Однажды летом во время войны дела вынудили меня оставить место службы на Красном море и отправиться в Каир. Особенность Каира в военное время заключалась в том, что все, кого вы только знали на Ближнем Востоке, вечно оказывались там по делам одновременно с вами. Разместите посольство, офис государственного министра и ставку главнокомандующего на небольшом пространстве вроде того, что находится между улицей Каср-аль-Айни и Нилом в районе Каср-аль-Дубара, и получите силовое поле, столь же мощное, как сама Судьба: желающих она ведет, нежелающих – тащит. Вне всяких сомнений, если превратности войны сделали из вас профессионального участника конференций, вы перестаете этому изумляться, однако я еще не так долго находился в зоне действия этой тяготеющей силы и потому не мог не испытать естественного удивления, когда в субъекте, что подошел ко мне на улице Ибрагима-паши – на нем были шорты защитного цвета, а мухобойкой в форме конского хвоста на ручке он размахивал, как настоящий каирец, – я узнал человека, которого в последний раз видел шесть лет назад зябко кутавшимся в жилет из овчины и уже отчаявшимся откопать свою колымагу из снежного сугроба на перевале между Хамаданом и Керманшахом.

И вот, столкнувшись с Норманом Кеннишем, персоной безусловно узнаваемой в шумной разношерстной толпе незнакомцев, летним вечером толкущейся на углу улиц Каср-аль-Нил и Ибрагима-паши, и от удивления даже позабыв о двух продавцах мухобоек, одном драгомане[24] на вольных хлебах и трех форменных нищих, что преследовали меня от самого отеля «Континенталь», докучая льстивыми уговорами и дергая за рукав, я почувствовал, что отметить эту встречу должным образом возможно только за хорошим столом. Была, правда, небольшая загвоздка: этим вечером я должен был ужинать с престарелым дядей Бентамом в Маади. Я объяснил Норману, что как раз и направляюсь в клуб «Дерн» на встречу с дядюшкой.

– Едем вместе, – предложил Норман и кивнул в сторону площади. – У меня там машина.

Я подождал, пока он выедет с парковки и вольется в поток движения на Каср-аль-Нил в великолепном зелено-оранжевом сиянии вечерней зари, и только потом спросил, что же он, собственно, делает в Каире.

– А, так я теперь здесь работаю! – сообщил он тоном, предполагающим, что в этом есть определенный юмор. – Во всяком случае, – он словно бы спохватился, решив все же придерживаться правды, – у меня есть офис и телефон. Что я должен делать, пока непонятно.

Поездка по одной из самых оживленных улиц Каира в этот вечерний час не способствует разговорам. Высказывания звучат отрывисто и в основном состоят из крепких словечек. Меня всегда поражало, что грязный, бедный воздух Каира, изнуренный и безжалостно истерзанный палящими лучами ежедневного летнего солнца, выдерживает постоянный оглушительный шум, который сотрясает его, когда все население города, непомерно возросшее по причине войны, высыпает на улицы и толкается на тротуарах под непрекращающийся стон автомобильных гудков, плотным облаком повисший над головами от Замалека до Атабы. Сдержаннее всех ведут себя военные, британцы и солдаты доминионов, курсирующие туда-сюда, при этом война, кажется, лишь усилила невероятную способность коренных египтян издавать пронзительные звуки. Крики у них – что-то вроде естественной функции организма, такой же, как потоотделение. Можно и в самом деле подумать, что создавать шум – их главное национальное занятие: в одиночку или группой, посредством собственных голосовых связок или всевозможных механических инструментов, если египтянин не мертв и не спит, он порождает звуки, и чем меньше он, тем зачастую они громче. Какой-нибудь мальчишка ростом в три фута, что шныряет в людской толчее где-то на уровне колен и, завидев иностранца, тычет ему в лицо газетным листком, может вопить свое: «Новости! Биржевые новости!» (или, как альтернатива военных дней: «Газеда! Свежая газеда!») – так звонко, что его голосок будет разноситься по всей Каср-аль-Нил, из конца в конец, перекрывая адский галдеж толпы. Шума добавляет и все, что движется на колесах, начиная от ветхого наемного экипажа, чей неугомонный возница без конца тянет свою извозчичью песню: «Эй, дорогу справа! Эй, дорогу слева!» – и заканчивая авто миллионера, длинным черным лимузином, который способен стереть вас с лица земли одним лишь гудком клаксона и оскорбительная роскошь которого сияет тем же глянцевым блеском, что и напомаженные черные волосы сидящих в нем левантийцев. А порой, когда автомобильные гудки словно бы набирают воздуха, чтобы затем снова присоединиться к хору, до вашего слуха доносится стрекот коршунов, реющих низко над землей в лучах великолепного заката, звук, похожий на скрип множества огромных грифельных карандашей, царапающих гладкую стеклянную поверхность неба. Гудение, лязг, вопли, звон – весь этот грохот нарастает, пока не врезается в вас подобно физическому телу, чьи вибрации сотрясают пыльно-оранжевый купол неба на западе и заставляют дрожать сгущающуюся фиалковую синеву зенита над бледными пятнами электрических огней.

К счастью, в клубе «Дерн» даже в военное время было потише. Английский камин со скамьей и кожаные кресла побуждали приглушать голоса в их непосредственной близости, хотя в стены, окружающие это место, бился шум всего Востока.

Дядю Бентама я впервые встретил в Пирее; Норман знал его по Персидскому заливу. Всю жизнь, за исключением четырех лет Первой мировой, дядя Бентам занимался судовым агентированием, но ни в одной компании и ни на одном месте не задерживался надолго. Думаю, зарабатывал он не много; свое дело он знал хорошо, но, как мне казалось, не слишком им интересовался. Его интересовали книги и садоводство – хобби, которым вряд ли стоит особо увлекаться, если каждые два-три года переезжаешь из одного ближневосточного порта в другой. Тем не менее дядя Бентам не бросал своих увлечений и, несмотря на значительные неудобства, связанные с транспортировкой, упорно предпочитал карточным играм книги. Теперь, в шестьдесят пять, он снял небольшой домик в Маади, намереваясь осесть там и до конца дней выращивать цветы. Все его контакты с Англией, очевидно, давно прекратились; насколько было известно, жены он никогда не имел.

Он ждал нас и, когда мы вошли в гостиную, поднялся с кресла. Дядя Бентам был высок ростом, прям и тощ как жердь. Тонкие серые костюмы, которые он носил все лето, были последовательными копиями, воспроизведенными индийскими портными, и восходили к оригиналу, пошитому в Карачи примерно в начале века. Глядя на эту чопорную прямую спину и расправленные плечи, можно было предполагать, что вид анфас окажется столь же суровым, однако лицо дяди Бентама совершенно не соответствовало фигуре. В его выражении сквозила какая-то невинная открытость, а в голубых глазах, не утративших яркости цвета, легко вспыхивали сочувствие и любовь ко всему человечеству, от генерала Уэйвелла[25] до десятилетнего чистильщика обуви, завернутого в полоску старой отцовской галабеи, который с тупой назойливостью клянчил у дяди Бентама разрешения привести в порядок его безупречно начищенные туфли.

Появление Нормана Кенниша дядю не удивило; похоже, он знал, что тот находится в Каире, и предложил Норману отужинать с нами в Маади. Норман согласился, заметив лишь, что должен уехать пораньше, чтобы успеть на встречу.

Как только Старый Каир остался позади, я высунулся из окна Норманова «форда» и наконец глотнул воздуха, содержащего хоть сколько-нибудь кислорода. Когда же мы выехали на дорогу, ведущую к Маади, и блеск широкой реки справа от нас подсветил черные силуэты деревьев, повеяло влажной сладостью возделанных полей, где Нил и ночь общими усилиями творили чудо возрождения египетской пыли, той древней, вечной пыли, которую взбивали человеческие ноги, мотыжили человеческие руки и в которую превращались человеческие кости на протяжении стольких веков, сколько не насчитывает история ни одной другой страны.

Презрев комаров, ужинали мы на крыльце скромного домика дяди Бентама, скрытом от посторонних глаз бугенвиллеями и бегониями. Света небольшой настольной лампы хватало, чтобы вытащить из супа случайного мотылька, но было маловато, чтобы затмить Вегу, подмигивавшую нам из-за ворсистой верхушки казуарины. Мы с Норманом много говорили о своих передвижениях за последние шесть лет, но дядя Бентам не давал беседе превратиться в обычные рабочие сплетни. Он не хуже нас знал бо́льшую часть наших коллег и гораздо лучше – большинство мест, которые нам довелось посетить.

Вскоре после кофе Норман поднялся из-за стола. От бренди он сперва отказался; ему пора было возвращаться в Каир. Однако, рассказывая о своем прошлогоднем отпуске, проведенном в Индии, он невзначай упомянул Сринагар, где дядя Бентам, как выяснилось, побывал в тысяча девятьсот десятом. Норман все-таки взял предложенный бокал бренди, и разговор стал напоминать выдержки из путеводителя по Кашмиру. Мое внимание как-то незаметно переключилось на лягушачий хор. После двух лет на аравийском побережье я успел забыть, с каким воодушевлением обитатели египетских прудов и канав приветствуют восход луны. Мне всегда нравились их голоса, возможно, просто на контрасте ассоциаций: они поют о кувшинках и прохладных зеленоватых водах, мокрой траве и жирной черной грязи вокруг сочных стеблей. Они напоминают мне, что мир – это не только яркая белизна кораллов и нагромождение камней.

Реплика Нормана о кашмирском олене заставила меня отвлечься от жизнерадостного хора.

– Я добыл два отличных экземпляра, – сказал он.

Неутомимый охотник и меткий стрелок, Норман в тщательно воспроизведенных подробностях поведал нам историю о двух удачных выездах на охоту в Гималаях. Точнее, историю о невероятно длительных, трудных и дорогостоящих приготовлениях к тому краткому мигу наслаждения, когда нажатие пальца на спусковой крючок превращает оленя в оленину. Я не стал интересоваться у Нормана, во сколько ему обошлось это удовольствие, однако сам он явно считал, что затраты того стоили, и, будучи Норманом, получил за свои деньги две секунды торжества, притом что агентство, организовавшее выезд, несомненно, сочло бы справедливой компенсацией стоимости услуг и одну секунду.

– Однако, – добавил Норман, чтобы не показаться чересчур самодовольным, – медведя я так и не завалил. Да, шикари[26] его выследил, – пустился в объяснения он. – Дело было вечером последнего дня перед отъездом, уже в сумерках. Мы подползли к краю оврага, и старик-охотник указал мне на другую сторону оврага, где на камне что-то темнело. Он утверждал, что это спящий медведь. Видно было плохо – это мог быть как медведь, так и копна сена, очертаний я не различал. Не стоило, конечно, стрелять в темноте с такого расстояния, но я понимал, что второго шанса у меня не будет, и поэтому выстрелил. Это действительно оказался медведь. Я попал в него, но он вскочил и удрал, лишив меня второй попытки. Я пожалел, что вообще стрелял. Как бы то ни было, мы перебрались через овраг и обнаружили на камне кровь. К тому времени уже стемнело, и нам пришлось отложить поиски до утра. Назавтра у меня был всего какой-то час. Шикари сказал, что медведь серьезно ранен. Мы двинулись по кровавым следам, но вскоре они затерялись. Я был вынужден поручить довершение дела шикари. Мне обещали выслать шкуру медведя, как только тот будет найден, однако я, разумеется, знал, что никто ничего не пришлет.

Внезапно дядя Бентам выругался и так резко взмахнул рукой над столом, что опрокинул бокал. Несколько секунд он тряс кистью. Захваченный этой историей, он забыл о спичке, при помощи которой собирался разжечь трубку, и, догорев, она обожгла ему пальцы.

Норман снова поднялся из-за стола. Он предложил подбросить меня до Каира, но в тот вечер никаких дел у меня не было и я не имел ни малейшего желания менять прохладу дядюшкиного сада на душный номер отеля. Мы проводили Нормана до ворот, за которыми он оставил машину, понаблюдали, как огни задних фар скрылись за углом сонной тенистой улочки, а после вернулись к ароматам жасмина и дурмана и расположились на крыльце. В Каир я мог вернуться и поездом.

Довольно долго дядя Бентам молчал. Наполнив мой бокал, он откинулся на стуле и закурил трубку, размышляя о чем-то своем. Наконец он прервал тишину.

– Никогда не любил охоту на крупную дичь, – сказал он. – Это просто бойня. Чересчур много крови.

Я всегда считал, что дяде Бентаму претит любая охота, поэтому его интерес к рассказу Нормана об охоте на медведя меня удивил. Я согласился с ним:

– И хуже нет, когда не убьешь зверя, а только ранишь. Ну Норман хотя бы признает, что тут необходимо действовать умело, если уж взялся.

Дядя Бентам положил трубку на стол:

– Он сказал, что они отправились искать медведя по следам крови, слыхал?

Я кивнул. Я представил Нормана на каменистом склоне: вот он разглядывает подсохшее темное пятно на сером валуне, видит синевато-бронзовые переливы на спинке кружащей над валуном мухи, напоследок обводит взором широкий, пустынный холм, уже позолоченный рассветным солнцем, и неохотно сворачивает преследование. Дядя Бентам, однако, видел не только это.

Некогда был у меня один знакомый (начал он), который очень любил стрелять, но был в этом деле полным дилетантом. Я повстречал его много лет назад в Индии. Точнее, мы тогда вместе оказались в Сринагаре. Он служил в Индийской армии[27], и звали его Томми Лобек. Его навыки стрельбы служили предметом постоянных шуток. Из всех, кого я знал, никто не прилагал столько стараний, чтобы овладеть этим мастерством с такими плачевными результатами, но при этом ни на йоту не терял энтузиазма. Томми не пропустил ни одной экспедиции и ни разу ничего не подстрелил. И все же он не унывал. При своем плоскостопии он был готов пешком прошагать от Траванкора до Тибета ради единственного выстрела в какую-нибудь рогатую скотину, а промазав, так же бодро притопал бы обратно. В свое время он немало поползал по Индии на брюхе в наивном заблуждении, что разнообразные мархуры, муфлоны, олени, горные козлы и прочие осторожные парнокопытные его не замечают, но едва ли добыл хоть волосок с чьей-либо шкуры. По всей вероятности, он даже повадок их не знал. Тем не менее он обожал на них охотиться. Да и на птиц тоже. Одной мысли о том, что где-нибудь в двадцати милях на пруду ночует стая диких уток, было достаточно, чтобы Томми, позабыв покой и сон, подхватился с постели, рванул на машине к пруду, простоял до рассвета в камышах, ежась от холода, и вернулся назад с каким-нибудь, прости господи, бакланом, чайкой или другой столь же невинной и малосъедобной добычей, испытывая при этом огромное удовлетворение.

Над ним беззлобно подшучивали, потому что он и сам любил посмеяться. Он был одним из самых простых и добрых людей, что попадались мне в жизни, и безгранично восхищался мужчинами и женщинами, которые превосходили его знаниями и умениями. У такого, как Томми, можно было бессовестно просить чего угодно, он охотно одолжил бы вам последний грош.

После отъезда из Карачи я на пару лет утратил с ним связь, а позже, в тысяча девятьсот пятнадцатом, неожиданно встретил его во Франции. Во время той войны подобные совпадения случались постоянно. Ну или, по крайней мере, чаще обычного. И разумеется, просто ради того, чтобы продемонстрировать свои возможности, Судьба устроила нам еще одну встречу в Месопотамии. На протяжении примерно года мы виделись довольно часто. Мы оба находились в Басре. Затем Томми ушел вверх по течению Тигра как участник наступления на Багдад, и в следующий раз я увидел его уже на носилках. Он получил тяжелое ранение в голову, и его отправили в Индию. Глядя на него на борту корабля, я думал, что это наша последняя встреча. Турецкая пуля в черепе – я был уверен, что ему конец.

Но Томми всегда называл себя крепким орешком. Пуля угодила не туда, куда надо. Его вылечили или как минимум подлатали. Он связался со мной после заключения перемирия. Из армии он демобилизовался. О себе сообщил лишь, что в голове у него теперь серебряная пластина и что временами он неважно спит. Он был не мастер писать письма. Затем наша связь снова оборвалась.

После войны я устроился на работу в агентство «Стивен Уилсон и сыновья», а в двадцать втором возглавил филиал в Патрах. Торговля тогда шла не слишком оживленно. Обстановка в Греции была тяжелой – тут и война с Турцией, и прочие напасти. Тем не менее против назначения в Патры я не возражал. Завел себе прелестный маленький садик и вырастил отличные гвоздики – в то время я ими увлекался, рассчитывал вывести сорт черного цвета. Может, и вывел бы, если бы там остался.

Так вот, вернемся к Томми Лобеку. Помню, было летнее утро, чудесная теплая погода. Я сидел в своем нелепом кабинетике со старомодным железным сейфом и выцветшими плакатами на стенах – наша фирма размещалась на первом этаже старого дома и скорее напоминала конюшню, чем офис судоходной компании, – когда слуга принес мне несколько визитных карточек. Имя на первой ни о чем мне не говорило: капитан с какой-то испанской фамилией, которую я давно позабыл. Зато на второй значилось: полковник Томас Лобек. Я вскочил из-за стола и крикнул, чтобы он входил.

Четыре человека вошли и расположились в помещении. Ей-богу, это была самая чудна́я компания посетителей из всех, кого я когда-либо принимал у себя в офисе. Чудна́я не в том смысле, что на улице я бы обернулся ей вслед, и, возможно, даже не особенно необычная для такого места, как Патры. Пожалуй, я имею в виду, что трое ее членов показались мне весьма странными спутниками того четвертого, которого я знал. Я говорю «знал», но, если честно, ни за что не узнал бы Томми, если бы он сам не представился.

Некогда он был поджарым и крепким, как борзая, загорелым, живым и спортивным. Бедняга, ранение и долгие месяцы в госпитале сказались на нем не лучшим образом. Он еще сильнее похудел, но взгляд его угас. Коричневая от загара кожа покрылась пятнами, лицо цветом напоминало зельц. Глаза покраснели, веки набрякли. Он будто бы постарел на десять лет. Я сразу понял, что причина не только в серебряной пластине. Немалую роль сыграла еще и стеклянная бутылка.

Перемены в Томми я, конечно, разглядел не сразу. Сначала все мое внимание захватила его спутница, молодая женщина, которую Томми представил как свою супругу. Я и вообразить не мог, что он когда-нибудь женится.

Томми сказал, что ее зовут Диана. Изумился я, однако, даже не из-за того, чьей женой она была. Диана! Помню, таращась на нее из-за своего пыльного письменного стола, я подумал, что в этом имени есть нечто символичное, приносящее удачу. Признаюсь, моей первой мыслью было: «Вот те на! Томми в кои-то веки добыл на охоте трофей. Да еще такую красотку! Счастливчик». А затем, переведя взгляд с нее на него – с Томми, больного, сломленного и раньше времени превратившегося в старика, вся бодрость и задор в котором обратились в прах, на эту полную жизни девушку, созданную для вечеринок, танцев и веселья, – я призадумался и поймал себя на том, что испытываю к Томми нечто весьма похожее на жалость. Странное чувство – она ведь действительно была очень красива. Забавно, что некоторых женщин мы запоминаем по мелочам, вовсе не добавляющим им привлекательности. У Дианы Лобек были сияющие темно-серые глаза, облако восхитительных золотисто-каштановых волос и длинная изящная шея, но в памяти у меня ярче всего отпечатались две детали ее внешности: необычайно бледная кожа головы на глубоком проборе, разделяющем волосы, – притом что ни до, ни после я не обращал внимания на женские проборы, – и второй штрих: явственная линия, разделяющая кончик носа надвое, можно сказать, ямочка.

Жена Томми была юна и элегантна – одета настолько хорошо, что смотрелась совершенно нелепо в этих грязных, обшарпанных стенах, между моим облезлым столом и шкафом, набитым старыми папками и замызганными конторскими книгами. Я жалел Томми – жалел, что он не нашел эту девушку раньше, до войны и ранения, до того, как состарился. Впрочем, перед войной она была совсем еще ребенком.

Как я уже сказал, в комнату вошли четверо. Третьим был капитан Даго, как выяснилось – аргентинец. С виду он напоминал мелкого испанского дворянина-идальго, прямого потомка Сида Кампеадора[28]. В форменном мундире, богато отделанном новенькими золотыми галунами, он выглядел молодцевато, точь-в-точь капитан «Мавритании». Он беспрерывно курил сигареты и за все время не проронил ни слова.

Томми также держался немногословно. Больше всех говорил четвертый визитер. На самом деле мое определение «чудной» к нему не подходит, ибо людей такого сорта можно встретить на каждом шагу и в Каире, и в Александрии, и вообще в любом городе Леванта. Чудны́м я находил другое – не понимал, что общего у Томми Лобека с этим типчиком. В старые времена Томми был вежлив, дружелюбен и терпим к самым разным людям, но имел одну особенность мышления: он будто бы проводил невидимую линию через всю Европу, скажем, от Москвы до Бордо с небольшим прогибом посередине и захватом Швейцарии, и всех, кто находился выше этой линии, называл белыми, а всех, кто ниже, – цветными. Из уст самого Томми я этих слов не слышал, однако все свои прежние дружеские связи он заводил явно с учетом «линии цветных». Ив Фальзон, как представился этот молодой человек, определенно был тем, кого любой, разделяющий взгляды Томми Лобека, но не наделенный его учтивостью, назвал бы «цветным». Сам он назвался французом. Французский паспорт у него, несомненно, был, и разговаривал он на бойком и гладком левантийском французском, довольно бегло и намного лучше, чем на английском, и все же мне он напоминал обычную колбаску-чиполату, приготовленную на Востоке строго по рецепту, но крепко сдобренную еврейским соусом и засунутую во французскую синтетическую оболочку. Не старше тридцати, он был привлекателен на южный манер, когда ценится плоть, а не кости; «спортсмен», по выражению французов, и, как я догадался, большой мастак в самых дорогих и зрелищных видах развлечений на открытом воздухе.

Никто не мог являть большего контраста с бедным Томми Лобеком в его нынешнем состоянии, чем этот Фальзон со своим бронзовым телом, горячей кровью и кипучей энергией. Легко было представить, как он красуется на пляже, демонстрируя мускулы, фигуру и загар, и делает это с надменным щегольством, еще более невыносимым из-за того, что похвастаться есть чем. Когда он говорил со мной, я заметил кое-что, что придавало ему особую индивидуальность и не позволяло мне причислить его к типичным богатым и кичливым левантийским плейбоям: чарующие глаза. «Чарующие» в моем понимании – это такие, которые и притягивают, и отталкивают сразу.

Разумеется, они были темными и жаркими, с озорным и даже насмешливым огоньком, и в то же время горели нескрываемой злобой – самой отвратительной злобой маленького мальчика, который в полной мере сознает собственную пакостность и наслаждается каждой секундой страданий жертвы, мечтающей от него избавиться. У Фальзона были глаза человека, питающего чрезмерное любопытство к своим собратьям.

Как оказалось, о том, что я в Патрах, Томми Лобек узнал только этим утром. Они совершали круиз на яхте, принадлежащей родственникам Дианы. Яхта называлась «L’Abeille» – «Пчелка», ходила под французским регистром, и аргентинец-идальго был на ней капитаном. Один из членов экипажа заболел, его требовалось списать с судна и переправить во Францию; кроме того, предстояло уладить еще парочку деловых вопросов. Капитан порта сказал, что агентская компания Уилсона согласится выступить временным агентом яхты, и после этого Томми обнаружил, что управляющим у Уилсона служу я.

Делами занялся мой подчиненный, мистер Пападопуло, а меня пригласили пообедать на борту «Пчелки». Там нас дожидалась еще одна участница круиза, седовласая французская художница в бесформенном длинном балахоне, на вид пошитом из мешков для муки, скверно выкрашенных в грязно-фиолетовый цвет. Фамилию этой дамы я давным-давно позабыл, если вообще помнил. Все звали ее Маркизой; может, она и вправду ею была. Помимо Маркизы на яхте к нам присоединился первый помощник капитана, тоже аргентинец, молодой мужчина, похожий на Рудольфа Валентино[29].

Он, Фальзон и Диана говорили больше всех, умудряясь производить невообразимый гвалт. Перед ланчем мы выпили много джина и узо, во время него – много вина, и за столом царило какое-то бесконечное веселье, объяснить причины которого я бы не смог. Фальзон был главным остряком, и, несмотря на все спиртное и общую атмосферу шумной задушевности, я, к своему неудовольствию, начал замечать, что целью насмешек Фальзона является Томми. Более того, только слепой не увидел бы, что Фальзон постоянно выделывается перед Дианой, распушая перья, как индюк.

Томми пил, хлопал глазами и среди громкого смеха и трескотни немного поговорил со мной о былых временах. Мне показалось, что ему все еще досаждает ранение: лицо его то и дело подергивалось, словно от болезненного нервного тика.

Как оказалось, вся компания была приглашена с недельку погостить у Леонидаса Ставруло в Скантросе, что в Акарнании по другую сторону Коринфского залива. Леона Ставруло я знал очень хорошо. Он был богат, как Крез, и, если верить поговорке, в то время в Греции какой бы камень ты ни перевернул, непременно обнаружил бы под ним Леона. В прошлом наша агентская компания вела с ним дела, и один раз мне довелось побывать на его вилле в Скантросе. Фальзон, как видно, тоже был близко знаком со Ставруло и в Греции чувствовал себя как дома. На греческом он говорил свободно.

– Дадим Томми пострелять, – сказал он.

Томми спросил меня, на кого можно поохотиться в Скантросе. Я понятия не имел, но предположил, что там могут водиться куропатки.

– Какие куропатки? – воскликнул Фальзон. – Я всю дорогу повторяю: Томми непременно подстрелит горного козла. Он мне не верит. Клянусь, я знаю единственное место в Греции, где водятся горные козлы. Ибексы, со здоровенными рогами.

Выразительный английский и всегдашний хитроватый вид Фальзона не позволяли понять, издевается он или говорит всерьез. Насколько мне было известно, на склонах гор вокруг Скантроса вполне могли обитать дикие козлы. Я даже смутно припоминал, что видел немало самых разных рогатых голов на стенах псевдотюдоровского зала в доме Ставруло. Поэтому, когда Томми с проблеском былого энтузиазма задал мне вопрос, я мог лишь подтвердить, что встретить диких козлов в Скантросе вполне вероятно. Позднее я пожалел, что не обладал более точными сведениями.

Было в этой теме что-то такое, чего я не мог уловить: какая-то шутка для посвященных. При любом упоминании горного козла Диана и Фальзон хихикали и прыскали, молодой помощник капитана гоготал, а Маркиза криво ухмылялась. Улыбка мелькала даже в складках вытянутого лица капитана, и лишь один Томми важно кивал, воспринимая разговор всерьез. Что ж, мы с вами тоже можем пошутить над вашим приятелем Кеннишем: мол, потратил несколько сотен фунтов и отправился за две или три тысячи миль, просто чтобы убить живое существо, которое лично мне представляется чем-то о четырех ногах и двух рогах, да еще и вонючим, но Кенниш шутки не поймет.

Расстались мы только к вечеру, а на следующий день Леон Ставруло пригласил меня провести выходные в Скантросе. Яхта шла в Нафпактос, и я тоже отправился на ней вместе со всей компанией.

Скантрос – это крошечная горная деревушка. В те времена дорога к ней представляла собой тропинку для мулов, с которой в лучшем случае откатили в сторону пару-тройку самых крупных валунов. Автомобиль Леона проезжал по ней с трудом.

Чтобы добраться до виллы, сперва нужно миновать деревню, чьи маленькие каменные домики лепятся к склонам долины, точно ласточкины гнезда – к стене, затем преодолеть лощинку, по которой сбегает горный ручей, и тогда вы попадете в другую небольшую долину, где и стоит дом Ставруло. Хозяин потратил на него кучу денег. Окружающие склоны были террасированы и возделаны; перед домом устроена широкая ровная площадка – Леон даже ухитрился разбить газон и вырастить парочку кедров для создания тенистого уголка. Соседние холмы покрывало естественное редколесье, и Леон высадил на них немало молодых елей, каменных сосен и кипарисов. Благодаря высокогорной прохладе солнце не изжаривало это место дочерна, в отличие от низин. Там цвели цветы, ярко зеленели трава, виноградные лозы и ореховые деревья. В воздухе стоял приятный аромат теплой сосновой смолы.

Дом у Леона Ставруло большой, и стилей в нем намешано так же много, как в самом Леоне – различных культур и пристрастий. В одно время он увлекся Англией. Холл, например, обшит панелями; есть огромный кирпичный камин и деревянная лестница, а еще, разумеется, рыцарские доспехи и уйма охотничьих трофеев.

Псевдотюдоровский стиль особенно неудачно смотрится в стране, где все просит сплошного мрамора и широких колоннад для защиты от солнца в освежающей прохладной тени. Я поделился этим наблюдением с Томми, однако того интересовали исключительно развешанные на стенах головы. Фальзон немедленно вспомнил шутку о диком козле. Само собой, козлиная голова там тоже висела; козел скорее был обычным, нежели горным, но, как положено, с рогами, бородой и вставными глазами из желтого стекла. Томми поинтересовался происхождением трофея. Леон – бьюсь об заклад, он и внимания не обращал на эту голову, – уже собирался пожать плечами и, вероятно, сказать, что, если гостю так интересно, он поднимет счет от оформителя, и тут вдруг Фальзон вмешивается в разговор и с абсолютно невозмутимым видом и массой подробностей сообщает, что этого козла подстрелил местный охотник, какой-то там Нико, на крутых склонах Вардусских гор. Поскольку Томми глядит на него с недоверием, Фальзон призывает в свидетели молодого Георга Ставруло, и тот, будучи посвящен в смысл шутки, клянется, что это святая правда. В придачу Георг открывает какую-то книжку на французском, ищет в ней точное название животного, и Фальзон, тыча пальцем в страницу, восклицает: «Вот! Вот он: Capra Aegagrus[30]. Видите, в справочнике написано, что этот вид обитает в Греции. Капра эгагрус!»

Несмотря на злой огонек в глазах Фальзона, я и сам уже почти ему верил. Мне подумалось: просто у него такой вид, что, даже когда он говорит правду, все равно кажется, будто он тебя разыгрывает. Кроме того, пускай меж собой они и потешались над этой шуткой «для своих», какой смысл выдумывать, что горные козлы обитают в определенной местности, если это не так? Фальзон поставил точку в вопросе, заявив, что предъявит нам охотника, который добыл этого конкретного козла и готов вместе с Томми отправиться в Вардусские горы, дабы показать ему точно такую же особь.

– Не обещаю, что вы подстрелите этого зверя, – сказал Фальзон, подмигнув за спиной Томми, – это уж дело ваше. Но держу пари, что Нико выведет вас на превосходный экземпляр. Если этого не произойдет, плачу вам сотню фунтов!

Тогда я решил, что, вероятно, был несправедлив к Фальзону. Мне было отрадно видеть, как оживился Томми в предвкушении охоты. Я даже начал думать, что насмешки Фальзона способны дать терапевтический эффект, если, вызвав у Томми раздражение и злость, помогут ему стряхнуть оцепенение и вновь почувствовать интерес к жизни. Георг Ставруло, насколько я знал, не был жестоким человеком; безмозглым – да, но не бессердечным. Пускай в Вардусских горах и нет никаких козлов, но старик Томми повеселел от одних разговоров об охоте, и экспедиция в горы доставит ему большое удовольствие.

Тем же вечером, пока Томми не успел напиться до той степени, когда не ворочается язык, обо всем было договорено, и Георг послал гонца к охотнику Нико. Предполагалось, что Томми, Георг и Фальзон уйдут в горы на неделю. По размышлении я отметил для себя важную вещь: в охоте участвовал Фальзон. Томми оставит Диану одну, однако Фальзона рядом с ней не будет.

На следующий день мы пошли на прогулку: я, Диана, Георг Ставруло и, конечно, Фальзон. Георг повел нас вверх по ручью, чтобы показать его исток, и пообещал, что нас ждет нечто удивительное. В верховье долины скальные выступы образовывали пещеру, из которой и вырывался поток; он обрушивался на валуны белым каскадом, а потом наполнял озерцо, которое окружал зеленый луг, усыпанный цветами и сохранявший свежесть благодаря брызгам воды. Солнце заливало лощину, но купа тополей и платанов укрывала луг от палящих лучей, и трава под деревьями была высокой и прохладной. С одной стороны склон был голым, утыканным огромными стоячими камнями, с другой стороны он порос лесом. Озерцо, полукруглое по форме, было отчасти искусственным. Его обрамляла старинная каменная кладка, над которой к воде склонялись травы и папоротники; с ближней стороны бережок отлого спускался, переходя в небольшой белопесчаный пляж, и через удивительно прозрачную воду было видно дно из такого же чистого белого песка. В древности подобное место служило бы святилищем какого-нибудь бога.

Само собой, больше всего Георгу хотелось показать нам несколько рядов сохранившейся каменной кладки неподалеку от озерца, у подножия лесистого склона. По его словам, эта кладка представляла собой остатки фундамента древнего храма. Над развалинами нависали смоковницы и оливы, а за ними холм покрывал густой лес из шаровидных сосен и каменных дубов. Местечко было прелестное, с удивительным контрастом золотых скал и затененной зелени травы, жаркого солнца и сверкающей воды, что так и манит окунуться. Я вообразил себя мирно дремлющим после обеда на опушке этого леса, где воздух напоен и прохладным запахом сырой земли, и теплым ароматом сосен. Диана заявила, что каждый день до отъезда будет приходить сюда на утреннее купание. Подобные уголки все еще встречаются в Греции, хотя в наше время редко остаются такими зелеными и чистыми. Трава, как правило, бывает пощипана козами, а берега источника вытоптаны и замусорены. Но это место, разумеется, было частью владений Ставруло, и хозяин поддерживал его чистоту и привлекательность: он гордился, что может показать гостям греческий храм.

– И кому же посвящен этот храм? – спросила Диана.

Георг смущенно признал, что не помнит, но тут вмешался Фальзон.

– Артемиде-охотнице, – пафосно сообщил он и широко повел рукой, намекая, что Диана может чувствовать себя здесь хозяйкой. – Diane des Romains[31].

Вместе с нами к озерцу подошел и старый садовник. Пока Фальзон показывал Диане развалины, хотя едва ли он знал о них больше Георга, последний повернулся к старику и сурово сказал ему что-то насчет козьих следов на песке. Конечно, если не следить за нахальными дикими козами так же бдительно, как мисс Бетси Тротвуд[32] следила за ослами, очень скоро на таком лугу не останется ни травинки. Не потрудившись взглянуть на следы, садовник покачал головой и пробурчал что-то неразборчивое, в чем я расслышал весьма сердитое возражение: старик явно отказывался верить, что сюда могут забрести козы. Георг, стоявший рядом с цепочкой следов, выругался и прямо спросил, не держит ли работник его за дурака. Дескать, кто еще мог их оставить? Садовник подошел поближе, склонился над следами, и тут, очевидно, Георг произнес что-то крайне резкое, потому что старик в своих мешковатых штанах мгновенно выпрямился, как если бы его пнули под зад, и со всех ног пустился бежать по тропинке обратно в сад. Помню, я подумал, что неплохо бы заучить пару слов из тех, что употребил Георг: возможно, они благотворно подействуют на посыльного в моей конторе.

Фальзон соловьем разливался на тему Артемиды и бессовестно флиртовал с Дианой, причем в глазах его продолжала гореть все та же недобрая усмешка. Я догадывался, какие мысли вызывает в нем это место.

Пройдя через лес, мы поднялись по склону горы и вышли на голую вершину. Здесь не было ничего, кроме бледно-серых камней, изъеденных непогодой, выжженной солнцем земли и огромных зарослей увядающих асфоделей. Диана взглянула на поникшие листья и жесткие сухие стебли – на некоторых еще оставалось по одному-два бледных цветка – и разочарованно протянула:

– Это и есть асфодели? Какие скучные цветы! Какое, должно быть, скучное место – Элизиум, если там были такие цветы.

Фальзон, помнится, с силой наступил на одно из растений и неожиданно мрачно произнес:

– В Элизиум отправлялись души мертвых.

Мы ненадолго задержались на вершине. Под голубым небом было тихо и сиротливо. Каменистый склон полого спускался к югу, и от того места, где мы стояли, до самых утесов был совершенно диким. Внизу синел Коринфский залив, по которому ходили суда.

В тот уик-энд мне не выдалось возможности поговорить с Томми наедине. И даже если бы выдалась, вряд ли он стал бы делиться со мной своими тревогами. Мы с ним никогда не были настолько близки. Все было ясно и так. Я убеждал себя, что это не мое дело, но все равно не мог не огорчаться. Томми был слишком хорошим человеком, чтобы эти люди обращались с ним подобным образом. Естественно, теперь до меня дошел смысл шутки про дикого козла. Старый рогоносец… Приятного мало. И все же, знаете, глядя на Диану, мне с трудом верилось, что она такая дрянь.

За воскресным ланчем Леон объявил, что в следующую субботу устраивает костюмированную вечеринку и мы все приглашены. Еще он позвал своих друзей из Патр и кое-кого из Афин. Вечеринка обещала быть скромной, но веселой. Веселой и дерзкой, уточнил Фальзон.

Он, Томми и Георг должны были отправиться в горы в понедельник утром. Охотник Нико предстал перед нами и поклялся всеми греческими святыми найти в Вардусских горах дикого козла. Леон Ставруло на два дня уезжал в Афины, Маркиза и Диана оставались на вилле в Скантросе.

Вечером воскресенья я вернулся в Патры. Фальзон вместе со мной доехал на машине до деревни. Медленно проезжая по деревенской улочке, мы миновали беднягу-садовника, того самого, которому Георг Ставруло недавно устроил выволочку из-за козьих следов. Старик разговаривал с деревенским священником. Я запомнил эту подробность только потому, что Фальзон из окна автомобиля выкрикнул в их адрес какую-то шутку, судя по всему, неприличную, потому что оба оглянулись на нас с чрезвычайно возмущенным видом. Фальзон велел шоферу остановиться возле небольшой скорняжной лавки. Я понятия не имел, что ему там понадобилось, но, когда начал расспрашивать, он лишь хитро ухмыльнулся и важно вошел в лавку. Я уехал, оставив Фальзона учить скорняка с подручными выделывать шкуры…

Дядя Бентам умолк и показал на приставной столик, где стоял виски. Я протянул ему бутылку, но он покачал головой и, неотрывно глядя на свой пустой бокал, принялся катать его по столу. Я заметил, что пение лягушек стихло, а луна, запутавшаяся в казуаринах, поднялась выше. Когда я сел на место, дядя Бентам продолжил рассказ.

Леон Ставруло пригласил к себе британского вице-консула в Патрах. Костюмированные вечеринки – страшная скукота. Сталкиваешься с непростым выбором: то ли нарядиться и выглядеть идиотом, то ли не наряжаться и чувствовать себя стариком. Впрочем, еще в молодости я приобрел один карнавальный костюм и с тех пор надевал его каждый раз, когда отвертеться не удавалось. До войны, находясь в Багдаде, я купил полный комплект арабской мужской одежды: ну, знаете, головной платок в красно-белую клетку, черно-золотой агал, длинную белую рубаху и поверх нее свободный коричневый плащ – аба, так вроде он называется? За пределами арабских стран этот наряд смотрится довольно экзотично, а главное, он и удобен, и позволяет выглядеть достойно. Правда, надо признать, он не слишком оригинален. У вице-консула тоже имелось в запасе подходящее облачение. Он служил во флоте и однажды при пересечении экватора выступал в роли Нептуна. Для вечеринки у Леона он надел этот же наряд, прицепил к нему еще несколько пучков сушеных водорослей – собственно, костюм по большей части и состоял из сушеных водорослей и зеленой рыболовной сети, под которой все же было пристойное одеяние, – обновил древко на своем трезубце, и мы оба сочли, что к вечеринке готовы.

Ранним утром в субботу мы переправились через залив на баркасе и наняли двух мулов, чтобы добраться до Скантроса. По времени вышло почти как на машине, а на отдельных участках мулы передвигались даже быстрее автомобиля.

Прибыв на виллу незадолго до ланча, мы никого не нашли. Охотники, очевидно, еще не вернулись, а Леона с его афинской компанией ждали только к вечеру. Вице-консул на вилле раньше не бывал, однако был изрядно о ней наслышан. Мы стояли посреди холла и шутили над феодальным стилем Леона, всеми этими поддельными доспехами, буйволиными и кабаньими головами, купленными по каталогу у какого-нибудь лондонского чучельника, и, зная, что мой спутник объехал всю Грецию, я уже хотел спросить его о голове дикого козла, но, оглянувшись на стену, обнаружил, что она исчезла.

Я устроил вице-консулу экскурсию по саду. Цветы, надо сказать, его особо не интересовали. Несколько минут спустя он сказал:

– Говорят, где-то в поместье Ставруло сохранились развалины храма. Я бы хотел на них взглянуть.

– Точно, – подтвердил я. – Идемте, я знаю, где это.

Я повел его вверх по долине к истоку ручья. У озерца сидела Диана. Болтая пальцами ног в воде, она расчесывала волосы, будто русалка. Я представил ей вице-консула и, заметив на траве рядом с ней полотенце, поинтересовался, как водичка.

– Вода просто изумительная, – ответила Диана. – На этой неделе я почти все время провожу здесь.

Я выразил надежду, что, оставшись в одиночестве, она не скучает, но совсем забыл о Маркизе. Я обвел глазами песок: повсюду были следы женских ног, а еще мне бросилось в глаза, что в отсутствие Джорджа садовник определенно не спешил бороться с нашествием коз – свежие отпечатки козьих копыт вели к воде. Не знаю, что подумала Диана, проследив за моим взглядом, однако она зарделась и натянуто произнесла:

– Все остальные соберутся к ланчу.

После она завела разговор с вице-консулом о храме и воодушевленно пересказала ему версию Фальзона о том, что храм возвели в честь богини Дианы. Он рассмеялся:

– Вы не совсем верно поняли.

Наш спутник обладал весьма обширными познаниями в греческой археологии. Сведений об этом сооружении было немного, однако вице-консул назвал несколько книг, в которых оно упоминалось.

– С большой вероятностью можно утверждать, что храм был посвящен Пану, – сообщил он. – Это одно из немногих его святилищ в Греции. Единственное, известное мне помимо этого, находится в Аркадии. Конечно, если не считать пещеры Пана на Акрополе.

Услышав это, Диана ничуть не расстроилась. Она жадно проглотила льстившую ей байку Фальзона, однако храмовая археология увлекала ее примерно так же, как кошку – узоры на кувшине со сливками. С легким удивлением она поинтересовалась:

– Пану? Вы имеете в виду то существо – фавна? Надо же! Так вот что навело Ива на мысль. Теперь понимаю. Он болтал о богине, просто чтобы заморочить мне голову.

Мне не верилось, что Диана так простодушна.

– И на какую же мысль это навело Ива? – спросил я.

Она состроила загадочную рожицу, словно маленькая девочка:

– А вот и не скажу! Это секрет. Какой костюм вы приготовили для сегодняшнего вечера?

И она принялась щебетать о предстоящей вечеринке, бросая дразнящие намеки о наряде, в котором собиралась выйти к гостям.

Я обратил внимание, что после ее ухода вице-консул предпочел говорить исключительно о развалинах храма. По правде сказать, выглядели они весьма скромно, однако осведомленность вице-консула об истории этих руин впечатляла, и я даже решил, что мне и самому неплохо бы почитать о Древней Греции.

Когда мы вернулись в сад, там уже были Маркиза и молодой Георг Ставруло. Вид у Георга, как мне показалось, был сконфуженный. Я осведомился, как прошла охота, он скорчил гримасу и пообещал рассказать позже. Томми, по его словам, находился в доме. Георг и вице-консул вместе удалились, а я собрался найти Томми, но меня задержала Маркиза. Странная это была особа. Почти глухая, она всегда говорила со мной тихо и торопливо, разумеется, на французском, который я разбирал не без труда. Это, однако, не имело значения, поскольку ответов от меня не требовалось. Маркиза как будто заранее знала мнение собеседника и отвергала его прежде, чем он успевал открыть рот.

Она бродила среди гераней, и они ей не нравились, поскольку уже отцветали.

– Вы были в храме Аполлона? – спросила она.

– Пана, – поправил я.

– Ничего в нем особенного, в этом храме Аполлона. Была я там, – протараторила она на одном дыхании. – Интереса не представляет. Разумеется, с точки зрения археологии… Вы, конечно, читали книгу такого-то. Но эстетически… Такова Греция. Страна для ученых. Для людей искусства – почти сплошное разочарование. Да, романтичное местечко. Молоденькой Диане оно нравится. Имеет для нее свою привлекательность. И все-таки, сказала я ей, негоже купаться там в одиночку. Но…

Поразительно, сколько терпимости к молодой женщине и послевоенному слому стереотипов выразила Маркиза одним движением плеч и раскрепощающим взмахом руки. Я громко и отчетливо сообщил, что это место находится в частных владениях, и жестом попытался изобразить уединенность.

– Владения частные, верно, – кивнула Маркиза. – Но тот лес… Я бы поостереглась. Она чересчур храбрая. Не следует так оголяться. Все из-за бедного Томми; зря он ее оставляет одну… Она скучает. Да еще этот Фальзон. Обратили внимание? Разыгрывать комедию – это одно, а… Вчера я так ему и сказала… Ну да, Фальзону. Я сказала…

Наверное, мой голос показался громким даже ей. Она посмотрела на меня с удивлением:

– Разумеется, он был здесь вчера. И позавчера тоже…

Вероятно, она задавалась вопросом, какое мне до этого дело. По пути к дому я спрашивал себя о том же. Много лет назад я был другом Томми, но теперь он принадлежал к другому кругу. Его жена и все остальные были для меня чужаками. Само собой, она могла мне солгать. На свете нет ничего естественней. И ничего глупее, чем беситься по этому поводу.

Вышло так, что первым я встретил не Томми, а самого Фальзона и вместе с ним еще двух-трех патрийских друзей Леона, только что приехавших из Нафпактоса на машине. Стоя в холле, они слушали Фальзона и покатывались со смеху. Я очутился в западне и, прежде чем сумел сбежать, получил ясное представление о затее, которую провернули Фальзон и Георг Ставруло. Даже не узнай я об этом в ту минуту – и тогда недолго бы оставался в неведении. Фальзон был похож на молодого петуха, что кукарекает без умолку. Он потратил на розыгрыш уйму сил и средств и сейчас твердо намеревался получить свою долю триумфа и славы. С обеда и до самого вечера история обрастала все более красочными подробностями и завоевывала все больше одобрения слушателей.

От Томми я узнал только факты. Шутка была довольно примитивной. Возможно, пятнадцать лет назад Томми и сам бы над ней посмеялся или устроил нечто подобное, но в ином духе, нежели Фальзон.

Итак, Фальзон организовал обычный выезд в горы. Он, Томми, Георг Ставруло и охотник Нико отправились в путь верхом на мулах, а позади них шел караван вьючных мулов с походным снаряжением и большим количеством еды и вина. Через несколько дней неторопливой поездки они достигли небольшой деревушки у Вардусских гор, родного селения Нико. Путешествие могло доставить немало удовольствия, если бы, конечно, не Фальзон. Я отлично понимал, что для Томми присутствие Фальзона было той самой ложкой дегтя в бочке меда. Фальзон напоминал кусачую муху, что норовит испортить послеобеденный отдых, о котором ты мечтал с самого утра после тяжелой ночи. Как и кусачую муху, прихлопнуть его было невозможно.

В деревушке члены отряда условились назавтра встать в три часа утра и подняться на утесы, где предположительно обитали горные козлы, как вдруг Фальзон заявил, будто бы через жандарма получил известие, что в Скантросе его ждет срочная телеграмма из Парижа и что он должен немедленно возвратиться. Он все бросил и, вверив экспедицию заботам Нико, уехал в ночь. Томми принял все это на веру и наутро с энтузиазмом отправился на утесы в компании Нико. Георг изначально не собирался никуда лезть. И вот наш Томми час за часом упорно карабкался вверх, сперва в ночном сумраке, потом при свете зари и затем под палящими лучами солнца. Вдвоем с проводником они преодолели не одну милю, поднимаясь все выше и выше. Разумеется, Нико водил Томми кругами, как ему и было велено, но, даже выходя на уступы, с которых открывался вид прямо на деревушку, откуда начался их путь, Томми все еще не понимал, что его разыграли. Он не был уверен, что деревня та самая, поскольку прибыл туда после наступления темноты. Он заметил, что, по его мнению, для диких козлов места как-то близковаты от человеческого жилья, но, правда, в Греции он раньше не охотился. Конечно же, он совершенно не понимал своего проводника и мог лишь ориентироваться на его жесты. По словам Томми, Нико держался как настоящий шикари, и после еще более долгих и утомительных блужданий, когда Томми уже валился с ног, Нико начал знаками показывать, будто что-то видит. Томми навел бинокль на то место, куда указывал Нико, но ничего не разглядел. Тем не менее они решили провести тщательную разведку; не жалея сил, Томми полз вверх со всеми охотничьими предосторожностями: прятался за камнями, пригибал голову и все такое прочее. Чем ближе они подбирались, тем больше его охватывал азарт, и только когда Нико выпрямился в полный рост и с видом человека, окончившего труды, принялся сворачивать папироску, до Томми дошло, что его провели. Они оказались на каменном уступе высоко над деревней, где и в самом деле было множество следов присутствия не только коз, но и пастухов, а на одном из валунов красовалась демонстративно выставленная козлиная голова из дома Ставруло, старое набитое чучело с приколотой к нему поздравительной открыткой от Фальзона. Тут же рядком сидели мужчины из деревни, старые и молодые. Очевидно, когда Нико прошлой ночью, срезав путь, пробрался сюда, чтобы водрузить на камень козлиную голову, они последовали за ним и уселись в ожидании потехи.

Нико курил свою папироску, отдыхал и ухмылялся, смею предположить, даже не догадываясь, что пачка драхм у него в кармане – слишком низкая цена за вероятный риск, которому он подвергался. Но Томми просто жестом велел ему забрать голову и кратчайшей дорогой отвести его обратно в деревушку. Георгу он не сказал о розыгрыше ни слова, и тот, не обладая наглостью Фальзона, вернулся из похода удрученный и пристыженный достоинством, с каким держался Томми. Когда же он сделал неуклюжую попытку оправдаться, Томми отмел его роль в затее столь же холодно, сколь и вину Нико.

Я вернулся вниз, убежденный, что Томми и сам розыгрыш воспринял лишь как самый оскорбительный способ, какой только Фальзон мог измыслить для того, чтобы, избавившись от него, провести несколько дней наедине с Дианой. Рассказывая мне эту историю, Томми ни разу не упомянул жену, но явно подразумевал, что я знаю все, что должен знать. Спускаться к ланчу он отказался и весь день провел, закрывшись в своей гардеробной с бутылкой виски.

Восторга по поводу грядущей вечеринки я не испытывал; друзья Леона Ставруло меня особенно не интересовали, а после случившегося я ждал вечера еще меньше. Чванливое ликование Фальзона было невыносимо. Это было не просто бесстыдное торжество похотливого молодого бычка, одержавшего победу над старым. Дайте только типу вроде Фальзона шанс унизить англичанина, и вся его затаенная злоба раба вылезет наружу.

Притворная уверенность Дианы в том, что ее муж и Фальзон – лучшие друзья, неимоверно раздражала. Увидев, как она смеется над шуткой, сыгранной с Томми, я был готов влепить ей пощечину. С другими женщинами, развращенными дурами, которых пригласил Леон, все было более или менее понятно: они относились к тому же сорту людей, что и Фальзон. Ну и компания подобралась, я скажу! Бог свидетель, я достаточно насмотрелся на подобное общество, но до сих пор оно порой вызывает у меня отвращение. Не знаю, что не так с левантийцами, живущими в городах: дело не только в богатстве, эгоизме и любви к показной роскоши, в напыщенности речи и манер, не только в поверхностности их культуры или полном ее отсутствии и не только в их жадном стремлении к деньгам. Возможно, причина в том, что у них ничего нет, кроме денег. Они никогда не отряхали с подошв землю.

Дом наполнился гулом французского и греческого, и Фальзон чувствовал себя в своей стихии. К вечеру из Афин возвратился Леон, который привез с собой трех-четырех друзей, в том числе молодую пепельную блондинку, похожую на артистку кабаре. Также на виллу приехала чета Маркополи, сестры Клитос из Патр, еще кое-кто и, разумеется, капитан и первый помощник с «Пчелки». К шести или семи вечеринка была в полном разгаре, шампанское лилось рекой, атмосфера была оживленной. Точнее, очень непринужденной – по крайней мере для Фальзона, пепельной блондинки из Афин, миссис Маркополи и парочки других гостей.

Веселье ненадолго прервалось, когда все пошли переодеваться в карнавальные костюмы. Это не отняло у меня много времени, и, облачившись в свои арабские одежды, я быстро спустился, рассчитывая застать вице-консула одного, пока не вернулся Маркополи, который не отходил от него почти весь вечер. Я хотел предупредить его и попросить помочь мне развести Томми и Фальзона подальше друг от друга.

Он стоял на террасе и беседовал с Маркизой. Перекинув один конец рыболовной сети через локоть, из-за чего обнажились волосатые икры, он неторопливо курил; сигарета тлела в окружении густых и весьма огнеопасных бакенбард. Наряд Маркизы представлял собой один из ее обычных мешковатых балахонов с разбросанными по нему звездами, полумесяцами и знаками Зодиака. Видимо, она воплощала собой образ Ночи, Астрологии или чего-то в этом роде. Голову Маркизы покрывала черная газовая вуаль. Поговорить с вице-консулом я не успел: толстый коротышка Маркополи снова был тут как тут; замотанный в белую простыню, он уже декламировал что-то на, возможно, древнегреческом. Шанс был упущен.

Я побрел обратно в холл. В одном его углу рассаживались музыканты; они крутили колки своих скрипок, и протяжные, визгливые звуки, которые инструменты издавали при настройке, в целом не слишком отличались от легкой музыки, обыкновенно сопровождающей подобные вечеринки. Слуга подавал оркестрантам канифоль для смычков.

Слегка покачиваясь и вперив взгляд в стену, на другом конце холла стоял Томми, одетый в смокинг и с бокалом виски в руке. Он был пьян и свою речь адресовал старой козлиной голове, возвращенной на прежнее место над панельной обшивкой, между головами двух каких-то длиннорогих быков. Я взял Томми за локоть в надежде увести его прежде, чем кто-нибудь войдет. Он не обратил на меня внимания и продолжал монолог, обращенный к козлу. Кажется, Томми пытался убедить ветхое чучело со стеклянными глазами, что чего-то там просто не может быть, и отказывался сдвинуться с места, пока не договорит.

– Это невз-зможно, – настойчиво твердил он. – Невз-зможно!

Я теребил Томми за рукав, пока наконец он не оглянулся. Мое появление он воспринял спокойно и, широко поведя рукой с бокалом, представил нас с чучелом друг другу, самую малость запутавшись в согласных:

– Капр… Эг… груш – мишр… Беншм. Мишр Беншм – Капра… а, неважн. – Затем он вернулся к теме: – Это невз-зможно. Н-не верю, что бышья и кз-злиная кровь смывает грехи, – сообщил он нам обоим. – Евреи… Евреи, с-старина. Мой отец был св-щенником, уж я-то знаю.

Подняться с ним наверх мне бы не удалось, однако я сумел увести его в небольшую гостиную и усадить в кресло, моля Бога, чтобы он уснул.

Вечеринка была того сорта, когда голова начинает болеть с похмелья не назавтра с утра, а тем же вечером. Слишком много шума, слишком много коктейлей. Идея с костюмами, конечно, принадлежала Фальзону и Диане. Правила соблюли не все. Леон подвел нас, предпочтя смокинг. Идальго пришел в своей капитанской форме, а его помощник в сомбреро и жакете-болеро изображал что-то латиноамериканское. Пепельная блондинка, для которой, как я подозревал, карнавальные костюмы служили рабочей одеждой, обставила прочих дам, явившись в дорогом вечернем платье. В таком, правда, которое на современной вечеринке сошло бы за карнавальное, но в те времена откровенные туалеты были в моде. Зато миссис Маркополи постаралась на славу – я хорошо запомнил ее костюм. Они с мужем были выходцами из Александрии, и миссис Маркополи выбрала образ египетской танцовщицы. Она обладала подходящей фигурой и бледной кожей, а еще умела щелкать пальцами над головой и покачивать округлыми формами не менее чувственно, чем девушки из мюзик-холла Бадии Масабни[33] здесь у нас в Каире. У нее был полноценный танцевальный костюм: серебряная парча-ламе, вуаль, пайетки. Она вышла в центр зала и устроила показательное выступление; должен признать, бедрами она трясла великолепно. Почти все остальные дамы, естественно, спутали переодевание с раздеванием. Более прочих, по-моему, была прикрыта одна из сестер Клитос: отнюдь не худощавого телосложения, она нарядилась в детский матросский костюмчик из небесно-голубого шелка, обтягивавший ее так туго, что я весь вечер воспринимал ее исключительно как бедняжку Томми Трэдлса и нервно оглядывался по сторонам, гадая, кто из гостей нарядился мистером Криклом[34].

Диана и Фальзон тщательно спланировали свой выход. Гости веселились вовсю, когда нашим взорам предстала она. Само собой, в образе богини Дианы, Артемиды-охотницы. Описать ее костюм я затрудняюсь: описывать было практически нечего. Облачение, как мне показалось, состояло из двух-трех ярдов тюля и пары сандалий с завязками из голубых лент, крест-накрест обвивавших голени. Прическа повторяла древнегреческую моду; за спиной у Дианы висел колчан, в руке она держала небольшой лук. По красоте фигуры и лица в этой компании ей не было равных. Пепельная блондинка рядом с ней выглядела бледной молью. От Дианы словно бы исходило сияние, большие глаза сверкали, мягкие локоны светились, а кожа, и обнаженная, и скрытая тюлем, мерцала, переливаясь то более ярким, то более нежным розовым. Когда она вошла, все восхищенно ахнули и от изумления невольно отшатнулись, а когда с другого конца зала навстречу Диане танцующей походкой вышел Фальзон, публика ахнула еще громче, а некоторые дамы не сдержали пронзительных вскриков.

Тут-то я и понял, зачем он ходил к скорняку. На нем были пошитые на заказ штаны из козлиных шкур – сплошь лохматая бурая шерсть от пояса до щиколоток, сзади – короткий хвостик. Голову украшали невысокие рожки, закрепленные в густых темных кудрях проволокой. Торс был голый, и мать-природа сама дополнила костюм Фальзона, поскольку грудь у него была мохнатая, точно коврик, на спине и плечах курчавились короткие темные волоски, а кожу покрывал естественный бронзовый загар пловца и любителя позагорать. С этими своими хитрыми черными глазами и жгучим похотливым взглядом он был точь-в-точь сатир, явившийся из леса и готовый к дикому разгулу.

Раз или два за вечер мне подумалось, что я мог бы не утруждать себя переодеванием. Наоборот, я показал бы себя оригиналом, если бы пришел в обычном костюме и держался в рамках приличий. Я оставался трезв, что само по себе было оскорбительно. Я не танцевал. Так и не научился, знаете ли. Едва ли я смог бы плясать в этом наряде. Хотя, если подумать, бедуины все же танцуют в своих длинных одеяниях, причем у женщин это получается довольно грациозно. В любом случае я был одет неподходящим образом, чтобы соревноваться в плясках с другими гостями. Я стоял в сторонке и с кислой миной наблюдал за публикой. Вице-консул наслаждался вечером. Он вверил свой трезубец одному из манекенов в рыцарских доспехах, заткнул конец рыболовной сети за веревочный пояс и закружился в вальсе с Дианой. С ней танцевали все, кроме, кажется, капитана. Георг Ставруло, одетый греческим гвардейцем, тоже урвал себе вальс, и они вихрем летали по залу, так что слились в одно белое пятно и тюль костюма Дианы уже скорее развевался по ветру, нежели окутывал ее фигуру.

Однако главным охотником на нее был Фальзон. Он знал все танцы, когда-либо изобретенные человечеством, и даже тот американский, с безумными коленцами, что как раз начал входить в моду, этот, как его, черт подери… чарльстон. И если остальные терялись в движениях, он выделывал самые нелепые па уверенно и безупречно. Диана составляла ему пару и танцевала с хорошо натренированной непринужденностью. Она не пила ни капли, но громкая музыка, ритм и выверты Фальзона опьянили ее сильнее, чем любую другую женщину в зале. Через некоторое время Фальзон полностью лишил остальных возможности потанцевать с Дианой. Эту вечеринку, как и охоту на дикого козла, он организовал исключительно для собственного развлечения. Глядя на Фальзона, я размышлял, что побудило его выступить сатиром, ведь идея с танцами, очевидно, пришла ему в голову уже после того, как он продумал свой костюм. В целом ход его мыслей прослеживался легко: если он сатир, Диана должна быть нимфой. Он предлагал ей выйти нагишом, Диана же согласилась на минимум одежды, который публика вроде нас, слабо знакомая с классикой, примет за одеяние богини. И тем не менее почему из всех причудливых образов, наводнявших его буйное воображение, Фальзон выбрал именно сатира?

Из-за храма? Был ли то храм Пана? Знал ли об этом Фальзон? Та шутка насчет дикого козла: я помнил, как старый садовник наклонился рассмотреть следы копыт на песке у озерца и испуганно отпрянул. Жаль, я не понял, что именно крикнул Фальзон из машины садовнику и священнику и отчего его слова так потрясли обоих. Вид его козлиных шкур стал мне ненавистен; я мечтал, чтобы вечеринка поскорее закончилась и все благополучно отправились спать. Я начал беспокойно бродить туда-сюда, нервно подскакивая всякий раз, когда одна из этих проклятых баб взвизгивала пронзительней обычного.

Пепельная блондинка едва не довела меня до нервного срыва. В какой-то момент, когда часть гостей собралась возле буфетной стойки в гостиной, раздался истошный крик, от каких лопаются стекла, и я пулей влетел в комнату, уверенный, что произошло убийство, но обнаружил, что Леон всего-навсего сунул кубик льда в вырез блондинкиного платья, и та застыла с раскинутыми руками, точь-в-точь рубашка на бельевой веревке в мороз, сопровождая медленное сползание ледяного кубика воем на поразительно высокой и длинной ноте, намного превышающей обычный диапазон человеческого голоса. Когда находчивый Маркополи попытался выловить кубик половником для компота, блондинка оборвала вой и издала возглас менее пронзительный, но не менее яростный. Да, такого сорта была вечеринка.

Дважды или трижды я заглядывал в комнатку, где оставил Томми, и неизменно находил его спящим в кресле: он храпел, запрокинув голову и широко раскрыв рот. Лучше бы ему было лечь в постель, но будить его я не решился.

В последний раз я пошел проведать его сразу после полуночи. Публика с бокалами и кусками холодной курятины в руках курсировала между холлом и столовой. Музыканты все еще дудели и пиликали как ненормальные. Миссис Маркополи уговорили станцевать на бис. Матросский костюмчик девицы Клитос разъехался по шву; Идальго с застывшей на лице улыбкой танцевал с волооким юношей из Афин. Фальзон стоял у открытого окна, смотрел в ночь и курил. Дианы тогда я не видел.

Я открыл дверь в маленькую гостиную и вгляделся в сумрак. Томми исчез. Подобрав свои одеяния, я бросился наверх. Его не было ни в гардеробной, ни в спальне. Я обыскал весь второй этаж, но и в гостевых спальнях Томми не нашел. Маркиза, отметил я мимоходом, была у себя.

Внизу Фальзон продолжал в одиночестве глядеть в темноту, облокотившись на подоконник. Оркестр играл греческую плясовую, с полдюжины танцоров перебирали ногами, пытаясь держать нестройную линию. Дианы в холле не было. Не обнаружилось ее и в столовой: там были только вице-консул и Маркополи, которые старательно обгладывали скелет индейки. На террасе Дианы тоже не было.

В небе висел полумесяц. Он хорошо освещал весь сад, кроме темных зарослей кипарисов, хотя светлый наряд и бледную кожу Дианы было бы видно даже под деревьями. Я вдруг ощутил такую жгучую необходимость срочно отыскать либо ее, либо Томми, что ринулся в сад, словно терьер, упустивший крысу, а когда споткнулся о бордюр и угодил в клумбу с розами, проклял свою арабскую хламиду от ворота до подола. А вы когда-нибудь пробовали среди ночи бегать по саду в арабских сандалиях?

Конечно, мне сразу следовало сообразить, что искать Диану в саду бессмысленно. Место свидания могло быть только одно, и я, очевидно, дал Фальзону время прийти к ней. Я двинулся по узкой тропинке, что вела вверх вдоль ручья к озерцу. Одну сандалию я потерял, другую скинул и ковылял босиком.

Вряд ли я четко представлял себе, уместны ли мои действия. Но когда я добрался до лощины и увидел озерцо, и песок, белеющий под луной, и серые очертания древних храмовых камней, едва заметные на фоне черных теней олив, и сосны, что вздымали посеребренные луной иглы над молчаливыми тайнами горного склона, я вдруг встал как вкопанный и спросил себя, какого черта шпионю за любовными похождениями женщины, которую впервые в жизни увидел всего неделю назад. Ответ меня испугал. Я обязан был предотвратить убийство.

Она была там. Неподвижно стояла на песке на краю озерца и прислушивалась, повернув голову в мою сторону. Возможно, услышала, как я приближаюсь. Всю дорогу меня скрывала тень нависающих скал, я остановился под ними у выхода к лощине и завернулся в свою темную абу, сделавшись невидимым, в то время как Диану, озерцо, и луг, и краешек развалин позади нее озаряло сияние месяца. Вертикальные валуны на склоне за моей спиной отбрасывали глубокую тень. Мне послышалось какое-то движение: негромкий дробный стук среди камней. Диана на него не отреагировала, все ее внимание было приковано к тропинке, по которой мимо меня должен был пройти Фальзон. Я не мог оторвать глаз от этой женщины. Здесь, на лоне природы, она обрела совершенство, какого ей не хватало при свете искусственных огней виллы. Лук и колчан она бросила; теперь, когда ее грациозная фигура, которую почти не скрывала тонкая прозрачная ткань, застыла в легком полуобороте, словно бы готовая в любой миг игриво или испуганно пуститься прочь, а позади была серебристо-голубая вода, залитый лунным светом луг и серые руины храма, Диана казалась настоящей горной нимфой. Фальзон поставил свою маленькую пьесу превосходно.

В пьесе этой было все: сюжет, персонажи, костюмы, декорации, нарастающая тревога – и неожиданный поворот. Пока она вслушивалась в темноту, ожидая увидеть его на тропинке, он беззвучно вышел из сумрака развалин за ее спиной и на мгновение замер, глядя на нее. Лица я как следует рассмотреть не мог, однако поза его говорила сама за себя. Затем, пока она все еще не слышала его шагов, он начал подкрадываться к ней, слегка приплясывая, словно бы исполнял в траве какой-то странный танец, наполовину торжественный, наполовину зловещий. Он двигался абсолютно бесшумно, и она даже не подозревала, что он рядом. Когда он приблизился, я разглядел его получше и поразился детальности костюма. Наряд сатира и в доме смотрелся весьма эффектно, но здесь, при обманчивом освещении, для которого он и предназначался, иллюзия была полной. В этом бледном, неверном свете, где цвета тускнели, а тени были гуще, Фальзон казался более диким и опасным существом, серо-буро-золотисто-смуглым, мускулистым и грубым. Лохматая шерсть на чреслах и ляжках будто бы росла естественным образом; голени сделались тоньше, и, передвигаясь этой своей пританцовывающей походкой, он выгибал их таким образом, что мне мерещилось сходство со скакательными суставами сатира – получеловека-полукозла. Я мог бы поклясться, что ноги, беззвучно ступавшие по траве, были козлиными.

Я знал, что Фальзон умен, но такого таланта в нем не ожидал. Его танец заворожил бы любого, и, что самое странное, танец этот выражал сплошное ликование, страсть на пороге удовлетворения, ибо Диана по-прежнему не замечала Фальзона, а он не замечал ничего и никого, кроме нее.

Потом он прикоснулся к ней, и, тихонько вскрикнув, она повернулась и очутилась в его объятьях. Послышался еще один возглас, ее или его – я не разобрал. Узнаваемых интонаций в нем не было, кажется, он вообще не походил на человеческий.

Стук осыпающихся камней на склоне неподалеку ненадолго отвлек мое внимание. Так и не разглядев в темноте, кто или что там движется, я снова перевел глаза на Диану с Фальзоном и увидел, что она сопротивляется. Сперва я подумал, что это игра, но затем услышал, как она задыхается от ужаса и пытается вырваться из его хватки. Борьба длилась считаные секунды: не успел я пошевелиться, как он оттолкнул ее, и она без чувств распласталась на белом песке. Ее обнаженное жемчужно-белое тело беспомощно лежало у его ног. Свет луны мелькнул на его вскинутом к небу лице, когда он резким движением отшвырнул от себя невесомую прозрачную ткань; серебристый луч выхватил из тьмы короткие рожки. Я увидел блестящие зубы и черную тень ниже подбородка, похожую на бороду. Широко разведя руки в стороны, он выпятил мохнатую грудь и рассмеялся.

Краем глаза я уловил короткую вспышку пламени на скале слева от меня; грохот выстрела сотряс маленькую лощину, точно пустую комнату. Ликующая фигура у озерца съежилась, обхватила себя руками, скорчилась пополам и заплакала. Затем, повизгивая, как обиженный ребенок, шатаясь и двигаясь в траве короткими судорожными рывками, существо попыталось скрыться в лесу. Странно, что в тот момент и Томми, и его жена сделались совершенно неважны и словно бы перестали существовать: хотя Томми, выскочив из темноты, еще дважды выстрелил в направлении луга, а Диана поползла к нему, серо-бурое создание, отчаянно рвущееся к лесу и скулящее от боли, уже не имело к этим двоим никакого отношения.

Существо добежало до опушки и скрылось в сумраке леса. Должно быть, какое-то время я глядел ему вслед – мне запомнилось, что крики его делались все глуше и глуше, уходя вверх по поросшему соснами склону.

На тропинке из сада послышался топот еще чьих-то ног. Смертельно бледный Томми с автоматическим пистолетом в руке столбом стоял на траве, устремив взгляд на жену. Подбежавший вице-консул моментально оценил ситуацию. Достаточно было взглянуть Томми в глаза, чтобы понять: он окончательно спятил. Тем не менее он не буйствовал и спокойно позволил забрать у него оружие. Диана не пострадала; пока не подтянулись остальные, я поставил ее на ноги и закутал в свою абу. Вице-консулу я сообщил, что Томми стрелял в Фальзона.

– В Фальзона? – переспросил тот. – Не может быть! Фальзон сейчас на вилле.

Георг Ставруло и слуги увели Томми, а пепельная блондинка, которая пришла вместе с Леоном и восприняла случившееся с удивительным хладнокровием, взяла на себя заботу о Диане. Мы с вице-консулом двинулись к дому впереди них. На полпути нам встретился Ив Фальзон, пришибленный и похожий на дворнягу с поджатым хвостом, загнанную в узкий переулок.

– Лучше бы вам не путаться под ногами, – сказал ему вице-консул. – Лобек трижды стрелял в собственную жену и трижды промазал. Если он снова доберется до оружия и увидит вас, то больше не промахнется. Улепетывайте-ка на яхту, и поскорее.

Фальзон все понял и благоразумно последовал совету. Еще до рассвета и он, и капитан с первым помощником были в Нафпактосе.

Дядя Бентам поковырял спичкой в трубке, затем снова раскурил ее и некоторое время молча выпускал дым.

– Томми умер в Афинах, – медленно произнес он. – Диана и Маркиза были с ним до последней минуты. Он недолго мучился. Врачи сказали, все из-за старого ранения в голову. Что стало с Дианой, мне неизвестно. Кажется, она вернулась к родственникам в Париж. В Патрах ходили сплетни об этом происшествии, но… англичане есть англичане, сам знаешь. И вообще, Томми был не первым ревнивым мужем, который пытался застрелить жену.

Я взглянул на него:

– Нет, конечно. Что может быть банальнее?

Я понял, что опоздал на поезд, которым собирался вернуться в Каир. Более того, мне следовало поторопиться, если я хотел успеть на последний. Я вскочил.

– Спасибо за отличный ужин, дядя, – поблагодарил я. – И за историю. Одна маленькая нестыковка: вы говорили, что на той вечеринке не были пьяны, но ведь не из-за соленых же орешков вам привиделось то, что привиделось?

Дядя Бентам тоже встал из-за стола и пошел проводить меня до ворот. Пройдя немного, он остановился и сказал:

– Нет. Как только рассвело, я вернулся к озерцу. В подобных вещах я разбирался слабовато, но следы все же нашел: сначала на траве, потом среди руин храма. Мне даже удалось пройти по ним через лес и подняться на вершину горы. Там, на камнях, различить пятна крови было проще. Я двинулся по следам вниз по пологому склону, шагая меж серыми валунами и высокими острыми стеблями асфоделей. Мне было горько видеть, как далеко тянулись эти кровавые следы. На краю утеса они обрывались. В этом месте скала отвесно уходит в воды Коринфского залива.