Глава 5. Кассовый разрыв.

Прошла неделя. Целая неделя в новом мире, в чужом теле, с говорящим котом и магией, которая работала через пень-колоду, но всё-таки работала.

Я постепенно осваивалась. Приняла ещё с десяток пациентов: деду Евсею заговорила зуб (точнее, сделала холодный компресс с отваром коры ивы, а магия сама доделала остальное, боль ушла, и дед уснул прямо на лавке, проспав до вечера), Марфе с ребёнком сварила микстуру от кашля (на этот раз обошлось без побочных эффектов, если не считать того, что ребёнок после приёма начал разговаривать басом, но Марфа сказала, что это даже забавно), а местному пастуху Трофиму вправила вывихнутое плечо (тут магия не понадобилась, только грубая физическая сила и инструкция из Лириного травника: «Дёргать резко вверх и на себя, не слушая воплей»).

Муртикс был мной почти доволен.

— Для той, кто ещё недавно путала полынь с мелиссой, ты неплохо справляешься, — заметил он как-то вечером, когда я варила очередную порцию противопростудного отвара. — Правда, пациенты теперь боятся твоих «побочных эффектов» и ходят лечиться с опаской. Но это даже хорошо. Меньше симулировать будут.

— Никто не симулирует, — возразила я. — У всех реальные проблемы.

— Ага, реальные, — фыркнул кот. — Вчера приходила доярка Марья и жаловалась на «тоску сердешную». А на самом деле просто хотела, чтобы ты ей приворотное зелье дала. Лира таким не занималась. И ты не вздумай. Привороты — это грязное дело, потом не отмоешься.

Я только вздохнула. Привороты, зелья, заговоры… А я ведь когда-то думала, что самое сложное в жизни — это сдать квартальный отчёт вовремя.

Но настоящая катастрофа грянула в тот момент, когда я решила проверить, на что мы, собственно, живём.

Запасы еды подходили к концу. Мука заканчивалась, травы для отваров тоже требовали пополнения, сушёные запасы таяли на глазах. А я, наивная душа, полагала, что у Лиры где-то припрятана заначка на чёрный день.

Я перерыла весь дом. Снова. Заглянула под каждую половицу, обшарила все горшки, проверила печную заслонку (там лежал тот самый мешочек с монетами, который я нашла в день инвентаризации, но он был тощий, как бездомный кот весной). Пересчитала монеты трижды.

Восемь медяков. Три серебрушки. Одна золотая монета с изображением какого-то усатого короля.

И всё.

— Муртикс, — позвала я дрожащим голосом. — Это что, все наши деньги?

Кот, развалившийся на печи, лениво приоткрыл один глаз.

— Деньги? А, ты про эти блестящие кругляшки. Ну да, все.

— Но этого же не хватит даже на месяц! — я вскочила и начала метаться по комнате. — Нам нужно покупать еду, муку, масло, соль! Травы заканчиваются, а некоторые можно только купить у травников или в городе! А если зима? А если пациенты перестанут ходить? Мы что, с голоду помрём?

Муртикс сладко зевнул.

— Не помрём. Я мышей ловлю. А ты… ну, не знаю, траву жуй. Лира говорила, крапива полезная.

— Крапива?! — я схватилась за голову. — Я не коза, чтобы крапиву жевать! Мне нужны нормальные продукты! Хлеб, мясо, овощи! А на это нужны деньги!

— Деньги, деньги… — кот спрыгнул с печи и потянулся. — Лира как-то без них обходилась. Ей за лечение продуктами платили. Кто мукой, кто яйцами, кто мёдом. Редко когда монетами.

— Продуктами? — я уставилась на него. — А почему тогда у нас шаром покати? Где эти продукты?

Муртикс задумался, почесал задней лапой за ухом.

— Ну… Лира их сразу раздавала. Тем, у кого совсем худо было. Она говорила: «Я молодая, здоровая, проживу, а у них дети малые». Вот и раздавала.

Я медленно опустилась на лавку. В голове крутилась одна мысль: Лира была святой. А я — бухгалтер. Я не умею быть святой. Я умею считать деньги и составлять отчёты.

— Значит так, — сказала я решительно. — С завтрашнего дня меняем систему. Никакого лечения в долг. Никакого «потом заплачу». Только предоплата. Или хотя бы чёткий учёт, кто что должен.

— Учёт? — Муртикс наклонил голову набок. — Это как?

— А вот так.

Я взяла чистый лист пергамента, перо, чернила и начертила таблицу. Слева — «Пациент». Посередине — «Услуга». Справа — «Долг». И ещё одна колонка — «Ожидаемый срок погашения».

— Это что за кракозябры? — кот запрыгнул на стол и уставился на мои каракули.

— Это список всех, кто нам должен, — ответила я. — Тех, кто лечился, но не заплатил. Или заплатил мало. Я пройду по деревне и соберу долги. У нас должны быть деньги на зиму.

Муртикс посмотрел на меня как на умалишённую.

— Ты хочешь пойти по дворам и требовать плату? С людей, которые привыкли, что Лира лечит за спасибо?

— Да, — твёрдо сказала я. — Я хочу есть. И ты хочешь. И зима не спросит, святая я или нет. Она просто придёт и заморозит нас, если не будет дров и еды.

Кот вздохнул, спрыгнул со стола и направился к двери.

— Ладно. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Деревня — это тебе не город. Тут свои порядки.

— Вот и познакомим их с новыми порядками, — отрезала я, вооружаясь списком.

На следующий день я отправилась в свой первый «рейд по сбору долгов». Муртикс увязался следом, то ли из любопытства, то ли для моральной поддержки. Скорее, первое.

Первый адрес — дом бабы Мани, той самой, что ходила теперь с причмокиванием. Она жила на краю деревни, в покосившейся избушке с соломенной крышей.

Я постучала. Дверь открылась, и на пороге появилась баба Маня, в том же платке, но уже без болезненного выражения на лице.

— Лирушка! — обрадовалась она. — Заходи, милая! А я как раз пироги с капустой испекла, угощу!

— Спасибо, — я вежливо улыбнулась. — Но я по делу.

— По делу? — баба Маня насторожилась.

— Да. Я провожу учёт. Кто за лечение платил, кто нет. Вы, баба Маня, лечились у меня от поясницы. Улиточной эссенцией. Помогло?

— Ой, помогло, милая! — она закивала. — Спина совсем прошла! Только ноги чмокают до сих пор, но это ничего, я уже привыкла. Даже внуки смеются, говорят: «Баба, ты как лошадка!»

— Я очень рада, — я старалась говорить мягко, но настойчиво. — Однако лечение было оказано, а оплаты я не получила. Вы не могли бы…

— Оплаты? — баба Маня всплеснула руками. — Так я же тебе курицу приносила! Рябую! В тот же день!

Я замерла. Курицу? Я не помнила никакой курицы.

— Муртикс, — прошептала я, косясь на кота, — была курица?

— Была, — нехотя признал он, отводя глаза. — Я её съел. Ты спала, а курица по дому ходила и кудахтала. Ну я и… устранил шум.

— Ты съел курицу, которой мне заплатили за лечение?!

— Это была вынужденная мера, — кот облизнулся. — Она мешала твоему сну. А невыспавшаяся целительница — это опасная целительница. Я заботился о пациентах.

Я застонала и повернулась к бабе Мане.

— Простите, произошло недоразумение. Курица… учтена. Спасибо за оплату.

— Да не за что, милая! — баба Маня просияла. — Ты заходи, если что! Пирогов дам!

Я поплелась к следующему дому, чувствуя, как настроение падает.

— Муртикс, — процедила я, — если ты ещё хоть раз съешь то, чем мне заплатили, я тебя накажу. Очень строго.

— Понял, — кот сделал серьёзную морду. — Не буду. Наверное.

Следующим в моём списке был дед Евсей. Зуб мы ему вылечили, а платы я не видела.

Дед Евсей жил в добротном доме с резными наличниками. Когда я постучала, он вышел на крыльцо, жуя соломинку.

— А, Лира! Зуб не болит, спасибо! Хорошее лекарство дала!

— Я рада, — сказала я. — Но я по поводу оплаты. Вы не заплатили за лечение.

Дед Евсей перестал жевать и уставился на меня.

— Как это не заплатил? Я тебе горшок мёда отнёс! Липового! Самого лучшего!

Я медленно повернулась к Муртиксу. Кот старательно изучал облака.

— Муртикс? — мой голос стал опасным. — Где горшок мёда?

— В подполе, — буркнул кот. — Я его спрятал. На чёрный день. Чтобы ты не отдала никому.

— Ты спрятал мёд, но не сказал мне?!

— Забыл. У меня память кошачья. Что хочу — помню, что не хочу — забываю.

Я глубоко вздохнула, досчитала до десяти, потом повернулась к деду Евсею.

— Простите. Оплата получена. Мёд учтён.

— Вот и славно, — дед улыбнулся. — А то я уж думал, ты память потеряла после той грозы. Раньше то никогда про плату не спрашивала.

Я выдавила улыбку и поплелась дальше.

Следующие три дома дали примерно тот же результат. Мельничиха заплатила мешком отрубей (Муртикс «забыл» сказать, что отруби лежат в углу под тряпкой). Пастух Трофим отдал овечью шкуру (кот использовал её как подстилку и «думал, что так и надо»). А молодка Марфа вообще рассмеялась мне в лицо:

— Лира, ты чего? Мы же с тобой договорились: я тебе помогаю по дому, а ты моего Петьку лечишь. Я тебе уже два раза полы мыла и бельё полоскала!

Я стояла посреди деревенской улицы, сжимая в руке бесполезный список, и чувствовала себя полной идиоткой. Муртикс сидел рядом и вылизывал лапу с видом «я же говорил».

— Это беда, — простонала я. — У нас нет денег. Вообще нет. Только долги, которые нельзя взыскать, потому что их уже заплатили продуктами, которые ты либо съел, либо спрятал.

— Ну, не всё так плохо, — оптимистично заметил кот. — Мёд есть. Отруби есть. Шкура есть. Проживём.

— А монеты? На то, что нельзя выменять на мёд и отруби? На ткани, на обувь, на инструменты?

Муртикс задумался.

— Ну… можно пойти к тем, кто ещё не платил. И потребовать монетами.

— Кто, например?

— Например, Мефодий. Печник. Он прошлой осенью печь у Лиры перекладывал, а она ему взамен целый месяц поясницу лечила. Он обещал заплатить серебром, но так и не заплатил. Говорил: «Потом, потом». А потом Лира забыла. А он и рад.

Глаза у меня загорелись.

— Вот с него и начнём! Где живёт этот Мефодий?

Мефодий оказался мужиком лет пятидесяти, с хитрыми глазками и лысиной, которую он прикрывал засаленной шапкой. Когда я постучала в его калитку, он вышел, вытирая руки о фартук, и уставился на меня с подозрением.

— Чего надо, Лира?

— Здравствуйте, Мефодий, — я постаралась говорить вежливо, но твёрдо. — Я провожу учёт платежей. Вы прошлой осенью обещали заплатить серебром за лечение поясницы. Но до сих пор не заплатили.

Мефодий прищурился.

— Чего? Какой учёт? Какое серебро? Мы же с тобой договорились: я тебе печь перекладываю, ты мне спину лечишь. Услуга за услугу.

— Печь вы переложили, — согласилась я. — Но Лира… то есть я… лечила вас целый месяц. А уговор был на неделю. За остальные три недели вы обещали заплатить серебром. Три монеты.

Мефодий побагровел.

— Ты чего, Лира? С ума сошла после грозы? Какие три монеты? У меня таких денег отродясь не водилось!

— Но вы обещали.

— Мало ли что обещал! — он начал заводиться. — Ты сама говорила: «Потом отдашь, когда будут». Вот у меня и нет до сих пор! Что ты ко мне пристала?

Я почувствовала, как внутри закипает злость.

— Послушайте, Мефодий. Я понимаю, что у вас может не быть денег прямо сейчас. Но можно договориться. Например, вы отдаёте по полмонеты в месяц. Или отрабатываете. Или продуктами.

— По полмонеты в месяц? — Мефодий вытаращил глаза. — Это ещё что за выдумки? Раньше ты добрая была, лечила за спасибо, а теперь монеты подавай! Частями какими-то! Тьфу!

И он демонстративно плюнул на землю.

И тут в разговор вступил Муртикс.

Он выступил из-за моей спины, сел напротив Мефодия, распушил хвост и уставился на печника немигающим взглядом янтарных глаз.

— Слушай сюда, — произнёс он вкрадчивым, но очень отчётливым голосом. — Ты должен три серебряные монеты. Это всем известно. Я, между прочим, всё слышал, когда ты обещал. У меня уши слышат, как мышь в подполе чешется. Так вот. Лира, может, и добрая. Но я — нет. Я кот. Я злопамятный.

Он выпустил когти и медленно, с нажимом провёл ими по деревянному столбу калитки. Раздался противный скрежет, и на столбе остались четыре глубокие борозды.

Мефодий побледнел.

— Ты чего, кот? Ты же раньше… ты же только мышей…

— Мышей я тоже ловлю, — перебил его Муртикс. — Но сейчас у меня другая забота. Я буду приходить к тебе каждую ночь. И мурчать. Под окном. Громко. Я умею громко. Очень громко. Всю ночь. Представь: ты спишь, а под окном — МУР-МУР-МУР. Час. Два. Три. До рассвета. А если выйдешь прогнать, я убегу и вернусь, как только ляжешь. И снова МУР-МУР-МУР.

Мефодий стал белым как мел.

— Ты… ты не посмеешь…

— Посмею, — кот облизнулся. — Мне скучно. Развлекаться надо. Так что либо три серебрушки до конца недели, либо я делаю твой дом своим любимым местом для ночных песен. Выбирай.

Мефодий перевёл взгляд с кота на меня, потом снова на кота. В его глазах читался ужас.

— Ладно! — выкрикнул он. — Ладно, будь по-твоему! Принесу я тебе твои монеты! Только убери этого… этого зверя!

— До конца недели, — напомнила я, еле сдерживая смех. — И пожалуйста, без задержек. Муртикс очень любит петь по ночам.

Мы развернулись и пошли прочь. За спиной слышалось, как Мефодий бормочет что-то про «совсем спятила после грозы» и «кота натравливает».

Когда мы отошли на безопасное расстояние, я остановилась и расхохоталась.

— Муртикс! «Я делаю твой дом своим любимым местом для ночных песен»! Это было великолепно!

Кот самодовольно задрал хвост.

— Я старался. Мурчать я действительно умею громко и долго. Пришлось однажды, когда Лира болела и стонала во сне. Я ей мурчал, чтобы успокоить. Всю ночь. С тех пор знаю, что могу.

Я вытерла выступившие от смеха слёзы и вздохнула.

— Ладно. Один должник согласился платить. Но это капля в море. Нужно что-то менять.

— Менять что? — Муртикс склонил голову набок.

— Всё. Я составлю новые правила. Чёткий список: что сколько стоит. И никакого «потом заплачу» без записи.

— Список? Записи? — кот покачал головой. — У нас тут даже читать умеют не все. Какие записи?

— Тогда будем рисовать, — отрезала я. — Крестик вместо подписи. Это лучше, чем ничего.

Мы вернулись домой. Я села за стол и начала составлять «Правила для посетителей». Осмотр — три медяка. Мелкое лечение — пять медяков. Сложное лечение — одна серебрушка. Зелья — цена по составу. Вызов на дом — плюс два медяка. Срочный вызов ночью — плюс пять.

Муртикс заглядывал через плечо и комментировал:

— Дорого. Крестьяне не потянут.

— Потянут, — отмахнулась я. — Здоровье дороже. К тому же, можно частями. Или обменом. Но обмен только по согласованному списку продуктов. Мука, зерно, масло, мясо, яйца, соль, ткани, кожа, шерсть. Никаких «горшков с мёдом, которые кот спрячет в подпол и забудет».

— Эй! — возмутился кот. — Я не забыл! Я берёг!

— Ага, берёг. Для себя. Теперь у нас будет общий учёт. И если ты хочешь получать свою долю сливок или рыбы, ты будешь помогать мне вести этот учёт.

— Шантаж, — проворчал Муртикс. — Грязный шантаж. Но я согласен. Рыбу я люблю.

Я как раз дописывала последние пункты, когда в дверь постучали. Не требовательно, как обычно, а как-то… основательно. Тяжело.

Я открыла.

На пороге стоял Гордей. В руках он держал здоровенный мешок муки, а на плече висел солидный окорок, обмотанный тряпицей.

— Доброго дня, Лира, — сказал он, переступая порог и сгружая мешок на пол. Окорок он аккуратно повесил на крюк у двери.

Я уставилась на это богатство, потом на Гордея.

— Это… что?

— Мука. Окорок, — коротко ответил он.

— Я вижу, что мука и окорок. Зачем?

Гордей пожал плечами, отряхивая руки.

— Жрать надо. А то, говорят, ты злая, как ведьма.

Я почувствовала, как щёки заливает краска.

— Я не злая! Я просто… навожу порядок! У нас денег нет, продуктов нет, а зима на носу! Лира… то есть я… раньше всех лечила бесплатно, а теперь так не получается! Мне нужно на что-то жить!

Гордей выслушал эту тираду, не перебивая. Потом кивнул.

— Понимаю. Ты всегда добрая была. Слишком добрая. Про себя забывала. А теперь… хозяйственная стала. Это хорошо. Но людей пугаешь. Они не понимают.

— А что тут понимать? — всплеснула я руками. — Услуга — плата. Всё просто!

— Не для них, — Гордей покачал головой. — Они привыкли: Лира — своя, деревенская, поможет за спасибо. А теперь ты со списком ходишь, кота натравливаешь. Люди боятся.

Я замолчала. В его словах была правда. Я действительно вела себя не так, как привыкли люди.

— И что мне делать? — спросила я тихо. — Лечить бесплатно и надеяться, что кто-то принесёт курицу? А если не принесёт? Голодать?

Гордей задумался, почесал бороду.

— Не голодать. Просто… мягче. Не требуй. Проси. Скажи: «Кто чем может». Кто-то монету даст, кто-то мукой отсыплет, кто-то дров привезёт. Не ставь цену. Для них цена — это обида. Будто ты им не веришь.

Я вздохнула. Это противоречило всему моему бухгалтерскому естеству. Но, возможно, он был прав. В этом мире свои законы.

— А это тогда зачем? — я кивнула на мешок с мукой и окорок.

Гордей чуть улыбнулся, той самой редкой, тёплой улыбкой, которая так преображала его суровое лицо.

— А это я. Чем могу. Ты лечи. А я помогу. Чтоб не злая была. Злая целительница — плохая целительница.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Гордей! — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо. Правда. Я очень благодарна.

Он кивнул.

— Обращайся. Если что.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Я стояла посреди комнаты, глядя то на мешок с мукой, то на окорок, то на дверь, за которой только что скрылся кузнец. Внутри происходила какая-то сложная химическая реакция. Злость на него за то, что назвал «злой, как ведьма». Благодарность за помощь. Смущение от его улыбки. И что-то ещё — тёплое, щекотное, совершенно не поддающееся учёту.

— Муртикс, — позвала я слабым голосом. — Он назвал меня ведьмой.

— Он назвал тебя злой ведьмой, — поправил кот, подбираясь к окороку и принюхиваясь. — Это разные вещи. Ведьма — это уважаемая работа. А злая ведьма — это уже характер. Но муку принёс. И окорок. Значит, не совсем безнадёжна.

— Он сказал, что я людей пугаю.

— А ты и пугаешь, — резонно заметил кот. — Ходишь со списком, требуешь монеты, меня натравливаешь. Конечно, пугаешь. Но он всё равно принёс еду. Значит, не просто так.

— В смысле — не просто так? — я насторожилась.

Муртикс оторвался от созерцания окорока и посмотрел на меня с выражением глубочайшей осведомлённости.

— Мужики просто так еду не носят. Особенно одинокие. Особенно таким, как ты. Он либо хочет, чтобы ты была должна, либо… ты ему нравишься.

— Нравлюсь?! — я вспыхнула. — Он назвал меня злой!

— Ну и что? — кот облизнулся. — Ты лечишь. И лицом ничего. Когда не орёшь про долги. А что злая, так это после грозы. Все знают, что после удара молнии характер портится. Привыкнут.

Я не нашлась, что ответить. Просто села на лавку и уставилась в одну точку. В голове крутились обрывки мыслей: «Жрать надо. А то злая, как ведьма». «Ты лечи. А я помогу». «Обращайся. Если что».

Он принёс еду. Просто так. Потому что увидел, что мне трудно. Потому что не хотел, чтобы я была злой. Потому что…

— Муртикс, — прошептала я. — Кажется, я не знаю, обижаться мне на него или… что-то другое.

Кот посмотрел на меня с выражением глубочайшей обречённости.

— О боги, — простонал он. — Опять. Ну почему я? Почему именно мне досталась целительница, которая не может разобраться в собственных чувствах? Что тут думать? Мужик принёс еду, когда ты была голодная и злая. Это высшая форма помощи в деревне! Тут либо благодарить, либо замуж. Выбирай.

— Никакого замуж, — пробормотала я, всё ещё глядя на дверь. — Просто… он хороший. Надёжный. И плечи у него широкие.

— Всё, — Муртикс демонстративно закрыл лапами уши. — Я не слышу. Я кот. Я не разбираюсь в человеческих плечах. Я разбираюсь в окороках. И этот окорок пахнет божественно. Можно мне кусочек? За переживания?

Я засмеялась, встала, отрезала небольшой кусочек окорока и положила коту в миску.

— Заслужил. Ты сегодня был великолепен. «Любимое место для ночных песен» — это прекрасно.

Муртикс, уже вцепившись зубами в мясо, промурлыкал что-то самодовольное.

А я села обратно за стол, посмотрела на свои «Правила для посетителей», вздохнула и отложила их в сторону.

Пожалуй, Гордей прав. С этим миром нужно мягче. Не цифрами, а отношениями. Не требованиями, а просьбами.

Но список должников я всё-таки оставлю. Для себя. Чтобы знать, кто есть кто.

И Мефодий пусть платит. Муртикс уже пообещал ему ночные песни. Нельзя же разбрасываться такими угрозами.

Я улыбнулась, глядя на мирно жующего кота, на мешок с мукой, на окорок, на новый засов на двери, и почувствовала, как внутри разливается странное, непривычное тепло.

Кажется, я начинаю привыкать к этому миру. И к некоторым его обитателям — особенно.