Глава 6. Внеплановая проверка.

После разговора с Гордеем я решила действовать мягче. Прейскурант я убрала в стол, но для себя продолжала вести учёт, в конце концов, никто не запрещает мне помнить, кто чем заплатил и кто остался должен. Муртикс одобрил такой подход, заметив, что «хитрость — это тоже добродетель, просто со стороны не видно».

Неделя выдалась спокойной. Пациенты шли своим чередом: кому примочку, кому отвар, кому заговор от ячменя (тут я просто читала первое, что приходило в голову, и, как ни странно, помогало). Баба Маня окончательно перестала чмокать и теперь ходила нормально, но, по слухам, скучала по своему «музыкальному шагу». Дед Евсей принёс ещё горшочек мёда, на этот раз Муртикс честно показал, куда его поставил, и даже не пытался спрятать. Мефодий, печник, притащил обещанные три серебрушки, ворча что-то про «бессовестных котов», и Муртикс милостиво объявил, что отменяет ночные концерты.

Я почти расслабилась. Почти поверила, что жизнь налаживается.

И зря.

В то утро я как раз разбирала травы, раскладывая их по новым мешочкам с надписями (Муртикс диктовал, я писала), когда с улицы донёсся непривычный шум. Не обычный деревенский, куры кудахчут, дети кричат, телега скрипит, а какой-то… казённый. Цокот копыт, бряцанье сбруи, громкий, скрипучий голос, требующий «старосту, немедля».

Я выглянула в окно.

По деревенской улице ехал всадник. Не просто всадник, целое явление. Лошадь под ним была тощая, с выступающими рёбрами, но с богатой сбруей, украшенной медными бляхами. Сам всадник: мужчина лет сорока, с жидкими усиками, прилизанными волосами и бегающими глазками, которые, казалось, всё время что-то высматривали и оценивали. Одет он был в добротный, но какой-то засаленный кафтан тёмно-зелёного цвета, а на груди висела медная бляха с гербом, не то королевским, не то городским, я не разобрала.

— Это ещё кто? — спросила я у Муртикса, который тут же запрыгнул на подоконник и насторожил уши.

Кот принюхался, повёл усами и вдруг ощетинился.

— Мытарь, — процедил он с отвращением. — Королевский сборщик податей. Клавдий его зовут. Лира его терпеть не могла. Говорила, что у него совести меньше, чем у блохи.

— Мытарь? — я почувствовала, как внутри всё холодеет. — А кто это? И зачем он здесь?

— За податями, зачем же ещё, — кот спрыгнул с подоконника и начал нервно вылизывать лапу. — Раз в год приезжает, собирает с каждого двора. Но сейчас не его время. Осенью обычно приезжает, перед ярмаркой. А сейчас лето. Странно.

Я снова выглянула. Клавдий уже спешился и теперь стоял посреди улицы, уперев руки в бока и оглядывая деревню с видом хозяина, приехавшего проверить свою собственность. Вокруг начали собираться крестьяне, настороженные, хмурые, перешёптывающиеся.

— Старосту! — снова крикнул Клавдий. — Где староста? У меня предписание из города!

Из толпы выбрался дед Евсей, он, как выяснилось, и был местным старостой. Подошёл к мытарю, снял шапку, поклонился.

— Здравствуй, господин Клавдий. Чего изволишь? Подати в срок уплачены были, ещё по весне.

— По весне! — Клавдий фыркнул. — То было по весне. А теперь указ новый вышел. О магической деятельности.

Я похолодела. Магическая деятельность? Это он про меня?

— О магической? — дед Евсей почесал затылок. — Так у нас только Лира, целительница. Она ж не колдует почти, только лечит.

— Вот с неё и начнём, — Клавдий хищно улыбнулся и направился прямо к моему дому.

Я отпрянула от окна.

— Муртикс! Он идёт сюда! Что делать?!

— Для начала — успокоиться, — кот спрыгнул с подоконника и сел посреди комнаты с видом полководца перед битвой. — Встречай гостя. Только не вздумай показывать, что боишься. Такие, как Клавдий, страх чуют за версту.

— А если он потребует денег? У нас нет!

— Разберёмся, — Муртикс прищурился. — Главное, не давай ему сразу всё, что просит. Торгуйся. Лира всегда торговалась. Говорила, что мытари — они как блохи: если дать им нажраться, не отдерёшь.

Я глубоко вздохнула, поправила платье, пригладила волосы и пошла открывать дверь.

Клавдий уже стоял на крыльце, брезгливо оглядывая косяк. Увидев меня, он растянул губы в улыбке, от которой у меня мурашки побежали по спине.

— Лира! Целительница! Сколько лет, сколько зим! А ты всё хорошеешь!

— Здравствуйте, господин Клавдий, — я постаралась говорить ровно. — Чем обязана?

— Дело у меня к тебе, Лира, — он без приглашения шагнул в дом, оглядываясь с тем же хозяйским видом. — Указ королевский вышел. О магах и чародеях. О налоге на магическую деятельность.

— Я не маг, — сказала я твёрдо. — Я целительница. Травами лечу, заговорами. Никакой серьёзной магии.

— А это, дорогуша, не тебе решать, — Клавдий достал из-за пазухи свёрнутый пергамент и помахал им в воздухе. — В указе сказано: любое использование магии, включая целительство, зельеварение и заговоры, облагается налогом. Три серебрушки в месяц.

— Три серебрушки?! — я ахнула. — Это же грабёж!

— Это королевский указ, — отрезал мытарь. — И ты, Лира, должна заплатить за последние полгода. Восемнадцать серебряных монет.

У меня подкосились ноги. Восемнадцать серебряных! У нас в заначке было всего три, и те с таким трудом выбитые из Мефодия.

— Это какая-то ошибка, — пролепетала я. — Я не могу столько заплатить. У меня нет таких денег. Я лечу крестьян, они платят кто чем может, мукой, мёдом, яйцами…

— Меня не интересует, чем тебе платят, — перебил Клавдий. — Налог уплачивается монетами. Либо серебром, либо медью по курсу. Либо… — он сделал паузу и обвёл взглядом комнату, — …имуществом.

Я проследила за его взглядом. Он смотрел на полки с травами, на склянки, на медные весы, на книги в кожаных переплётах.

— Имущество не отдам, — сказала я твёрдо. — Это инструменты для работы. Без них я не смогу лечить.

— Тогда плати монетами, — Клавдий пожал плечами. — Восемнадцать серебрушек. Срок три дня. Иначе я обязан буду описать твоё имущество в счёт долга. Таков указ.

Он снова улыбнулся: мерзко, липко, как будто наслаждался моим отчаянием.

Я лихорадочно соображала. Три дня. Восемнадцать серебряных монет. Это невозможно. Но сдаваться просто так я не собиралась.

— Господин Клавдий, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и деловито, — а могу ли я ознакомиться с указом? И с расчётом задолженности?

Мытарь поперхнулся.

— Чего?

— С указом, — повторила я. — И с расчётом. Вы требуете с меня восемнадцать серебряных монет за полгода. Я хочу увидеть документ, подтверждающий ваши полномочия, и подробную роспись: за какие именно месяцы, по какой ставке, с учётом каких льгот.

Клавдий уставился на меня, как на говорящую корову.

— Ты… ты что, читать умеешь?

— Умею, — скромно ответила я. — И считать тоже. И я хочу провести сверку расчётов.

— Чего провести? — его глазки забегали ещё быстрее.

— Сверку. Это когда мы садимся и вместе проверяем все цифры. Сравниваем ваши записи с моими. Составляем акт. В двух экземплярах. С подписями и печатями.

Клавдий побагровел.

— Ты… ты что себе позволяешь?! Я — королевский мытарь! Моё слово — закон! Какие ещё акты? Какие печати?!

— Обычные, — я пожала плечами. — У вас же есть печать? Для официальных документов. И книга учёта. Где записано, кто сколько заплатил.

По лицу Клавдия было видно, что никакой книги учёта у него нет. И печати, скорее всего, тоже. Он явно привык собирать подати на глазок, запугивая неграмотных крестьян и кладя разницу в собственный карман.

— Слушай сюда, целительница, — прошипел он, теряя остатки вежливости. — Мне не нужны твои городские штучки. Указ есть указ. Плати восемнадцать серебром, или я завтра же пришлю стражу описывать имущество. И травы твои, и склянки, и книги — всё пойдёт в счёт долга. А не хватит — дом опишем. Будешь на улице лечить, под кустом.

Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Вот же скользкий тип! Никакого указа у него, небось, нет, а если и есть, то он его сам себе написал.

— Я требую официальный документ, — повторила я упрямо. — С королевской печатью. Без него, ни монеты не заплачу.

Клавдий побагровел ещё сильнее, открыл рот, чтобы что-то рявкнуть, но тут из-за моей спины раздался звук.

Шипение. Долгое, протяжное, угрожающее. Так шипит змея перед броском. Или кот, которого сильно разозлили.

Муртикс вышел вперёд. Шерсть у него стояла дыбом, хвост снова распушился до размеров полена, а глаза горели янтарным огнём. Он смотрел прямо на Клавдия и шипел, не разжимая зубов.

— Это ещё что за зверь? — Клавдий попятился.

— Это мой кот, — ответила я, еле сдерживая улыбку. — Муртикс. Он… очень не любит, когда меня обижают.

Муртикс перестал шипеть и заговорил. Вкрадчиво, тихо, но так, что у меня самой мурашки побежали.

— Слушай меня внимательно, сборщик, — произнёс он. — Ты сейчас выйдешь из этого дома. Сядешь на свою тощую клячу. И уедешь. И вернёшься только тогда, когда привезёшь настоящий указ с настоящей печатью. А до тех пор, ноги твоей здесь не будет.

Клавдий открыл рот, но кот не дал ему сказать.

— А если ты ещё раз посмеешь угрожать моей целительнице, — продолжил Муртикс, делая шаг вперёд, — я найду тебя. Где бы ты ни был. И знаешь, что я сделаю?

— Что? — выдохнул мытарь.

— Я приду к тебе ночью, — кот говорил почти ласково. — Когда ты будешь спать. Тихо-тихо проберусь в твой дом. Найду твои сапоги. Знаешь, те, что ты так любишь, с медными пряжками? И сделаю в них то, что коты обычно делают в сапоги тех, кто им не нравится. А потом уйду. Так же тихо. А утром ты наденешь сапоги… и поймёшь.

В комнате повисла тишина. Клавдий смотрел на кота с ужасом и отвращением. Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться.

— Ты… ты не посмеешь, — пролепетал мытарь.

— Посмею, — Муртикс облизнулся. — Я кот. Мне можно. У меня лапы мягкие, хожу бесшумно. Хочешь проверить?

Клавдий судорожно сглотнул, перевёл взгляд с кота на меня, потом снова на кота.

— Вы… вы оба сумасшедшие, — выдавил он. — Целительница с говорящим котом. Деревня проклятая.

— Возможно, — согласилась я. — Но указ с печатью я всё равно требую. А пока, до свидания, господин Клавдий. Дверь за вашей спиной.

Мытарь попятился, нащупал ручку, рванул дверь и буквально вывалился на крыльцо. Через мгновение мы услышали, как он вскакивает на лошадь и уносится прочь, поднимая пыль.

Я медленно опустилась на лавку и выдохнула.

— Муртикс, — сказала я, — это было… великолепно. Угрожать мытарю его же сапогами. Ты превзошёл сам себя.

Кот, всё ещё взъерошенный, принялся вылизывать шерсть, успокаиваясь.

— Я не угрожал, — заметил он. — Я предупреждал. Это разные вещи. И вообще, он сам виноват. Нечего было тебя пугать.

— А ты правда умеешь… ну… в сапоги? — я хихикнула.

— Умею, — кот фыркнул. — Это базовый кошачий навык. Нас ему матери учат ещё котятами. «Если человек тебя обидел — найди его обувь». Древняя мудрость.

Я засмеялась в голос. Смех снимал напряжение, которое скопилось за эти страшные минуты.

— Думаешь, он вернётся? — спросила я, отсмеявшись.

— Вернётся, — уверенно сказал Муртикс. — Такие, как он, всегда возвращаются. Но теперь он будет осторожнее. И, возможно, действительно привезёт какой-никакой указ.

— А если привезёт? И указ настоящий? И нам правда придётся платить восемнадцать серебряных?

Кот задумался.

— Тогда будем думать. Может, у Рондира спросим совета. Он старый маг, знает законы. Может, есть какие-то льготы для целителей. Или отсрочка. Или ещё что.

Я вздохнула. Проблемы нарастали как снежный ком. Только я разобралась с долгами пациентов, явился мытарь с королевским налогом. Только я начала налаживать отношения с деревней, пришлось выставлять себя сумасшедшей, которая разговаривает с котом и угрожает сборщику податей.

— Муртикс, — спросила я тихо, — а как Лира справлялась со всем этим? С налогами, с мытарями, с деревней?

Кот перестал вылизываться и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Лира… она просто жила, — сказал он наконец. — Лечила, помогала, не думала о завтрашнем дне. Говорила: «Боги дали мне дар — я должна им делиться. А о деньгах пусть боги и заботятся». И знаешь, как-то всё устраивалось. То один поможет, то другой. То маг Рондир за неё словечко замолвит. То староста налог скостит.

— А я так не умею, — призналась я. — Я не могу просто жить и надеяться на богов. Мне нужно знать, что у нас есть еда на завтра. Что налоги уплачены. Что дом не отберут.

— Я заметил, — кот хмыкнул. — Ты другая. Но, может, это и к лучшему. Лира была почти святой. А святые долго не живут. Ты — хозяйственная. С тобой, глядишь, и зиму переживём, и налоги заплатим, и ещё на новое платье останется.

Я улыбнулась.

— Спасибо, Муртикс. Ты умеешь поддержать.

— Я реалист, — поправил он. — И я хочу есть. Давай-ка пообедаем, пока этот мытарь не вернулся с подмогой. На голодный желудок думать о налогах вредно.

Я встала, достала хлеб, отрезала кусочек окорока, налила себе травяного отвара, а коту молока в мисочку. Мы ели молча, каждый думал о своём.

За окном снова шумела деревня, наверное, обсуждали визит мытаря и наше с Муртиксом представление. Я представляла, как баба Маня будет рассказывать соседкам: «А Лира-то наша совсем спятила после грозы! Кота на мытаря натравила! Кот ему такое сказал — не поверите! Про сапоги!»

И от этой мысли мне вдруг стало тепло. Пусть я чужая в этом мире. Пусть я не умею лечить так, как Лира. Пусть моя магия работает через пень-колоду. Но у меня есть Муртикс. И Гордей, который приносит муку и окорок. И деревня, которая, кажется, начинает принимать меня такой, какая я есть.

А с мытарём мы что-нибудь придумаем. Не может быть, чтобы в этом мире не было никаких законов, защищающих честных целительниц от жадных сборщиков податей.

— Муртикс, — сказала я, допивая отвар, — завтра же идём к Рондиру. Пусть учит меня магическим законам. Если уж я здесь надолго, надо знать свои права.

— Дело говоришь, — кот одобрительно кивнул, облизывая усы от молока. — Только давай послезавтра. Завтра у меня выходной. Я планирую весь день спать на печи и ни о чём не думать.

— У тебя каждый день выходной, — заметила я.

— Вот именно, — согласился Муртикс. — И я не намерен менять свой график из-за какого-то мытаря с его дурацкими указами. Приедет, тогда и будем решать. А пока спать.

Он запрыгнул на печь, свернулся клубком и через минуту уже мирно посапывал.

Я посмотрела на него, улыбнулась и покачала головой.

Кот-философ. Кот-защитник. Кот, который угрожает королевскому мытарю его же сапогами.

И как я без него жила раньше?