Глава 4. Улиточная эссенция и знакомство с кузнецом.

Утро встретило меня настойчивым стуком в дверь. Не вежливым, деликатным таким «тук-тук, простите, что беспокою», а требовательным, хозяйским «БУМ-БУМ-БУМ», от которого подпрыгивали склянки на полках, а с печной заслонки слетала копоть.

Я как раз досматривала третий сон. В этом сне я сидела в своем старом офисе, пила растворимый кофе из пластикового стаканчика и смотрела, как главбух Тамара Петровна распекает менеджера Вовочку за перерасход представительских расходов. Знаете, такой уютный, родной кошмар. А тут этот грохот.

— Муртикс! — прохрипела я, не открывая глаз. — Сделай что-нибудь!

Кот, развалившийся на лавке в позе морской звезды, лениво приоткрыл один глаз.

— Что именно? Замяукать их до смерти? Или, может, прикинуться бедным сироткой? Поздно, бухгалтер, нас уже вычислили. Вставай, пациенты ломятся.

— Какие пациенты?! — я села на тюфяке, с ужасом вспоминая вчерашний день. Инвентаризация, подпол, светлячки, съеденные Муртиксом «в целях экспертизы»… И обещание, данное толпе у крыльца: «Завтра всех приму».

Муртикс сладко потянулся, выпустив когти и процарапав лавку.

— Обычные. Больные. Ты вчера сказала, что сегодня примешь. Народ у нас простой, память хорошая. Особенно когда бесплатно обещали. — Он зевнул, показав розовую пасть с внушительными клыками. — Давай-давай, поднимай свое бренное тело. И причешись, ты похожа на кикимору после запоя.

Я кое-как привела себя в порядок, плеснув в лицо холодной водой из рукомойника. В маленькое зеркальце над умывальником на меня смотрело чужое лицо: светлые брови, серые глаза, нос картошкой. Лицо Лиры. Но взгляд был мой, испуганный, растерянный, с легкой примесью паники.

— Муртикс, — прошептала я, натягивая мятое платье, — а если я что-то не то сделаю? Если убью кого-нибудь?

— Не убьешь, — отмахнулся кот, вылизывая лапу. — Максимум покалечишь. У нас тут все живучие, как тараканы. Ты главное делай умное лицо и говори загадочно. «Магия требует жертв», «Энергии сегодня не в равновесии» — вот это вот всё. Работает безотказно.

Я глубоко вздохнула, подошла к двери и откинула щеколду.

На крыльце стояла баба Маня. Я ее вчера видела в толпе, пожилая, кругленькая, в платке, завязанном под подбородком тугим узлом. Одна рука у нее была прижата к пояснице, а лицо выражало вселенскую скорбь вперемешку с надеждой.

— Лирушка, милая, — запричитала она, переступая порог. — Всю ночь не спала, так спину ломит, так ломит! И в левый бок отдает, и в ногу тянет. Помираю, не иначе!

— Проходите, — выдавила я, пытаясь вспомнить, как ведут себя настоящие целители. Наверное, спокойно и с достоинством. Я попыталась изобразить достоинство, но, кажется, получилась просто надутая физиономия.

Баба Маня прошла, охая и причитая, и уселась на лавку. Муртикс немедленно перебрался на печь, от греха подальше.

— Что у вас болит? — спросила я, лихорадочно соображая. — Где именно?

— Да везде болит, милая! — баба Маня махнула здоровой рукой. — И тут колет, и там стреляет, и вот здесь, под лопаткой, как будто гвоздь загнали. Сделай что-нибудь, а? Ты же всегда помогала.

Я замерла. Всегда помогала. Лира помогала. А я — Валерия Ветлицкая, бухгалтер, которая даже йогой никогда не занималась и анатомию человека представляет очень приблизительно. Что я могу сделать?

Я покосилась на Муртикса. Тот сделал круглые глаза и едва заметно кивнул на стол с травами. Мол, импровизируй.

— Так, — сказала я, подходя к столу и пытаясь выглядеть уверенной. — Сейчас… сейчас я вам помогу.

На столе царил хаос. Пучки трав, склянки, мешочки, ступка с остатками вчерашнего порошка. Я схватила первое, что попалось под руку — пучок подорожника. Подорожник — это безопасно, его в детстве на разбитые коленки прикладывают. Хуже не будет.

Потом мой взгляд упал на небольшую глиняную баночку без надписи. Я откупорила ее и понюхала. Пахло странно: чем-то пресным, чуть сладковатым, с едва уловимым оттенком тины. Внутри была полупрозрачная густая жидкость, похожая на кисель, только мутнее и противнее на вид.

— Муртикс, — тихо позвала я, прикрывая рот рукой, — что это?

Кот бесшумно спрыгнул с печи, подошел, понюхал банку и сморщил нос.

— Улиточная эссенция. Лира ее для заживления ран использовала. Улиток в лесу собирала, варила по особому рецепту. Говорят, очень полезно для кожи. Правда, воняет болотом.

— Улиточная? — переспросила я с сомнением. — Это что, из улиток выжали?

— Не выжали, а выварили, — поправил кот. — Ты не думай, это хорошая вещь. Правда, слегка склизкая. Но для поясницы самое то. Подорожник сверху приложишь, будет двойной эффект. Так Лира всегда делала, когда спина у кого прихватывала.

Я вздохнула. Выбора не было. Баба Маня уже начала подозрительно коситься на мои манипуляции.

— Ложитесь, — скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал авторитетно. — На живот. Спиной вверх.

Баба Маня с готовностью завалилась на лавку, задрав рубаху и обнажив обширную спину с россыпью родинок. Я зачерпнула пальцами холодную слизь из банки и начала втирать ее в поясницу пациентки. Ощущение было своеобразное. Как будто месишь холодный кисель с комочками.

— Ой, холодно! — взвизгнула баба Маня.

— Так и надо, — сурово ответила я. — Холод снимает воспаление. Лечебное действие.

— Чего? — не поняла она.

— Лечение, — перевела я. — Магическое.

Я размазала улиточную эссенцию по всей пояснице, сверху прилепила листья подорожника и для надежности обмотала конструкцию льняной тряпкой.

— Лежите так час, — сказала я. — Потом снимете. И никаких резких движений до завтра.

Баба Маня осторожно села, прислушиваясь к ощущениям в спине.

— Вроде легче, — неуверенно произнесла она. — Тянет меньше.

— Конечно, меньше, — важно кивнула я. — Улиточная эссенция с подорожником — древний рецепт. Проверенный.

— Спасибо, Лирушка! — баба Маня просияла, встала, поклонилась и направилась к двери.

И вот тут случилось неожиданное.

Когда она сделала первый шаг, раздался отчетливый, звонкий, совершенно неприличный«ЧМОК». Такой звук издает резиновая игрушка, если на нее наступить босой ногой.

Баба Маня замерла. Я замерла. Муртикс на печи замер с поднятой лапой.

— Это что? — спросила баба Маня, оглядываясь.

— Что «что»? — невинно переспросила я.

Она сделала еще шаг.«ЧМОК». Еще шаг.«ЧМОК-ЧМОК».

Звук шел от ее ног. Точнее, от подошв, которые теперь, казалось, прилипали к деревянному полу при каждом движении.

— Ой, мамочки, — прошептала баба Маня и сделала еще несколько шагов.«ЧМОК. ЧМОК. ЧМОК-ЧМОК-ЧМОК».

— Ты чего со мной сделала, Лира?! — в голосе бабы Мани зазвучали панические нотки. — Я что, теперь всегда так ходить буду?!

— Нет-нет, что вы! — замахала я руками. — Это побочный эффект! Временный! Остаточная магия выходит через ноги! К утру пройдет!

Баба Маня, продолжая издавать «чмоки» при каждом шаге, вышла за дверь. Через мгновение с улицы донеслось:

—ЧМОК. ЧМОК. ЧМОК.

И удаляющийся крик:

— Ну, Лира! Ну, целительница! Если не пройдет — вернусь! И уши тебе надеру, хоть ты и магичка!

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле.

— Муртикс, — прошептала я, — что это было?

Кот спрыгнул с печи, подошел к тому месту, где стояла баба Маня, понюхал пол, потом лизнул и сморщился.

— Улиточная эссенция. Я же говорил, она склизкая. Видимо, у тебя получился усиленный вариант. Твоя эта… странная магия, она сработала на то, чтобы эссенция не просто впиталась, а приклеилась. Крепко.

— Но я не колдовала! Я просто мазала!

— А магия у тебя, похоже, сама работает, когда ты сильно о чем-то думаешь, — Муртикс почесал задней лапой за ухом. — Ты о чем думала, когда мазала?

Я попыталась вспомнить. Я втирала холодную слизь в поясницу бабы Мани и думала… Думала о том, что хорошо бы, чтобы эта гадость подольше подействовала. Чтобы не пришлось переделывать. Чтобы с первого раза помогло и баба Маня больше не возвращалась.

— Ой, — сказала я.

— Вот тебе и «ой», — передразнил Муртикс. — Ты хотела, чтобы подействовало подольше. Твоя магия услышала и сделала. Теперь у бабы Мани ноги-присоски. До завтра, как ты и обещала. А может, и дольше. Как повезет.

Он вдруг хрюкнул, и я поняла, что он смеется.

— Ой, не могу… Ты бы видела ее лицо! «ЧМОК-ЧМОК»! По всей деревне теперь будет «ЧМОК-ЧМОК»! Представляешь, придет она на базар, а там лужи после дождя. Она как наступит — и прилипнет! Будет стоять посреди дороги и орать: «Спасите, Лира заколдовала!»

Он повалился на бок и задрыгал лапами в приступе кошачьего хохота.

— Ну вот, — сквозь смех выдавил он, — теперь у нас в деревне будет свой музыкант. Будет баба Маня ритм отбивать на деревенских праздниках. Без бубна, одними ногами. Главное, чтобы в лужу не наступила, а то прилипнет намертво и будет стоять, как пугало огородное!

Я хотела возмутиться, но, представив эту картину, не выдержала и тоже засмеялась. Мы ржали вдвоем: я — сидя на корточках у двери, Муртикс — катаясь по полу и дрыгая лапами.

Отсмеявшись, я вытерла слезы и сказала:

— Ладно. Первый пациент выжил. Уже хорошо. Но надо срочно разобраться с моей магией. Я не могу лечить людей, думая о чем попало. Вдруг в следующий раз я захочу, чтобы у пациента голова прошла, и у него уши отвалятся?

— А вот этому я тебя и буду учить, — важно сказал Муртикс, поднимаясь и отряхиваясь. — Контроль. Ты должна научиться думать о том, чего ты не хочешь, так же четко, как о том, чего хочешь. Лира это умела. Она всегда говорила: «Лечить надо с оглядкой, чтобы не навредить сверх меры».

Я вздохнула.

— И как этому научиться?

— Практикой, — кот облизнулся. — Давай на свече.

Он спрыгнул с печи, подошел к столу и лапой подкатил ко мне медный подсвечник с огарком свечи.

— Вчера ты хотела ее зажечь, а получила лед и валерьянку. Попробуй снова. Но теперь думай иначе.

Я взяла подсвечник, поставила перед собой и уставилась на фитиль.

— Что мне делать?

— Свеча должна гореть, — наставительно произнес Муртикс. — Огонь — это тепло. Где у нас тепло? В печи. Возьми немного тепла оттуда и перенеси на фитиль. Представь, что тепло — это вода, которая перетекает из одного кувшина в другой. Только аккуратно, по капельке. Не лей слишком много — потушишь. Слишком мало — не загорится. Поняла?

Я кивнула. Закрыла глаза и попыталась представить печь. Угли в ней еще тлели, источая ровное, мягкое тепло. Я представила это тепло как светящийся пар, как золотистый туман, который поднимается от углей. А теперь я беру маленькую щепотку этого тумана и переношу ее на фитиль свечи. Не много, самую малость. Чтобы фитиль нагрелся и загорелся.

— Тепло из печи идет к свече, — прошептала я. — Капля за каплей. Тихо, спокойно, без спешки.

И щелкнула пальцами.

Открыв глаза, я увидела, что фитиль свечи горит. Ровным, спокойным, совершенно обычным огоньком. Без льда, без валерьянки, без побочных эффектов.

— Получилось! — завопила я, подпрыгивая на месте. — Муртикс, получилось! Я зажгла свечу!

Кот посмотрел на огонек, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Неплохо для начала, — признал он. — Правда, печь теперь чуть холоднее стала. Но это ерунда, углей подбросим. Главное, ты поняла, как это делается.

Я схватила кота на руки и закружила по комнате. Он возмущенно заорал, но не вырывался.

— Отпусти меня, сумасшедшая! Шерсть помнешь! У меня вид, между прочим, внушительный! Я должен вызывать трепет у мышей, а не умиление!

Я опустила его на пол и вытерла выступившие от радости слезы.

— Муртикс, ты гений. Ты лучший учитель магии во всех мирах.

— Знаю, — самодовольно ответил кот, вылизывая взъерошенную шерсть. — Но повторять не обязательно. Лучше закрепи успех. Давай теперь попробуй что-нибудь другое. Например, остуди воду в кружке, но не замораживай. Просто сделай ее прохладной. Как из колодца.

Мы провели за упражнениями еще час. Я училась переносить тепло и холод с предмета на предмет, представляя это как перетекание воды. Получалось не всегда, пару раз вода все-таки замерзала, а один раз кружка покрылась инеем и прилипла к столу так, что Муртикс потом ее лапой отдирал, ворча что-то про «криворуких магичек». Но в целом прогресс был налицо.

И тут в дверь снова постучали.

Я замерла с кружкой в руке, из которой как раз пыталась сделать «просто прохладную воду», но, кажется, опять перестаралась, по стенкам уже поползли ледяные узоры.

— Пациенты? — шепотом спросила я у Муртикса.

Кот принюхался, повел усами и вдруг расслабился.

— Нет. Это Гордей. Кузнец. Стук у него тяжелый, хозяйский. Открывай, чего замерла.

Я на негнущихся ногах подошла к двери и открыла.

На пороге стоял мужчина.

Нет, не так. На пороге стоялМУЖЧИНА.

Огромный. Широкоплечий. С руками, похожими на кузнечные меха, бугры мышц перекатывались под загорелой кожей при каждом движении. Ростом он был на голову выше меня, а я, между прочим, не карлик. Одет в простую холщовую рубаху с закатанными рукавами, открывающими предплечья, каждое из которых было толщиной с мое бедро. На груди кожаный фартук, прожженный в нескольких местах.

Борода у него была внушительная. Густая, темно-русая, закрывающая пол-лица, но не скрывающая твердую линию подбородка и плотно сжатые губы. Волосы на голове такие же густые, слегка вьющиеся, схваченные простым кожаным ремешком. А глаза… Глаза были серые, как грозовое небо, и смотрели прямо, без тени смущения.

Я замерла с открытым ртом. Если бы в моем мире такие мужчины водились в офисах, я бы, наверное, забыла, как выглядят цифры в таблицах.

— Здорова, Лира, — сказал он. Голос был под стать внешности — низкий, с легкой хрипотцой.

— Здравствуй, — пискнула я и прокашлялась. — Гордей, да?

Он чуть прищурился, но кивнул.

— Он самый. Ты чего, забыла, как меня зовут?

— Да нет, что ты! — я замахала руками. — Просто… в голове до сих пор шумит после грозы. Не всё сразу вспоминаю.

Гордей хмыкнул и поднял руку, в которой держал сломанный дверной засов, железный, массивный, перекрученный так, будто по нему кувалдой били. А во второй руке у него был новенький засов, блестящий, тяжелый, явно только что из горна.

— Я еще весной говорил тебе поменять засов, — сказал он, протягивая мне сломанный для сравнения. — Ты все забывала, а я все откладывал. Вот, сделал наконец. Поставлю, пока дверь с петель не слетела.

Я машинально взяла сломанный засов. Он был тяжелый и еще теплый.

— Спасибо, — выдавила я. — Проходи.

Он кивнул и, не говоря больше ни слова, вошел в дом.

Я отошла к печи, прижимая к груди сломанный засов, и наблюдала, как Гордей осматривает дверной проем. Он провел ладонью по косяку, нахмурился, постучал костяшками пальцев по дереву.

— Косяк повело, — сообщил он. — От сырости разбух, а потом рассохся. Надо клин подбить, иначе новый засов криво встанет.

Он достал откуда-то из-за пояса небольшой топорик и деревянный клинышек. Я смотрела, как он работает, быстро, уверенно, без лишних движений. Мышцы на спине перекатывались под тонкой тканью рубахи. Я поймала себя на том, что пялюсь, и отвела взгляд. Потом снова уставилась. Потом опять отвела.

Муртикс, сидевший на печи, наблюдал за мной с выражением глубочайшего отвращения на морде. Он бесшумно спрыгнул и подобрался поближе.

— Смотри не заляпай слюной мою новую когтеточку, — прошипел он мне на ухо. — Он тут столбы для навеса ставил. Я об них когти точить собирался.

— Какую еще когтеточку? — прошептала я в ответ, не отрывая взгляда от Гордея, который как раз присел на корточки, чтобы подбить клин снизу, и рубаха натянулась на плечах так, что я испугалась, сейчас треснет по швам.

— Столбы! — Муртикс ткнул лапой в окно. — Гордей обещал тебе… то есть Лире… навес над крыльцом сделать. Чтобы пациенты под дождем не мокли. Столбы уже вкопал, дубовые, крепкие. Я об них когти точить собирался. А если ты начнешь пускать слюни на кузнеца, он решит, что ты умом тронулась после грозы, и уйдет. И не будет мне когтеточки.

— Я не пускаю слюни, — обиделась я шепотом. — Просто смотрю, как он работает. У него руки золотые.

— Руки у него да, ничего, — нехотя признал Муртикс. — Но усы у него дурацкие. Вернее, борода. Усы-то я уважаю, сам ношу. А борода — это лишнее. Мешается, наверное, когда ест.

Я вспомнила историю про зелье для роста волос и хихикнула. Гордей, который как раз закончил подбивать клин и выпрямился во весь рост, обернулся на звук.

— Чего? — спросил он хмуро.

— Ничего-ничего! — я замахала руками. — Это я так. Вспомнила кое-что. Смешное.

Гордей посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Муртикса, который немедленно принял невинный вид и начал вылизывать лапу, потом снова на меня.

— Странная ты стала, Лира, — сказал он вдруг.

Я похолодела.

— В смысле?

— Ну… — он замялся, подбирая слова. — Раньше ты трещала без умолку. Все рассказывала что-то, руками махала, смеялась громко. А сейчас… тихая. Сидишь, смотришь. Слова из тебя клещами тащить надо. Как будто подменили.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Неужели он догадался? Неужели все так очевидно?

— Так меня же молнией ударило, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — В лесу, в грозу. Прямо рядом шарахнуло. Я с тех пор сама не своя. Голова гудит, мысли путаются, и вообще… как будто заново жить учусь.

Гордей нахмурился еще сильнее, почесал бороду.

— Молнией, говоришь? Это плохо. Меня тоже один раз шарахнуло, когда в грозу железо ковал. Потом три дня в ушах звенело и вкус меди во рту стоял. А ты в лесу была? Зачем?

Я судорожно соображала. Муртикс говорил, что Лира ушла в лес перед грозой и там ее ударило молнией. Надо придерживаться этой версии.

— Травы собирала, — ответила я. — Для зелий. Увлеклась, не заметила, как тучи нашли. А потом как полыхнет! Я даже испугаться не успела. Очнулась уже дома, на тюфяке. И Муртикс рядом сидит, смотрит на меня как на умалишенную.

Кот, услышав свое имя, фыркнул и демонстративно отвернулся.

Гордей покачал головой.

— Повезло тебе, что жива осталась. Молния — она штука серьезная. Может, тебе к магу сходить? К Рондиру? Пусть посмотрит, все ли в порядке с головой.

— Уже ходила, — вздохнула я. — Он сказал, что это редкий случай. Что магия во мне перемешалась и теперь работает по-другому. Надо привыкать заново.

— Вона как, — Гордей уважительно покачал головой. — Ну, раз Рондир сказал, значит, так и есть. Он хоть и старый пень, но в магии понимает. Привыкай, значит. Главное, чтоб лечить не разучилась. Деревне целитель нужен.

Он взял новый засов, приложил к двери, примерился и начал крепить его коваными гвоздями. Работал он молча, сосредоточенно, и я снова залюбовалась его движениями.

— А ты… — я не знала, как завязать разговор. — Ты давно кузнецом работаешь?

— С детства, — коротко ответил он, не оборачиваясь. — Отец кузнецом был, дед кузнецом. И я кузнец.

— А семья у тебя есть? — ляпнула я и тут же прикусила язык.

Гордей замер на мгновение, потом продолжил забивать гвоздь.

— Была. Жена и сын. Пять лет назад хворь унесла. С тех пор один.

Я почувствовала, как краска стыда заливает лицо.

— Прости, — прошептала я. — Я забыла. После молнии многое из головы вылетело.

— Ничего, — он пожал плечами. — Дело прошлое.

Он замолчал, и я не знала, что сказать. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только стуком молотка. Муртикс, который до этого демонстративно вылизывался, вдруг перестал и уставился на Гордея с каким-то странным выражением. Мне показалось, что в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Готово, — Гордей отошел от двери и полюбовался своей работой. — Теперь хоть медведь ломиться будет — не войдет.

Он повернулся ко мне и вдруг, совершенно неожиданно, чуть улыбнулся. Улыбка у него оказалась добрая, почти мальчишеская, и она совершенно преображала его суровое лицо.

— Ты это, Лира. Если что сломается, зови. Починю. И засов этот новый должен лет сто простоять, я его на совесть ковал.

Он уже взялся за ручку двери, но вдруг остановился и хмыкнул.

— А баба Маня-то как весело по деревне пошла. Вся улица слышала. Дети за ней бегали и в ладоши хлопали под ее шаги. Говорят, ты ей новое лечение придумала?

Я густо покраснела.

— Это случайно вышло. Я не хотела. Просто… магия после грозы странная стала. Не всегда слушается.

— Знаю, — он кивнул. — У тебя и раньше-то не всегда слушалась. То куры летать начинали, то молоко в погребе скисало за час. А теперь, видать, вообще чудеса пойдут. Но ты не переживай. Главное, что баба Маня довольная пошла. Говорит, спина болеть перестала. А что ногами чмокает, так это даже весело.

Он улыбнулся еще раз, шире, и в груди у меня что-то перевернулось.

— Береги себя, Лира. И если что, зови. Я в кузнице почти всегда.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Я стояла посреди комнаты, прижимая к груди сломанный засов, и глупо улыбалась. Муртикс посмотрел на меня, потом на дверь, потом снова на меня и закатил глаза.

— Ну все, — провозгласил он трагическим голосом. — Пропала наша бухгалтерская душа. Пропала ни за грош. Влюбилась в шкаф с молотком.

— Ничего я не влюбилась! — возмутилась я, но щеки предательски горели.

— Ага, расскажи это кому-нибудь другому, — фыркнул кот. — У тебя сейчас лицо, как у кошки, которая сметаны объелась. Глупое и счастливое. Тьфу. И засов ты к груди прижимаешь, как величайшую драгоценность. Отдай его мне, я им мышей пугать буду.

Он демонстративно отвернулся и начал вылизывать спину, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я подошла к новому засову, провела по нему рукой. Гладкий, тяжелый, надежный. И теплый, то ли от работы, то ли от рук кузнеца.

— Береги себя, Лира, — прошептала я, повторяя его слова. — Если что, зови....

Муртикс за моей спиной издал звук, похожий на тошнотворный кашель.

— Фу, сопли в сахаре. Пойду я лучше мышей половлю. Там хоть какая-то реальность, а не вот это вот всё.

Он спрыгнул с печи и демонстративно вышел в приоткрытое окно, задрав хвост трубой.

А я еще долго стояла у двери, гладила новый засов и улыбалась, как дурочка.

Новый день в новом мире начинался. И, кажется, он обещал быть очень интересным.