивших в компании Крейцера, – кстати, единственной, чьи суда в то время заходили в этот порт, – терпеть не могли таких рейсов, а когда холмы за городом пропадали из видимости, как произошло в тот день уже к четырем часам пополудни, навигация становилась вдвое сложнее. Восточный ветер не только несет с собой тучу пыли, скрывающей береговые ориентиры, но и заметно влияет на уровень воды на отмелях и песчаных банках. Я собственными глазами видел, как при восточном ветре береговой риф обнажился на ширину мили, тогда как в остальное время его на два-три фута покрывала вода.

Впрочем, когда я заглянул в каюту Кобуса пропустить стаканчик, все как будто бы шло хорошо. Мы ползли навстречу оранжевому, необычно раскаленному закату, вокруг кольцом висел сухой желтый туман, а внизу катил длинные медленные волны гладкий, маслянисто-черный океан. Сушу позади нас заволокло плотным облаком багряно-фиолетовой пыли, которое будто бы тянулось за нами в море, однако пыль эта высоко не поднималась; воздух над нашими головами был довольно прозрачным, так что я различил молочное сияние луны, начавшее пробиваться из-за темного гребня пыли в небе на востоке. Когда воспаленное рыжее марево впереди нас остыло и потухло, а чернота борта слилась с чернотой воды, луна озарила висящий в атмосфере пылевой туман и мы оказались окружены стеной бледно-золотого свечения. «Махруса» и в лучшие времена не могла похвастаться скоростью, теперь же, когда со всех сторон поднимались эти мягкие стены и лунный свет затмил на темно-синем куполе все звезды, кроме самых ярких в созвездиях Лиры и Лебедя, я был готов поверить, что рокот мотора – это всего-навсего показное механическое бормотание, что море просто качает нас туда-сюда, вверх-вниз и на самом деле мы никуда не движемся.

Кобус зашел в каюту, выпил и снова поднялся на мостик, оставив механика-бельгийца и меня наедине с бутылкой голландского джина. Я сомневался, правильно ли поступил, решив поехать вместе с Коломбани. Его состояние вроде бы улучшалось естественным образом. Раз или два за вечер мне показалось, что он полностью пришел в себя: я поймал на себе его взгляд, и он прекратил сжимать голову руками, как будто уши – или боязнь того, что может в них проникнуть, – его более не беспокоили. В какой-то момент я заметил, как Коломбани повернул голову и слегка приподнялся, словно вслушиваясь в неведомый звук, но, когда я к нему обратился, он не ответил и, кажется, вообще меня не слышал. Однако к заходу солнца он, насколько я мог судить, уже спал нормально, и, повторюсь, я все больше склонялся к мысли, что сон и наше примитивное лечение в виде покоя и темноты вполне могли его исцелить. Если так, наш главный управляющий мог весьма неодобрительно отнестись к тому, что я на две недели самовольно оставил дела фирмы на местного помощника.

В перерывах между долгими паузами мы с механиком обменивались репликами – едва ли это можно назвать беседой – о происшествии с Коломбани. Мы курили и потягивали джин под равнодушный стук мотора и невнятную болтовню сомалийских матросов, бубнивших где-то на носу. Несмотря на скверную погоду, этот переход обещал быть точно таким же, как все остальные, совершенные мной на «Махрусе».

Кажется, я подумал об этом всего за минуту до того, как ощутил странный, мягкий скользящий толчок и, наверное, последним на борту сообразил, что именно произошло. До меня донесся звон машинного телеграфа и крепкая брань Кобуса на мостике, и я понял, что мы налетели на мель. Бельгиец моментально выскочил из каюты, я последовал за ним и услышал громкое, изменившее звук тарахтенье гребного винта: двигатель переключился на задний ход. Поднявшись на мостик, я присоединился к капитану и его механику. При взгляде за борт мне показалось, что вода немного посветлела. Пыльная мгла, отполированная лунным светом до оттенка новенького золотого соверена, по-прежнему окутывала все вокруг; море под нами словно бы отражало призрак этого света и напоминало зловещую бледную пелену, подернутую рябью волн от нашего тщетно крутившегося винта.

«Это риф Дахира, – сказал Кобус. – Должно быть, мы примерно в миле от его внешней границы. Между нами и вашим чертовым Джузур-аль-Гауром пять миль глубины, я и должен выпихнуть на нее эту посудину!» Он отправился на корму, а я остался на мостике. Через некоторое время мотор замолк, и Кобус с механиком вернулись в каюту капитана.

Они пришли к выводу, что мы сели не очень крепко. Все из-за восточного ветра, заявил Кобус. В обычных условиях судну с такой малой осадкой, как у «Махрусы», вполне хватило бы глубины. При нормальном состоянии моря часть рифа выступала из воды и в сколь-нибудь ясную ночь его можно было разглядеть издалека. Кобус сделал поправку на то, что нас может немного снести к западу, но явно недостаточную. Впрочем, так как после захода солнца ветер улегся, Кобус заключил, что ухудшения ситуации можно не опасаться и есть все шансы, что к утру вернется северный ветер, так как восточные ветра редко дуют больше сорока восьми часов кряду. Стоит воде хоть немного подняться, и мы будем спасены.

Радиста на «Махрусе», конечно, не было, однако у Кобуса имелся небольшой радиопередатчик, встроенный в некое подобие шкафа за дверью капитанской каюты. Обсудив между собой, не запросить ли у Порт-Судана помощь буксира, Кобус с механиком отказались от этой идеи: по всем расчетам мы снова должны были оказаться на плаву раньше, чем подойдет буксир, и потом еще пришлось бы заплатить кругленькую сумму буквально ни за что. Тем не менее Кобус сказал, что все равно попытается связаться с Порт-Суданом и передать информацию для тамошнего отделения нашей компании. Вдвоем с бельгийцем они принялись возиться с радиопередатчиком, а я виновато вспомнил про Коломбани, о котором совсем позабыл во всей этой суматохе, и пошел его проведать.

Вокруг было гораздо светлее, чем раньше: луна поднялась высоко над пыльной мглой, и, на мгновение задержавшись на палубе перед каютой, я совершенно отчетливо видел все судно. Странное это чувство – когда корабль неподвижно стоит, находясь вдали от суши. Мне не раз доводилось садиться на мель, выходя в море на баркасах и туземных парусных лодках, но на пароходе, пусть даже на такой неуклюжей маленькой барже, как «Махруса», все ощущалось иначе. Вас охватывает непонятная беспомощность: вы не можете перевалиться за борт, подставить под днище плечо и вытолкать лодку на воду, как делают моряки на самбуках. Как ни странно, но, когда мотор молчит, а вода вокруг застывшего корпуса плещется и журчит на другой ноте, ваше судно больше, чем во время движения, напоминает живое существо: оно беззащитно замерло, будто опутанное сетями, и ждет, что с ним сделает море. Стоя в одиночестве на узком пространстве между бортом и дверью в каюту, я только теперь впервые почувствовал, что мы в опасности. Опасность исходила от окружающей нас пустоты; «Махруса» внезапно показалась мне маленькой и затерянной; я остро ощущал мрачную, темную бесконечность враждебных вод, что напирали на нас сзади и скрывались под бледной завесой тумана.

С Коломбани все было в порядке. Я не стал включать электричество, а чиркнул спичкой и при свете пламени увидел, что он лежит с закрытыми глазами. Оставив дверь приоткрытой на крючке, я вернулся в каюту Кобуса, где обнаружил, что им с механиком пока не удалось вытрясти из радиоприемника ничего, кроме удивительно разнообразных видов писка, свиста и хрипа. Как и следовало ожидать, устройство не работало, однако бельгиец обещал в скором времени наладить связь. Я надел запасные наушники и сел на корточки, вслушиваясь в звуки, которыми сопровождались его старания.

Не знаю, что заставило меня снова выйти на палубу, – пожалуй, чистая скука, овладевшая мной после того, как полчаса бесполезно вслушивался в чириканье и кудахтанье радиоприемника. Возможно – точно не знаю, – сквозь различные шумы аппарата пробился некий звук, значение которого я не понял умом, но уловил подсознательно. Я подошел к двери и, как и прежде, немного постоял, ожидая, пока глаза привыкнут – нет, не к темноте, скорее к перемене освещения. В ушах все еще гудело от пронзительного свиста радиоприемника, и, помню, я закрыл их ладонями, чтобы облегчить дискомфорт от наушников. Пение отличалось странным свойством, звучало словно бы само по себе, а не у меня в голове: высокая, затихающая, но протяжная нота, похожая на завершение музыкальной композиции, как будто блуждала над затянутой дымкой поверхностью моря. Я все еще слышал ее, когда опустил руки и рефлекторно встряхнул головой, но не смог бы сказать наверняка, продолжает она вибрировать в воздухе или уже только в моей памяти. Кажется, я посмотрел на бак, предположив, что это кто-то из сомалийцев играет на своей примитивной лютне, одной из тех, что они мастерят сами, однако звук был не характерным для струнного инструмента и в целом не имел ничего общего с восточной вокальной музыкой, когда-либо слышанной мною. Я подошел к борту и оглянулся на корму, и тогда в нескольких ярдах от себя, у двери в мою каюту, увидел фигуру в светлых пижамных брюках.

Это был Коломбани. Я был так потрясен, что на секунду лишился дара речи, и, не успел я пошевелиться, как он уже вскарабкался по лееру – проворно и ловко, словно бы полностью восстановил силы и самоконтроль. Я метнулся к нему, но прежде чем протянул руку, Коломбани выпрямился и ласточкой прыгнул за борт.

Я услыхал всплеск, до странности звучный и долгий, не тот короткий звук, с которым в воду падает одно тело, а такой, как если бы сразу несколько человек барахтались на поверхности и шумно колотили по ней руками и ногами. С криками: «Человек за бортом!» – я перегнулся через леер, вглядываясь в темноту. Мрачный ужас медленного, тускло мерцающего водоворота за черным бортом «Махрусы» заставил меня отпрянуть. Надо было тотчас прыгнуть следом, но у меня не хватило духу. Нашарив спасательный круг, висевший сбоку, я поднял его над головой, намереваясь бросить в воду, и опять увидел давешние три фигуры. Я говорю «опять»: бог его знает, были ли это именно они, но я узнал в них существ того же вида, как те, что скрылись в глубоких водах у островка, где мы обнаружили Коломбани. Ростом приблизительно с человека, черно-зеленые, с отблесками лунного света на влажных изгибах упругих тел, которые двигались с ужасающей быстротой и маневренностью, они с прыжками и переворотами несколько секунд резвились вокруг тающего белого пятна, подобно дельфинам. Однако то были не дельфины и не какие-либо другие морские животные, которых я встречал в жизни или в книгах, ибо на этот раз я успел заметить не только их округлые головы, не только человеческую плавность очертаний их гладких рыбьих фигур. За секунду до того, как бросить спасательный круг, я увидел гибкие черно-зеленые руки, рассекающие волны, а когда одна из блестящих мокрых фигур выскользнула из воды и полуобернулась в мою сторону, передо мной мелькнуло бледное лицо, и, прежде чем оно снова отвернулось и скрылось в толще этого причудливо посеребренного моря, я узрел рот с губами, искривленными не то в улыбке, не то в насмешке.

Кобус быстро спустил на воду шлюпку и повернул один из погрузочных прожекторов на мостике таким образом, чтобы свет падал на воду. Вместе с гоанцем – помощником капитана, механиком и двумя матросами мы с полдюжины раз прошли туда-сюда вдоль левого борта «Махрусы» и три-четыре раза обошли судно кругом, но не обнаружили на поверхности ничего и никого, даже самой мелкой рыбешки. Мы подобрали спасательный круг и прекратили поиски, хотя не гасили фонарь на мостике до самого утра, уповая на теорию Кобуса о том, что Коломбани, явно повредившись рассудком, мог не только сигануть за борт в приступе безумия, но и вернуться после того, как вдоволь наплавается. Вахтенному было велено глядеть в оба; я тоже не уходил с палубы, пока не рассвело, всматриваясь – и вслушиваясь, – но за все это время более ничего не показалось на поверхности воды и ничто не нарушало тишины. Как и предсказывал Кобус, за ночь восточный ветер стих, и после часового штиля подул нормальный бриз с севера. К восходу солнца воздух очистился от пыли, и воды на рифе оказалось достаточно, чтобы «Махруса» благополучно снялась с мели.

Я попробовал рассказать Кобусу о том, что видел. Нет, о том, что мне привиделось, поскольку к тому времени, как я снова поднялся на борт после безуспешных поисков, я уже сомневался, действительно ли был свидетелем того, чем только что поделился с вами. Акулы, заключил Кобус, либо дельфины. В этом море ничего другого не водится. Я неуверенно попытался описать то, что показалось мне руками и головами.

«Это были руки нашего бедолаги, – заявил Кобус. – При нападении акул вода как раз бурлит и пенится. Разглядеть, что происходит ночью в морской воде, трудно, особенно для того, кто не привык видеть океан при разном освещении».

Поэтому, давая показания на допросе во французском консульстве, я сообщил лишь то, что Кобус полагал фактами, и не более того, в чем мог бы поклясться я сам, хоть тогда, хоть сейчас.

* * *

Мы смотрели друг на друга, Тергус и я, сидя напротив за обитым железом столиком в уголке тихой террасы отеля «Красное море».

– И все-таки, – произнес он после долгой паузы, – рассказ Станислава подтверждает, что есть кое-кто, кому точно известно, что именно я видел. У старика Али Хамдани перед глазами были неопровержимые доказательства существования морских созданий, а он самый нелюбопытный человек во всей Аравии; если бы он не воспринял тот давний, узренный им феномен с таким простодушным безразличием, если бы принялся рассказывать о нем в городе как о чуде и эта сказка дошла бы до меня, возможно, тогда бы я знал, с чем столкнулся в ту ночь, и вовремя догадался бы, от какой песни Коломбани пытался оградить свой слух.