– Мистер Бенистон, а вы знаете какие-нибудь истории о привидениях? – спросила миссис Сэнгри, подняв взгляд от камина, в котором ворошила кочергой угли.

Она подцепила полено, и высоко взметнувшееся от сквозняка пламя осветило стулья, сдвинутые тесным полукругом вокруг очага.

– Может, они вам не нравятся? – продолжала она. – Мы же вас так и не спросили.

В семействе Сэнгри в канун Рождества всегда рассказывали истории о привидениях. Пока дети были маленькими, эти истории оставались таким же важным атрибутом праздника, как новогодняя елка или запеченные на огне каштаны. Вот и на это Рождество их тоже рассказывали, пусть чуточку застенчиво или, быть может, даже чуточку натужно, но все равно радуясь старинному обычаю, который в силу своего волшебства возвращал всех в старые добрые времена. Обстановка как нельзя более располагала: в большой комнате погасили лампы, так что за спинами сгустились тени, стулья сдвинули поближе, и теплый красный отсвет пламени сроднил присутствующих, отгородив их от холодных чужаков из тьмы, которые рыскали совсем рядом за пределами светового круга, по очереди вызываемые к жизни рассказчиками.

В тот вечер из гостей был лишь мистер Бенистон. Его и правда не спросили, нравятся ли ему истории о привидениях, но если бы кто-нибудь заинтересовался его мнением, то мигом узнал бы ответ на свой вопрос, как только старая тетя Марта первой начала рассказ: мистер Бенистон придвинулся, насколько позволяли составленные стулья; подавшись вперед, обратил бледную круглую физиономию к старушке и от первого до последнего слова слушал ее, по-детски широко распахнув глаза и приоткрыв рот. С таким же жадным любопытством внимал он и остальным. По всей видимости, мистер Бенистон вообще интересовался такого рода историями гораздо больше всех присутствующих; уж конечно, больше Тимоти Сэнгри и его сестры Стеллы, которые, когда пришел их черед, вопреки требованиям истинных поклонников жанра – тети Марты и брата Томаса, гораздо меньше внимания уделили атмосфере, напряжению и драматическим эффектам.

Но вот все члены семьи закончили свои рассказы, до полуночи оставался еще час, и мистер Бенистон сидел с весьма растерянным видом. Он виновато поерзал, будто испытывая неловкость и сожаление. Как человек начитанный, мистер Бенистон очень смутился, что у него наготове нет нужной истории. Он казался пристыженным, и его тем более огорчало, что он не может сделать то, чего бы ему так хотелось.

– Нравятся, очень даже, – едва ли не жалобно ответил он. – Такие рассказы я очень люблю читать, вот только всегда забываю сюжет, кроме, разумеется, классических, но их вы все знаете…

– Не важно, пусть будет история из книги, – сказала миссис Сэнгри.

– Ставлю десять к одному, что мы ее не читали.

– А расскажите про Индию, – предложил Тимоти.

Мистера Бенистона пригласил именно он, и из-за его предложения гостю как будто стало еще более неловко. Судя по всему, мистер Бенистон корил себя за невежливость; пока он думал над ответом, остальные, уже успевшие заметить его едва ли не жалкое стремление всем услужить и угодить, отчетливо видели, как отчаянно он роется в памяти, перебирая годы, проведенные в Индийской гражданской службе, в поисках подходящей жуткой истории.

Мистер Бенистон озадаченно нахмурился, глядя в огонь.

– Про Индию? Нет! Она совершенно не подходит для историй о привидениях, – сказал он. – Чересчур много жестокости: в смысле, в такой вот истории, по-моему, и должна присутствовать жестокость, но в Индии все слишком дикое, экзотическое, слишком чуждое. Взять хоть их демонов, богов, гулей и прочих созданий с невероятной анатомией – они слишком злобные, чтобы по-настоящему напугать. Привидение – да, прозвучит парадоксально, но привидение должно принадлежать нашему миру, вам так не кажется? Место, где оно обитает, и преступление, которое заставило его восстать из могилы, должны быть связаны с нашей историей и традициями. Волосы встают дыбом, когда что-то знакомое поворачивается необычайной стороной, а не когда является что-то совсем уж вопиющее. Допустим, кто-нибудь из вас сейчас вышел бы в сад и заметил в лунном свете (не сразу, но сперва несколько раз повторив себе, что такого не может быть)… заметил бы, что тис возле ворот, так хорошо вам знакомый, отбрасывает странную тень – такой испуг гораздо лучше подходит для истории о привидениях, чем если бы посреди дорожки вдруг возник иссиня-черный демон двадцати футов росту с четырнадцатью руками и ногами и бросился бы на вас…

Все засмеялись. Доводы мистера Бенистона были такими простыми и искренними.

– Нет, – возразил он, чуть переполошившись из-за всеобщего веселья и испугавшись, что его могут счесть слишком напыщенным. – Я просто хотел показать разницу. В Индии я слыхал такие истории, да, и сам видел кое-что, поражающее той самой чуждостью и чрезмерной жестокостью, но единственная подходящая история, какая со мной случалась, произошла в Англии.

– Ага! – с торжеством воскликнул Томас. – Так и знал, что у вас что-то припрятано в рукаве. Выкладывайте!

– Нет-нет! – торопливо возразил мистер Бенистон. – Вовсе нет! Вернее… – добавил он немного смущенно. – Конечно, я расскажу, с удовольствием, но это не совсем история о привидениях. Я просто привел пример, чтобы продемонстрировать этот феномен – когда знакомое поворачивается чуточку иной стороной, а в данном конкретном случае знакомое вдруг возникло не в том месте и не в то время.

– Расскажите, – настойчиво потребовал Томас.

– Хорошо, – согласился мистер Бенистон и, глядя только на тетю Марту и как будто обращаясь только к ней, начал рассказ:

Тому минуло уже несколько лет. На самом деле больше, чем кажется. Произошло это за несколько лет до войны. Я тогда поздно вернулся домой из Индии. Подавал заявку на летний отпуск, а потом заболел, одно, другое – и в итоге надо было либо ехать в ноябре, либо совсем отложить до следующего года, вот я и поплыл в Англию в середине ноября – неудачное время, как ни посмотри: уехал из индийского лета в английскую зиму. Но уж Англия мне милей, что зимой, что летом, и в глубине души я очень надеялся, что зима будет морозная, со снегом, наледью, яркими звездами и холодом, о котором так мечтается посреди Индии, когда есть только солнце, пот и жгучая жара.

Желание мое сбылось. Зима выдалась суровой (вы, наверное, ее помните) и рано вступила в свои права. У меня не было четкого плана, но еще в Индии, обдумывая отпуск, я часто представлял себе неторопливое путешествие по юго-западным графствам, не так хорошо мне знакомым. Разумеется, я воображал, как буду странствовать там летом – бродить по тенистым тропинкам, подниматься на освещенные солнцем холмы, ночевать на маленьких фермах и в трактирах… Ну и вот, проведя неделю в Лондоне, я спросил себя: какая разница – зимой или летом. Было холодно, зато сухо, и я решил, что и правда хочу взглянуть для контраста на суровый голый сельский пейзаж. После красочного Востока хотелось освежить взгляд неброскими бурыми и серыми английскими пашнями и лесами. Я довольно быстро определился и, нанеся визиты своим единственным двум родственникам, взял в аренду небольшой автомобиль и отправился в Солсбери.

Выехав оттуда, я принялся безо всякого плана колесить по юго-западу, а ночами обычно останавливался в городках, поскольку выяснилось, что найти место в маленьком деревенском трактире не так-то просто, как я думал. Условия для такого путешествия складывались не самые подходящие. Установившаяся в самом начале сухая ясная погода, и побудившая меня сбежать из Лондона, сменилась снегом и слякотью, а потом в автомобиле, который я взял напрокат в самой дешевой конторе, какую только смог отыскать, начало барахлить то одно, то другое. Я не очень хорошо умею обращаться с машинами и определять в случае поломки, за что же дернуть, так что, полагаю, почти во всех моих бедах были повинны мои собственные небрежность и невежество. Однако же, несмотря на все это, я и не думал прерывать странствия – напротив, чувствовал, что это занятие меня полностью устраивает.

Имелся у меня и другой мотив. Я подыскивал себе домик. Возможно, я действовал не очень целеустремленно, но все-таки глядел по сторонам, задавал вопросы и ездил смотреть все варианты, казавшиеся хоть сколько-нибудь подходящими. Понимаете ли, на службе в Индии я не чувствовал себя счастливым и всегда собирался, когда смогу, уйти в отставку, вернуться на родину и заняться чем-нибудь таким – вот как сейчас занимаюсь; хотя и не очень ясно себе представлял чем. Мне хотелось купить дом в маленьком городке или деревне, который приглянется, а поскольку как раз тогда я получил небольшое наследство от отца, то подумал: если найду что-нибудь подходящее, сразу куплю, и у меня будет место, где я смогу потом пожить и решить, чем же мне заняться.

Вот и представьте, как я в полном одиночестве разъезжал в автомобильчике на очень скромной скорости по зимним дорогам; довольно часто пробирался сквозь густой туман или морось по узким вьющимся проселкам, измазанным грязью, которую натащили с полей фермерские телеги; разыскивал, временами безуспешно, деревеньки; сворачивал не туда, так что путь нередко заканчивался прямо под колесами и приходилось кое-как разворачиваться посреди слякотного заброшенного гумна или на покрытом влажным дерном склоне. Могу похвастаться тем, что ни разу всерьез не заблудился: в Англии полно дорожных указателей; к тому же, даже если к вечеру я обнаруживал, что подъезжаю к городу X, тогда как еще за обедом планировал добраться до города Y, я не очень расстраивался. Но все-таки в тех краях зимой бывает очень безлюдно. Поля стоят пустые, чего никогда не случается на Востоке. Иногда я бросал автомобиль, пешком отправлялся в долгую прогулку по лесам и холмам и мог за пять-шесть часов не встретить ни единой живой души. Безлюдье английской глубинки, так сказать, совершенно иного свойства: можно прошагать по полям и лесам шесть-семь или даже дюжину миль и не увидеть никого, но при этом чувствуется присутствие человека. Из-за живых изгородей, проволочных оград (боюсь, их чересчур много) создается ощущение, что это возделываемая земля, земля, которую берегут.

Так оно и есть. И все же полагаю, кто-нибудь из вас наверняка оказывался зимой ближе к вечеру в одиночестве на широко раскинувшихся холмах, когда изгороди скрыты туманом, а перед глазами лишь высокие пожелтевшие травы; во впадине внизу – темное пятно рощи, неуловимое в меркнущем свете, словно черно-синий туман; величавый мрачный силуэт сосны пронзает белый туманный круг неба над головой; ни коров, ни домов, никаких признаков человека. И вот тогда, думается мне, вы, возможно, чувствовали, что в Англии до сих пор встречается безлюдье иного рода – не та приятная сельская глушь, очарование которой мы нынче ищем в своих путешествиях, но бескрайняя унылая глухомань, безлюдье, уходящее вглубь на много веков, которое впервые нарушили не фермы, не проволочные изгороди, не автомобили, но те поросшие травой курганы, та римская дорога, бегущая прямо по гребням холмов.

Вот в такой вечер и случилось то, про что я хочу вам рассказать.

Я сколько-то дней провел в Уорминстере и там узнал, что в окрестностях на продажу выставлено два дома: один всего в нескольких милях, второй довольно далеко к северо-востоку – там, куда я еще не ездил. Судя по карте, в тамошних холмистых краях почти не было шоссе, но я решил, что мне вполне хватит имеющихся дорожек и дорог, чтобы добраться до места, осмотреть второй дом, про который мне сказали, будто он расположен в уединенной лощине, потом свернуть на восток и к ночи доехать до Марлборо. Помню, как заинтересовался, заметив на карте прямую, хоть и тоненькую линию римской дороги, которая пересекала всю округу и проходила довольно близко к тому месту, где располагался второй дом. Боюсь, вы решите, что я без должного уважения отношусь к Британскому картографическому управлению; не знаю, в чем тут дело: может, я просто не умею правильно читать карту – я из тех, кто обычно не удосуживается просмотреть легенду; а может, причина кроется в том, что я столько колесил по индийскому бездорожью, вооружившись негодными картами; как бы то ни было, обычно мне кажется, что наши картографы рассчитывают на слишком требовательных автомобилистов. Я, в общем-то, думаю, что машина проедет по любой дороге, обозначенной двойной чертой. И говорю себе: в конце-то концов, мне не принципиально мчаться на хорошей скорости по ровному асфальту. Сгодится и пятнадцать миль в час по проселку. Так что, хоть римская дорога и была обозначена как грунтовая, я не видел ни малейшей причины, почему бы мне по крайней мере не попробовать ею воспользоваться.

К тому времени, когда я добрался до Уорминстера, дождь со снегом, которые шли в самом начале моего путешествия, закончились. Три или четыре дня назад выпал снег, потом подморозило, и тот день, когда я отправился в путь, оказался самым холодным с начала отпуска. На шоссе, где асфальт оставался чистым из-за автомобильных колес, было еще не так худо, но дороги поменьше покрывала жесткая снежная или ледяная корка, и у моей машины было очень плохое сцепление с дорогой. Я и так обычно не спешил, а тут еще больше замедлился: когда я нашел и осмотрел первый дом (он мне не понравился), то понял, что слишком провозился и вряд ли успею осмотреть второй и добраться до темноты в Марлборо. Вероятно, мне недостает мудрости, чтобы с улыбкой принимать поражение, нанесенное стихией. Я решил, что, если урву у ночи кусочек, особенно если прямая римская дорога окажется пригодной для автомобиля, мне, возможно, и удастся взглянуть в сумерках на ту «уединенную лощину».

И вот я поехал так быстро, насколько хватало духу, но было скользко и приходилось то и дело останавливаться на перекрестках, чтобы свериться с картой, так что, когда, по поим соображениям, до домика оставалось еще десять-двенадцать миль, я понял, что уже темнеет.

Но я нашел свою римскую дорогу. Проехал какую-то деревеньку, и спустя мили две после нее, там, где был резкий поворот направо, прямо передо мной между буковой рощей и редкой изгородью убегал вперед ясно видимый древний тракт; по-римски непоколебимый, он взбирался на холм, который обычная дорога огибала по более отлогому склону. Обе они, и асфальтированная, и римская дороги, были покрыты ледяной коркой, и под этой обманчивой личиной римская выглядела надежнее – она была не только прямой, но и более широкой и, разумеется, вела в нужном мне направлении.

Свернув на нее, я понял, что мороз, сделавший асфальтовые дороги опасными, здесь, наоборот, сыграл мне на руку: земля смерзлась и стала твердой, как бетон, а поскольку до меня тут никто не проезжал, шины автомобиля, разбивая хрустящий сухой наст, уверенно ловили сцепление с грунтом.

Я потихоньку заезжал на пологий холм. Шедшая справа неухоженная изгородь постепенно выродилась в отдельные терновые кусты, располагавшиеся совсем уж далеко друг от друга, потом исчезли и они, и вдоль моего пути уже тянулся только изгиб заснеженного склона. Потерять дорогу я не боялся: хоть на ней и не было следов других автомобилей, но слева ее окаймляла узкая полоска сосен, шириной всего в несколько ярдов, – сплошная черная лента убегала вдаль, покуда хватало глаз. Эти сосны указывали мне путь, служили четким ориентиром в неверном свете, который к тому времени уже начал вытворять разные фокусы со зрением; они подчеркивали прямую, словно стрела, дорогу.

По пути я не мог не гадать, куда нацеливался римский инженер, который ее строил: по всей вероятности, на какой-нибудь высокий холм далеко впереди или на вершину, теперь скрытую от глаз в глубине мутно-серого зимнего вечера.

А потом? Возможно, дорога вела к лагерю: я вспомнил, что один такой был обозначен на карте за тем перекрестком, до которого я надеялся доехать. После лагеря римская дорога продолжалась, и, хотя в конце концов след ее потеряли даже картографы из Управления, римские инженеры, несомненно, тянули ее все дальше, пока не добрались, скажем, до большого военного тракта, соединяющего Солсбери и Сайренсестер. В таком случае римская дорога должна была проходить мимо кромлеха Эйвбери[20], через самый центр цивилизации нагорья, даже более древней, чем та, ради покорения которой ее и строили. На моей карте весь холм, по которому я ехал, испещряли отметки: древние курганы, земляные валы и кельтские поля. Теперь тут были лишь обширные овечьи пастбища да одинокая полоска сосен, заставлявшая тихонько петь пролетающие мимо ветра, а ведь когда-то этот край был многолюдным, когда-то он был священным, ибо тут возводили на века чертоги героев и монолиты в честь богов. И все это прорезала прямая, разящая, как римский меч, древняя дорога, которая теперь и сама стала древностью, чьим памятником служило собственное одиночество. В этом властном одиночестве она до сих пор триумфально господствовала над землями, о завоевании которых все давно позабыли, – царственный скипетр, лежащий поверх владений врагов римского народа.

По моим расчетам, оставалось проехать еще четыре мили, а там римскую дорогу должна была пересечь другая, которая, как я надеялся, выведет меня прямо на, как это изображалось на карте, «второстепенную доступную для автомобилей дорогу», а та, в свою очередь, вела ко второму дому; но вот я отмерил по спидометру уже четыре мили, четыре с половиной, а никакого перекрестка не было и в помине. Еще около мили – одна только римская дорога и ничего больше. Вероятнее всего, из-за отсутствия изгородей я просто пропустил ответвление – какой-нибудь засыпанный снегом проселок.

Я остановил машину и огляделся. Если я прозевал перекресток, возвращаться искать его не имело смысла: до второго дома я добрался бы уже затемно, даже если предположить, что после холма идет простой и ровный участок пути. Впервые за время своих одиноких зимних скитаний я почувствовал, что не хочу задерживаться в этих безлюдных краях, меня все сильнее охватывало желание добраться до деревни или по крайней мере до дороги, на которой есть следы других машин. Резко похолодало: температура и так весь день не поднималась выше нуля, а теперь с наступлением вечера я чувствовал, как мороз намертво вцепляется в землю. Туман, уже некоторое время сгущавшийся вокруг, тоже нес с собой холод; когда я вышел из машины похлопать онемевшими руками и потопать, мороз накинулся на меня и ловко забрался под толстое пальто; сквозь туман я различал черные купы сосен, окутанные мертвенно-бледной голубоватой дымкой, напоминающей сливовый цвет. Дул ветер: я слышал его печальную песню в сосновых кронах и ощущал его ледяные копья, долетавшие меж стволов с той стороны холма.

Через десять минут должно было окончательно стемнеть: заката не было видно – только сгущающийся ледяной туман и ровное серое небо. Оставался единственный вариант – проехать еще пять миль по римскому тракту до перекрестка с небольшой автомобильной дорогой на Марлборо.

Я сел в машину и включил фары. На мгновение они загорелись, но потом погасли. Я несколько раз дернул переключатель, но тщетно. И вот я сидел в автомобиле, охваченный беспомощностью, перерастающей в нечто вроде паники, тупо дергал туда-сюда пластмассовый рычажок и вслух капризно возмущался, почему же ничего не работает.

Разумеется, у меня и раньше случались мелкие неполадки с фарами; неделю назад вечером те почему-то вдруг погасли, а спустя мгновение снова зажглись безо всякого моего участия. Я, конечно же, собирался показать их мастеру в Уорминстере, но пока был там, ни разу никуда не ездил в темноте и, боюсь, просто упустил это из виду. А вот теперь мне грозили серьезные последствия. Доехать до Марлборо по заледеневшим дорогам без фар не представлялось возможным; я не испытывал иллюзий касательно своей способности исправить поломку (да и в машине не было инструментов); что же до помощи – встретить другой автомобиль шансов почти не было, в тех краях с тем же успехом можно было рассчитывать на встречу с колесницей древних бриттов или римской когортой.

Просто ради проформы я открыл капот и подергал таинственные проводки, вившиеся вокруг двигателя, – что-то такое пришло мне в голову насчет предохранителей, но в темноте их не найдешь, а фонарика у меня с собой не было.

Стоя возле так внезапно и безнадежно ослепшей машины и осознавая свою полную беспомощность, я оглядывал дорогу и взвешивал все за и против: можно было пойти пешком либо назад к деревне, либо вперед к следующей большой дороге; и когда я снова посмотрел вперед, то заметил свет. Неподвижный тускло-желтый свет теплился среди сосен где-то в четверти мили от меня.

Мне даже в голову не приходило, что возле римской дороги можно наткнуться на дом. Казалось бы, этот высокий безлесый холм вдали от рек и ручейков – последнее место во всей Англии, где решился бы поселиться современный человек. Я подумал, что это, возможно, пастушья хижина, хотя непонятно, откуда там посреди ночи взяться пастуху, когда окота еще ждать и ждать. Как бы то ни было, передо мной были признаки человеческого жилья, и я без дальнейших рассуждений забрался в машину и медленно и осторожно поехал на свет. Вдруг попадется сведущий в механике фермерский паренек, который сможет починить фары; в самом худшем случае, решил я, не откажут же мне в ночлеге, увидев, в какой я угодил переплет.

Это оказалась не пастушья хижина, но, насколько я сумел разглядеть, дом с деревянным каркасом, глинобитными стенами и соломенной крышей; стрехи располагались низко, едва ли не на высоте моего роста. Возле дома длинная лента сосен, к которой я уже так привык, что она казалась мне бесконечной, прерывалась, уступая место буковой рощице. Я мрачно посмотрел на переплетенные ветви буков на фоне сумрачного неба, раздуваемые ветром, словно чьи-то волосы; буки склонялись над домом, как будто защищая его. На некотором расстоянии от них снова начиналась полоска сосен: теперь я видел ее, убегающую вдаль, – черная колонна на фоне темно-пепельного тумана.

Свет лился из маленького оконца, но при моем приближении переместился, исчез и снова появился в приоткрытой двери; я даже не успел постучать – обитатели дома, заслышав шум двигателя и хлопнувшую дверцу машины, сами вышли посмотреть, кто к ним явился.

Дверь открыла женщина, она всматривалась в меня, и в свете свечи, которую она прикрывала ладонью от сквозняка, я разглядел густые светлые волосы, уложенные в неаккуратную прическу. Молодая, крупная и неряшливая девица, я счел бы ее красавицей, будь она почище и поопрятнее и будь в ее взгляде поменьше хмурой подозрительности и опаски – она словно готова была захлопнуть дверь прямо у меня перед носом, сделай я еще хоть шаг.

Я объяснил, в каком затруднительном положении оказался, и спросил, не сможет ли кто-нибудь из обитателей дома мне помочь.

Пока я говорил, девица молча смотрела, вернее, таращилась на меня, и я чувствовал, что моим словам не под силу поколебать ее твердокаменную враждебность. Вероятно, это бессердечно, но, оказавшись в безлюдном месте в морозную ночь, человек легко может истолковать невозможность помочь как нежелание помочь. В ответ на свои объяснения я услышал только мрачное:

– Здесь никого нет.

И вот я снова заговорил, пытаясь выглядеть как можно убедительней, губы у меня онемели, руки и ноги тряслись от холода: не приютит ли она меня на ночь? Я на все согласен: диван, стул на кухне, пусть даже сарай и охапка соломы.

– Мы не принимаем постояльцев, – ответила девица, наотрез отказываясь вникать в мою плачевную ситуацию.

Я растерялся. Нынче в английской глубинке редко встретишь застигнутого ночью путника: теперь есть железные дороги и автомобили, так что в обычных обстоятельствах все путники благополучно устраиваются на ночлег в городе, и о традиции привечать странников позабыли. Знаю, вы читали об опытных путешественниках, которые в любой ситуации добиваются своего, во время заминки благоразумно вытащив бумажник, но почему-то мне в голову никогда не приходило так поступать в Англии.

По правде говоря, я все-таки раздумывал, как бы половчее намекнуть ей, что она не прогадает, пустив меня переночевать, когда из дома донесся еще один голос – старческий, властный и резкий. Слов я не разобрал, как не разобрал и ответ девицы, когда она выкрикнула что-то через плечо, но через мгновение громко застучала по каменным плитам палка и к порогу подковыляла старуха, она грубо приподняла локоть девицы, так что свеча оказалась у нее над головой, просунулась в дверной проем и внимательно оглядела меня и автомобиль.

Старуха что-то строго прошептала девице, сердито стукнула палкой о порог и повернулась ко мне:

– Можешь поставить там в сторонке под навесом, а потом заходи! – Ее голос был таким пронзительным и громким, что получился чуть ли не вскрик.

Это приглашение, если бы я не разобрал слова, прозвучало бы как проклятие, но я был не в том положении, чтобы придираться к манерам. Осмотрев угол дома, я обнаружил открытые ворота; когда я завел машину, кто-то распахнул ставень, и в луче лившегося из окна тусклого света я разглядел крытый соломой навес, под который и загнал автомобиль; укрыв капот ковриком, забрал сумку, снова обогнул угол дома и вошел.

Что удивило меня больше всего после грязной, неряшливой, я бы даже сказал – диковатой внешности девицы и старухи, так это скудная обстановка. Кухня была достаточно большой, но совершенно не походила на кухню английского деревенского дома. В ней не было плиты, но в открытом очаге что-то варилось в почерневшем котелке, цепью подвешенном к вбитому в дымоход крюку, а прямо на углях стоял большой чайник. В остальном же кухня была унылой и неуютной, как какая-нибудь захолустная деревенская пивнушка: голые стены, голый каменный пол, из мебели только несколько старых деревянных лавок, грубо сколоченный стол да деревянное кресло, в которое тут же уселась старуха: кресло стояло достаточно близко к очагу, так что она помешивала варево в котле, не вставая.

Странный это был дом, безо всяких вещичек, утвари, украшений и безделушек, которые обычно есть даже у беднейших английских трудяг; что касается освещения, там не было и завалящей керосиновой лампы – только две свечи в плошках.

И парочка тоже была весьма занятная – мать и дочь, как мне показалось. Решив неотложную проблему с ночлегом, я задался вопросом, кто же они такие, мои хозяйки. И почему живут одни, в такой нужде и в таком безлюдном месте? Чем зарабатывают на хлеб? Снова и снова у меня в голове мелькали нелепые (ибо передо мной были только две женщины, притом одна – немощная старуха) истории из прошлого века о напастях, приключавшихся с путниками в далеких трактирах. Просто, понимаете ли, такая скудно обставленная кухня могла встретиться в каком угодно столетии, а мое собственное положение застигнутого ночью странника приличествовало не современности, а далекому прошлому. Да и редко в наши дни в Англии встретишь таких замарашек. Пожелтевшие седые космы старухи, вероятно, уже несколько месяцев не мыли и не расчесывали; она куталась в толстую серую шерстяную шаль, как будто переделанную из армейского одеяла, подол длинной юбки, сшитой из видавшей виды ткани, когда-то, вероятно, голубой, обтрепался и изгваздался. Я уже говорил, во внешности женщин было что-то дикое – что-то, что вызывало тревогу, а не просто вполне объяснимое отвращение к грязному расхристанному виду. В лице старухи угадывались злоба и одновременна какая-то лисья повадка, и это меня беспокоило. Она явно соображала лучше девицы, но мне показалось, что ее смекалка и хитрость были практического свойства. Уж точно не из человеколюбия, подумалось мне, она закрыла глаза на возражения дочери и пустила меня на ночлег. Я видел, как ее цепкий оценивающий взгляд изучает мою одежду, как старуха прислушивается к моему выговору, как, определив меня в «джентльмены», высчитывает, какую выгоду можно извлечь из моего случайного появления. В силу нажитого опыта она действовала умнее дочери. Старуха заговорила со мной, ухмыляясь и кивая, она то хныкала, то резко и вздорно повышала голос, как тогда на пороге.

Мерзкая старая карга – иначе и не скажешь, и все же дочь казалась едва ли не более зловещей. Теперь при свете двух свечей и пламени очага я видел, что она моложе, чем мне сперва показалось, – не старше двадцати. Но мне не померещилось, она и вправду была красавицей. Миловидная девушка, пусть неряшливая и распущенная; она так стояла, так двигалась и держала себя, будто знала о своей привлекательности. И тем не менее не предпринимала ни малейшей попытки соответствовать хоть каким-то обычным для женщин образчикам. Светлые волосы (они были бы еще светлее, если бы их помыли) двумя толстыми косами закручивались вокруг ушей. Одна коса крепилась очень небрежно и неряшливо свисала над плечом. Девица сбросила старую накидку, в которой выходила мне навстречу, и я удивился чересчур легкому наряду – в такую-то холодную ночь, хоть, стоит признать, пылающие в очаге поленья достаточно согревали кухню. Красная рубашка с короткими рукавами и без пуговиц скреплялась на груди одной лишь большой светлой металлической брошью. Юбка была почти такой же длинной, как у старухи, но в лучшем состоянии, ее как будто сшили из той же, но гораздо лучше сохранившейся голубой ткани. Девица не носила ни чулок, ни ботинок, но шаркала по кухне в домашних туфлях потертой кожи, что были ей явно велики. Ее одеяние было весьма бедным и более чем грязным, но на нем выделялось одно поразительное украшение: прямо поверх юбки бедра девицы обнимал необычайный пояс из металлических пластин, скрепленных тонкими цепочками. Разумеется, мне хватило духу изучить его только мельком, когда она поворачивалась ко мне спиной, – очень уж я боялся выказать свой интерес к ее персоне, но я понял, что этот пояс весьма необычен и изготовлен с удивительным мастерством. Первой моей мыслью, явно нелепой, было: его умыкнули из музея, ведь такой в современном магазине точно не купишь. Пластины, вероятнее всего, сделанные из позолоченной бронзы, были украшены выпуклыми завитками, и в центре каждого красовался камень, то ли сердолик, то ли гранат. Старинная работа, и возможно, имеющая немалую антикварную ценность – рассмотреть бы только поближе; но из боязни вероятных последствий я, конечно же, не решился попросить, чтобы мне показали этот пояс.

Видимо, когда я его заметил, у меня и зародилась гипотеза о том, кто эти двое. Я был убежден, что на самом деле они не местные. Во-первых, говорили они иначе. Когда они беседовали между собой, я их не понимал, но выговор был явно нездешний. Поначалу я принял их за валлиек, потому что их интонации местами напоминали кельтский язык, который я много лет назад слышал и в Уэльсе, и в северной Шотландии. Но необычный пояс, одежда простой расцветки, очень яркой под слоем грязи, да еще диковатые взгляды старой карги – все наводило на другую мысль: не цыганки ли это? Может, наткнулись на пустой дом и решили устроиться тут на зиму? Эта гипотеза объясняла все: и почему внутри так пусто, и почему девица не хотела меня пускать: наверное, их мужчины где-то неподалеку, а таким, как она, хорошо известно, что в отсутствие мужчин рискованно пускать к себе чужака. Чем больше я об этом думал, тем больше уверялся, что угадал верно, все подтверждало мои подозрения. Я понял, что прислушиваюсь к доносившимся снаружи звукам, гадая, не возвращаются ли цыгане, и с нешуточно тревогой заметил, что девица делает то же самое. Она не подходила к окну или двери, но выглядела в точности как беспокойная настороженная собака в час, когда хозяин обычно возвращается домой.

Как уже говорил, я избегал проявлять интерес к девице и обращался только к старухе, а девица в ответ смотрела на меня с презрительным безразличием. Я рассказал ее матери, куда направлялся, как пропустил перекресток и дорогу, которая должна была привести меня прямо к дому, который я разыскивал. Старуха с ухмылкой отвечала, что я ничего не пропустил, нужная дорога проходит прямо тут, через двор, где я оставил свой экипаж. Когда я спросил, смогу ли там проехать, старуха сразу и без раздумий ответила «да», и я понял, что она очень смутно представляет себе, где может и где не может проехать машина, но решил тем не менее утром при свете попробовать.

На ужин я не рассчитывал, но меня покормили. Девица ненадолго вышла из кухни, потом вернулась и принялась, отвечая матери на своей цыганско-воровской латыни, накрывать на стол: к грубо вылепленным коричневым глиняным тарелкам не полагалось ни вилок, ни ножей – только оловянные ложки, которые, вероятно, стоили гораздо больше стальных, какие обычно встречаются на деревенской кухне. Старуха разлила черпаком похлебку из почерневшего котелка, а ее дочь разломила надвое домашний каравай и положила половину рядом с тарелкой. Я ел с большим аппетитом, рагу оказалось удивительно вкусным. Основным ингредиентом была зайчатина (чего-то такого я и ожидал).

Я попросил воды, и старуха, усмехнувшись, велела девице принести кое-чего получше. Та с угрюмым видом поднялась, достала из стенного шкафа глиняный кувшин и налила из него в керамический сосуд объемом чуть не в кварту щедрую порцию вина, которое ее мать разбавила горячей водой из чайника.

Попробовав напиток, пряный, согревающий и на удивление вкусный для домашнего вина, я в равной степени испытал и благодарность, и изумление. И похвалил вино.

Старуха с ухмылкой посмотрела на девицу, в ее глазах и голосе, хотя обращалась она ко мне, ясно читалась усмешка.

– Пей. Тут вдосталь. Доброго вина хватит тому, кто вошел в эту дверь. Не одним лишь солдатам. На дороге попадается славный люд, не хуже солдат, говорю же ей. А то и получше. Пьют много, платят щедро. Говорю же ей, сперва денежки, а потом выпивка, но ей лишь бы старшой с коня слез – сразу бежит его поить; умишки не хватает, чтоб смекнуть: заместо платы ее спереди обслюнявят да сзади облапают…

Девица принялась сердито браниться на мать на этом их странном наречии. Старуха закашлялась, сплюнула в очаг и тоже закричала на девицу. Я прибегнул к единственному доступному мне средству положить конец визгу и брани – попросил еще вина, чтобы им обеим было чем заняться.

После упоминания о солдатах оставалось только догадываться, что в здешних краях, вероятно, часто проводят маневры; а поскольку этот дом – единственное на мили вокруг людское жилье, можно было легко вообразить, как мучимые жаждой военные заглядывают на огонек выпить, а потом, распробовав крепкое старухино пойло, остаются выпить еще. И без ее скабрезных обмолвок было вполне очевидно, какого еще рода развлечения их тут ждали.

Вино, из чего бы его ни сделали, вероятно, было крепче, чем мне показалось поначалу, да и я долго ехал по трудной дороге: очень скоро, сомлев в тепле возле очага, я уже вовсю зевал и едва не падал с лавки. Говорил я все меньше и меньше и в конце концов встал, на что, казалось, ушли все силы, и попросил, чтобы мне показали, где можно прилечь.

Девица взяла свечу, и я последовал за ней из кухни в коридор с каменным полом. До нас долетал голос старухи, переходящий в издевательский визг, – вероятно, она по-прежнему измывалась над дочерью, но слова были мне непонятны; девица не подала виду, разве что шагала так стремительно, что это можно было счесть презрительным молчаливым ответом. Дом оказался больше, чем я думал; сзади примыкал флигель, не видный с дороги. В коридоре располагалось несколько дверей, и девица открыла самую дальнюю. Как и в кухне, убранство показалось мне очень скудным: в комнате стояла только низкая кое-как сбитая деревянная кровать с соломенным тюфяком, поверх которого лежали жесткие серые одеяла. Однако меня приятно удивило вовсю горевшее в очаге пламя. Пол покрывал слой пыли – такой толстый, что за девицей, которая двинулась к очагу поворошить поленья, а потом к кровати – поправить одеяла, остался отчетливый след. Я повернулся ее поблагодарить, но она уже вышла, теперь комнату освещало только пламя.

Света мне вполне хватило, потому что ко сну я почти не готовился. Мне уже было здорово не по себе из-за недоброй подозрительности во взгляде старухи. Она показалась мне по-настоящему злобной. Да и взволнованное предвкушение девицы мне тоже не понравилось. Я был уверен, что кто-то должен наведаться сюда ночью – кто-то, кто для нее был гораздо важнее матери и ее поддевок, явно не принимаемых так уж близко к сердцу. Я решил, что разумнее будет приготовиться, дабы в случае чего быстро встать. К тому же одеяла сложно было назвать чистыми, да и старая кровать тут же наводила на мысли о клопах. Так что я просто снял ботинки, расстегнул воротник, ослабил галстук, застегнул пальто на все пуговицы и укрыл ноги сложенным одеялом. Выяснилось, что окно не застеклено, поэтому я не стал отпирать деревянные ставни: в них было полно щелей, так что комната проветривалась, а на рассвете тут должно было быть достаточно светло.

Я сомневался, что сумею заснуть в таком настороженном состоянии, и никак не ожидал, что, едва вытянувшись на кровати, почувствую поистине собачью усталость. Меня сморила такая истома и голова налилась такой тяжестью, что в полудреме мне подумалось, будто старуха подсыпала что-то в вино; вероятно, мой разум уже спал: я воображал, как девица, а то и цыган, ее муж или любовник, проберется в комнату стащить мой бумажник, – но притом не испытывал сильного страха. Эти мысли вообще недолго крутились в моей голове. Их вытеснил образ дороги, по которой я туда приехал.

Римская дорога текла перед сомкнутыми ве́ками помимо моего желания, безлюдная и бесконечная, превращаясь вдали в точку на холмистом горизонте. Во сне весь пейзаж представлялся гораздо более четким, чем когда я бодрствовал. Пропал морозный бело-синий туман: отчетливо были видны белоснежные изгибы не огороженных, укрытых снегом холмов, которые волна за волной расходились вдаль, куда ни глянь, только кое-где темнел росчерк буковой рощи – черный, но с неуловимым тускло-рыжим виноцветным оттенком из-за сливавшихся на расстоянии красноватых голых ветвей и цеплявшихся за них медно-коричневых сухих листьев. У такой рощи я и остановился, и здесь сон уже совершенно отделился от воспоминаний, из него исчезли сосны. Закрытыми глазами я видел, что рядом с дорогой нет никаких сосен; только обдуваемая ветрами буковая роща, под сенью которой примостился низкий дом с соломенной крышей, неприглядный и грязный, похожий на заброшенную таверну. Мимо него прямо сквозь беспредельные волны белых холмов, срезая покатые вершины, будто ножом, уходила вдаль прямая римская дорога, не белая, как нехоженные холмы вокруг, но серая, истоптанная бесчисленными ногами.

Не знаю, спал я тогда или нет, потянулся за зрительным образом звуковой или наоборот, но я видел истоптанную дорогу и в то же самое время слышал топот ног. Топали не по снегу – не приглушенно, но громко по кухонному полу. Тяжелые подбитые железом сапоги решительно и самоуверенно стучали и гремели по каменным плитам, и в этом грохоте слышался призвук жестокой силы и грубого пренебрежения к миру и покою, но я не мог подняться с кровати. Меня сковал сон или же оцепенение. Я слышал, как с шумом опрокидывается деревянная лавка; слышал, как с размаху опускается на стол что-то тяжелое и металлическое; слышал, как гудят голоса. Грубые, властные, молодые мужские голоса выкрикивали что-то на чужом языке, хохотали, облегченно и радостно восклицали, так что разносилось эхо; и весь этот гвалт, гул и смех перекрывал голос старухи, которая кричала, бранилась, хохотала – всё сразу, ее голос становился пронзительней и пронзительней, пока не сорвался вовсе.

Кто-то торопливо входил в комнаты в коридоре и выходил из них; рядом с моей дверью началась потасовка; завопила девица; стукнуло, звякнуло – массивное тело, облаченное во что-то металлическое, врезалось в стену, грохнул об пол глиняный кувшин.

Не знаю, сколько продолжалось это буйство – несколько минут или час; так бывает со звуками во сне – услышав их, испытываешь страшную тревогу, но не можешь среагировать разумной мыслью или действием.

Я знаю, что не совсем спал, поскольку помню, чем закончился этот бедлам: конец вышел драматичным и исполненным смысла, как редко бывает в снах. А еще он развеял всякие остатки заблуждений, за которые отчасти продолжал цепляться мой разум: будто буяны на кухне – вернувшиеся домой цыгане. Громко, пронзительно, с немилосердной неотвратимостью, перекрывая все прочие звуки, запела бронзовая труба, потом вторая, потом третья. Приказ, прозвеневший во всем доме и далеко в холмах, нельзя было ни с чем спутать, ему нельзя было не подчиниться.

Кажется, я сел на кровати, вздернутый этим звуком, словно рукой. Уже проснувшись, уловил последние отголоски того, что слышал, я бы сказал, не во сне, но в трансе. И наступила полная тишина: ни в доме, ни окрест не раздавалось ни звука, только шелестели буковые ветви. Огонь в очаге погас; я дрожал от холода, но был совершенно не в состоянии двинуться – просто сидел, прямой как палка, в темноте, и прислушивался, прислушивался в надежде различить какой-нибудь понятный, знакомый звук, который вернул бы меня, привязал к здесь и сейчас. И наконец такой звук раздался – петушиная трель. Птица, судя по голосу, была жалкой, изголодавшейся и замерзшей, но именно этот крик я так жаждал услышать. Помню, какое меня охватило несказанное облегчение, как я обмяк, с какой благодарностью укрылся жесткими грязными одеялами и заснул.

Проснулся я утром, было еще темно. Я замерз и чувствовал себя до неприятного грязным, тело одеревенело. В тот момент я очень смутно сознавал, что в начале ночи кто-то затеял страшную потасовку, только позже ко мне с необычайной яркостью вернулись воспоминания обо всем услышанном.

Но что-то я слышал и теперь, и этот шум показался знакомым. Он-то, несомненно, меня и разбудил. В кухне снова бранились старая карга и ее дочь. Ссору было отлично слышно, я открыл ставни и выглянул в квадратное оконце, выходившее во двор, где стоял мой автомобиль; в сером утреннем свете стало ясно, что на самом деле это вовсе не двор, а просто дорога, проходящая сквозь буковую рощу; с другой стороны вдоль нее стояло несколько ветхих сараев.

Я слышал, как пронзительный старческий голос снова и снова угрожает, требует, стращает; слышал и ответы девицы – на этот раз уже она издевалась, задирала старуху, потешалась и в насмешку предлагала (как мне показалось) что-то, старуха громко требовала это что-то ей отдать, и девица выдергивала приманку у нее из-под носа, радостно доводя каргу до исступления.

Я надел ботинки, взял сумку и собирался выйти из комнаты, но тут на кухне началась драка. Было слышно, как они сцепились, яростный и гневный вопль девицы заглушил проклятия старухи, потом грохнул о стену ставень и девица, видимо, вышвырнула что-то в окно – оттуда, где стояла моя машина, донеслось отчетливое звяканье. Как будто два или три мелких камешка ударили по металлу.

Быстро пройдя по коридору, я шагнул в кухню, где до сих пор горели свечи и пламя в очаге. Девица стояла возле открытого окна, прикрыв рукой голову, рубашка на ее спине была задрана. Старуха вцепилась в угол стола, ее грязная смуглая физиономия перекосилась от гнева, в воздетой для удара руке была зажата палка. Кажется, они меня не заметили. Бросив на них единственный взгляд, я проскочил через кухню и захлопнул за собой дверь, услышав напоследок яростные всхлипы девицы.

Я уже давно выучился полезному фокусу, который позволял быстро завести автомобиль холодным утром, и через несколько секунд двигатель тарахтел вовсю. Но когда я, подкачав карбюратор, закрывал капот, то заметил что-то завалившееся в щель между его крышкой и передним крылом. Наверно, это была как раз та штуковина, которую девица вышвырнула из окна, чтобы досадить старухе. Я взял предмет в руки – он походил на большую монету.

Забравшись в салон, я зажег спичку. У меня в руке и в самом деле была монета, бронзовая, крупнее и тяжелее полукроны. В свете спички был хорошо виден четко выбитый на аверсе профиль: массивные, грубые черты, короткие, зачесанные вперед волосы, шея, складки ткани; пока спичка не погасла, я успел прочитать гордую латинскую надпись – идущие по кругу сокращения, перечисляющие императорские титулы:

IMPERATOR CAESAR VESPASIANUS PONTIFEX MAXIMUS TRIBUNICAE POTESTATIS PATER PATRIAE CONSUL III[21]

Это был сестерций императора Веспасиана, но новенький, понимаете? Отчеканенный каких-нибудь несколько месяцев назад.

Все еще сжимая монету в руке, я чуть отъехал от дома по убегавшей вбок дороге. Остановился, оглянулся на распахнутое кухонное окно. Достал из кармана банкноту достоинством в один фунт, завернул в нее сестерций и закинул в кухню.

Подскакивая на скользких кочках, я ехал по дороге, к подножию холма, не особенно заботясь о сохранности машины. Единственное, что меня волновало, – а вдруг я не смогу проехать и придется возвращаться, снова проезжать мимо того дома, а вдруг я увижу в снегу на мертвой дороге следы.

Слава богу, мне удалось проехать. Я добрался до узенькой асфальтированной трассы, а потом и до какой-то деревушки. Оттуда проселками я в конце концов вырулил на шоссе, ведущее к Марлборо.

Первой после того, как мистер Бенистон закончил рассказ, заговорила тетя Марта.

– Не совсем согласна, что это история не о привидениях, – чуть укоризненно сказала она.

– Но я же не могу утверждать… – с горячностью возразил мистер Бенистон. – Понимаете, взаправду я видел только… Да, были еще звуки, но я действительно не совсем уверен, что не дремал тогда, и возможно, есть вполне логичное объяснение тому, что я принял за зов трубы… Нет, лишь в одной странности я уверен, единственным настоящим доказательством была та римская монета. Да и она… Можно придумать разумное объяснение даже тому, откуда две цыганки, если это все-таки были цыганки, взяли сестерции Веспасиана и почему сцепились из-за них…

– Новехонькие сестерции? – сухо уточнил Томас.

– Ну… – Мистер Бенистон беспомощно дернул рукой.

– А вы ни разу больше туда не ездили, из любопытства? – спросила Стелла Сэнгри.

– Ездил. Хорошенько все обдумав, я решил вернуться, ну и спросить их прямо, откуда взялись монеты. Но когда я заехал в Солсбери забрать корреспонденцию, выяснилось: в конторе требуют, чтобы я возвратился в Лондон, а там на отпуск пришлось махнуть рукой; в тот раз я больше за город не ездил. Потом отбыл в Индию, началась война, навалилось одно-другое, так что вернуться я смог только через год… Ну вот я и разыскал ту римскую дорогу; но она была заасфальтирована, а в буковой роще не обнаружилось никакого дома, только развалины ниссеновских бараков[22] да бетонные фундаменты; повсюду валялись щебенка и мусор, какие вечно оставляют после себя военные, висела колючая проволока да еще несколько табличек «Собственность министерства ВВС».