Ворота храма Чжаосин были обращены к набережной. Стоя на каменных ступенях, ведущих к входу в храм, можно было разглядеть берег моря на расстоянии примерно двухсот метров. Шум прибоя был едва различим, в то время как морской бриз ощущался во всю мощь. С правой стороны располагалась начальная школа Шуйдиляо – единственная в поселке. Когда журналисты брали интервью у классной руководительницы малышки Хуан, Линь Син, стоя в воротах школы, Хуан Жунван тоже присутствовал при этом, но не проронил ни слова. Классная руководительница прятала лицо в ладонях, ее голос срывался на рыдания, когда она рассказывала о горячо любимой ученице, мысль о расставании с которой была для нее невыносима.

– Она была послушной девочкой, после окончания уроков сразу шла на рынок делать уроки и помогать отцу собираться домой…

– Она жаловалась на самочувствие в тот день?

– Нет, все было как обычно.

– Господин Хуан, почему вы отказываетесь от вскрытия?

Под яростным натиском репортеров Хуан Жунван отказался отвечать на вопросы. Вконец измотанный распоряжениями о похоронах дочери и торговлей в рыбной лавке, которую он не мог оставить без присмотра, мужчина вытащил заключение о смерти своей дочери и с молчаливым укором продемонстрировал его перед камерами журналистов. В заключении было указано лишь: «Смерть наступила в результате сотрясения мозга после падения» – и больше ничего.

Чувства Хуан Жунвана можно было понять. Он глубоко тосковал по ежедневным приходам своей милой дочурки на рынок, по тому, как она, сидя на скамейке и опустив голову, тихонько делала домашнее задание, а потом послушно ждала, пока он закончит вечернюю торговлю и они вместе поедут на мотоцикле домой. Мужчина категорически не хотел, чтобы ее подвергли анатомическому вскрытию. Неважно, как тщательно и филигранно ее после этого зашьют, – эти надрезы будут означать, что она умерла второй раз. Согласно полицейскому отчету, предварительное заключение ссылалось на острую реакцию, вызванную токсическим веществом, поскольку из носа и изо рта малышки Хуан непрерывно хлестала кровавая пена, словно из бутылки газировки или пива, которую только что открыли, перед этим хорошенько встряхнув. Однако, поскольку вскрытие проведено не было, определить, что это был за яд, не представлялось возможным. Оставалось только подвергнуть здание школы и площади продовольственного рынка полномасштабной санитарной обработке и дезинфекции. Сотрудники санитарной службы с доверху заполненными дезинфицирующим раствором баллонами на спинах шли по улицам, опрыскивая всё вокруг. Эти успокоительные символические действия были весьма далеки от того, чтобы принести реальную пользу. Через неделю после смерти малышки Хуан был найден мертвым маленький мальчик. Он лежал в той же позе, что и дочка Хуан Жунвана: тело сведено судорогой, дыхательные пути забиты кровавой пеной, которая хлестала фонтаном.

Почти в это же время часть жителей поселка начала сомневаться в безопасности питьевой воды, а другая часть додумалась до того, что это результат воздействия злых сил. Беспорядочными толпами они хлынули в Чжаосингун, чтобы попросить Мацзу обезопасить и заговорить воду.

Чжаосин – это не только главная святыня, но и главный религиозный центр всего Шуйдиляо. Календарь местных жителей строится на основе храмового календаря. Начинается все с ритуала первого благовония [30] и зажжения фонарей [31] во время празднования Нового года [32]. За ним следует День рождения Мацзу на двадцать третий день третьего месяца по Лунному календарю, затем в седьмой лунный месяц наступает время Фестиваля голодных духов [33] с запуском бумажных фонарей по воде. В десятый лунный месяц проводят ритуал Поклонения Ковшу [34], и, наконец, завершается лунный год церемонией Проводов божеств [35]. Между этими вехами – бесчисленные дни почитания многочисленных божеств, так что практически каждый месяц в храме проходит крупное богослужение. Именно поэтому, когда в поселке наступают неспокойные времена, первое, о чем думают люди, – это обратиться за помощью к Мацзу. Юэсюэ проследовала в ворота храма вслед за Цзинфан. Не посещавшая храмы во время проживания в США, девушка была незнакома с храмовыми ритуалами и знала лишь, что нужно следовать за подругой, возжигать благовония и бить поклоны. Цзинфан воскурила двадцать благовоний и выдала Юэсюэ еще десять, пояснив, что три нужно воскурить в курильнице Тяньгуна [36], три – в главном зале, вознося молитвы Мацзу, а еще четыре нужно разделить между Цзинчжу-гуном [37], Шуйсянь-ваном [38] и Тудэ-гуном [39]. В присутствии молчаливых, сидящих с прямыми спинами божеств Юэсюэ начала раздражаться. К ним у нее была стойкая неприязнь. Никто из них не захотел остановить Чэнь Линь Шуфэнь. Девушка находила смехотворным, что человечество выдумало религию, чтобы заниматься массовым самообманом. Многие ее соотечественники, проживая в Штатах и Европе, в попытках влиться в местное сообщество прилежно посещали храмы, вплоть до того, что принимали крещение и посещали занятия по изучению Библии, формально становясь верующими. Однако Юэсюэ за десять с небольшим лет проживания в Штатах не только не загорелась идеей принять крещение, но даже ради поддержания отношений с соседями и одногруппниками ленилась посещать церковь. Исключение составляла только ее научный руководитель – Ханна. Когда та приглашала ее, Юэсюэ сопровождала их с матерью в церковь. Но это были единичные случаи. Она принадлежала к тому типу людей, которые абсолютно далеки от идеи поклонения каким бы то ни было богам. Девушка верила в то, что в мире есть некая превосходящая простого смертного человека сверхъестественная сила, но отказывалась признавать, что можно получить что-то у этой силы в обмен на подношения или молитвы. Такая сила сама решала, чьи судьбы и каким образом ей вершить и стоит ли это делать. Как могут простые смертные в обмен на свои скромные дары получить силу Вселенной?

Для Юэсюэ храм в дневное время представлял собой не более чем музей фольклора, за билет в который не нужно было платить. Праздничная атмосфера разливалась в воздухе, наполненном ароматным дымом благовоний. Набожная женщина с корзиной для подношений в руках, должно быть, уже закончила работать, но еще не успела снять нарукавники из узорчатой ткани. Она торопливо поставила корзину в отведенном для подношений месте и принялась спешно бормотать молитву, непрерывно воскуривая благовония. Юэсюэ пристально наблюдала за ней, находя удивительным сходство между прихожанкой и женщиной на мотоцикле марки «Дикий волк», которую она недавно видела. Девушка выглянула наружу – и действительно обнаружила тот самый мотоцикл припаркованным у ворот. На багажнике по-прежнему была закреплена стопка картона. Простое совпадение?.. Юэсюэ с благовониями в руках и подозрительностью, написанной на всем ее лице, продолжила наблюдать, как женщина окончила молитву, воткнула благовония в курильницу, вернулась к столу для подношений, нагнулась и забрала с его края широкополую коническую шляпу из бамбуковой щепы.

– В чем дело?

– Мы только что видели эту женщину.

– Да ну?

Несмотря на подробное описание, приведенное Юэсюэ, Цзинфан не вспомнила ее и пояснила, что, поскольку это небольшой поселок, такого рода встречи неизбежны: люди постоянно снуют туда-сюда, сталкиваясь тут и там со знакомыми, поэтому в подобной встрече нет ничего необычного. Тем не менее Юэсюэ не покидало ощущение, что за ними следят. Расслабленная атмосфера рыбацкого поселка вызывала у девушки чувство легкого недоумения и тревоги. Шум волн, бьющихся о берег, смыл горькие, тяжелые воспоминания. Она словно специально примчалась сюда издалека, чтобы преднамеренно пробудить их вновь, заставить обитателей поселка вспомнить о той, кто причинил им столько горя, взбудоражить с таким трудом обретенный Шуйдиляо покой…

Неотступно следуя за Цзинфан и отбивая поклоны, Юэсюэ не заметила, как женщина в цветных нарукавниках покинула храм, и не услышала шум мотоцикла марки «Дикий волк», уносящего ее прочь.

– Я думала, что, вернувшись из Штатов, ты не станешь поклоняться Мацзу, – прошептала Цзинфан, воткнув последнюю курительную палочку в песок.

– Вернувшись из Штатов, я все же не лишилась хороших манер.

– Но ты только что поносила Мацзу на всю суповую…

– Цыц!

В действительности, вне зависимости от религиозных убеждений Юэсюэ и ее отношения к вере местных в сверхъестественное, поскольку она рассчитывала на встречу с монахами, чтобы задать им несколько вопросов о прошлом Чэнь Линь Шуфэнь, сперва полагалось посетить храм Мацзу, дабы уважить старшее поколение. Даже будучи адептом науки, Юэсюэ имела представление о базовых нормах приличия и, конечно же, должна была их соблюдать в этом маленьком рыбацком поселке, находившемся в вотчине Мацзу и под ее покровительством. Девушка прекрасно отдавала себе отчет в том, что ее поклоны и десять курительных свечей, поднесенных божествам, – все это увидят люди.

– О чем ты молилась Мацзу?

– Как можно скорее увидеть Чэнь Линь Шуфэнь.

Не то чтобы Юэсюэ полностью игнорировала благодать Мацзу, но это было сродни тем ощущениям, когда видишь падающую звезду, задуваешь свечи на именинном торте, ждешь Санта-Клауса в детстве или после совершеннолетия вместе с сестрами молишься Лунному старцу [40] о счастливом замужестве. Без особой надежды загадываешь желания до тех пор, пока в один прекрасный момент не приходит осознание, что в этом мире нет никаких чудес.

Вознеся молитвы Мацзу, Юэсюэ подошла к стойке с предсказаниями. Сидевший за ней средних лет мужчина, должно быть, был смотрителем храма. Судя по лицу, ему было около пятидесяти, но благодаря крепкому телосложению он выглядел лет на десять моложе – возможно, сказывалась привычка к физическому труду, характерная для жителей сельской местности. Он был одет в белую майку с напечатанным на ней названием храма и, сидя в плетеном кресле, читал газету.

– Скажите, пожалуйста…

– Вы уже воскурили благовония? – спросил он, не поднимая головы. Затем слегка передвинул очки в тяжелой черепаховой оправе на спинку носа и окинул Юэсюэ и Цзинфан проницательным взором.

– Да. Я приехала из Тайбэя с одним дельцем, которое хотела бы разведать… – Тайваньское наречие давалось Юэсюэ не слишком хорошо, но она всячески старалась использовать его там, где этого требовала ситуация.

– Что за дельце?

– Да касаемо той самой Чэнь Линь Шуфэнь.

Услышав это имя, смотритель выпрямился во весь рост, отложил газету, помрачнел и с серьезным видом задал ей встречный вопрос, понизив голос:

– И как много тебе уже известно? – За последние полгода, должно быть, многие приезжали и задавали те же самые вопросы, поэтому он не собирался выбалтывать свое мнение первому встречному. Сначала требовалось определить уровень осведомленности собеседника, а потом уже решать, стоит ли отвечать прямо.

– Я преподаю в университете. Моя специальность – исследование психологии преступников. По просьбе полиции я приехала исследовать дело Чэнь Линь Шуфэнь. Здесь все материалы. – Юэсюэ, восхитившись про себя предусмотрительностью мужчины, с почтительностью протянула ему красную папку с досье.

– А, так ты профессор…

Смотритель пролистал несколько страниц, а затем начал небрежно рассказывать о том, что ему было известно. В ходе этого разговора с самого начала и до самого конца он ни разу не упомянул о профессоре-мужчине. Либо вид красной папки заставил его держать язык за зубами, либо Се Вэньчжэ так и не потянул за ниточку, ведущую в Чжаосин. Смотритель особенно подчеркнул, что все было именно так, как изложено в досье: эти невинные, несчастные дети изрыгали кровавую пену, их тела изгибались в мучительных судорогах от невыносимой боли, глаза закатились, а дыхательные пути оказались парализованы либо перекрыты. Это действительно было отравление. Только потому, что среди жителей поселка были сильны убеждения, что тело должно быть погребено целым, ни у кого рука не поднялась провести вскрытие, поэтому лучшее время для раскрытия преступления после первых двух убийств было таким образом упущено.

– Их предсмертные страдания действительно были ужасны. Некоторые стали подозревать, что дело в загрязнении грунтовых вод, но с нами-то, с остальными, все было в порядке, поэтому не похоже, что дело было в воде. – Он указал на дверь храма. – Весь ужас в том, что второй мальчик умер в переулке прямо за храмом. В том самом, по которому вы только что прошли.

Тело мальчика было обнаружено в узком переулке примерно в тридцати метрах от храма Чжаосин. Переулок соединял центральную улицу, ведущую к железнодорожному вокзалу, и улочку, на которой располагалась школа, одновременно выполняя функцию прохода при эвакуации жителей домов, окаймлявших его с обеих сторон, при пожарах, стихийных бедствиях и прочих экстренных происшествиях, а также короткой тропкой для желающих срезать путь. Перед тем как за Чэнь Линь Шуфэнь закрепился статус подозреваемой, местная полиция никогда прежде не сталкивалась с подобного рода неестественными смертями, да еще и с целой их серией. Им было достоверно известно лишь, что и девочка, и мальчик учились в местной начальной школе. Кроме этого их больше ничего не объединяло. Оба являлись учениками разных классов, и никакой взаимосвязи между ними не прослеживалось. Семьи их были самыми обыкновенными и не нажили врагов в поселке. Для отнесения дел к категории преднамеренных убийств не хватало целого ряда непосредственных доказательств, поэтому полицейские даже не думали в направлении версии о серийном убийце.

Именно после смерти второго мальчика начали поговаривать: то ли во время работ по реконструкции храма алтарь Мацзу был перенесен в неподобающее место, то ли были потревожены злые духи, которые, однако, не осмелились нападать на взрослых людей, а вот неокрепшие детские тела и умы стали их легкой добычей…

– Когда все вокруг твердили одно и то же, храм ничего не мог с этим поделать, оставалось лишь поддакивать… – Смотритель беспомощно вздохнул. – Поскольку слишком многие надеялись, что храм проведет ритуал изгнания злых духов, пришлось пригласить даосских монахов. Они возвели алтарь и начали обряд, разойдясь по четырем сторонам света, символизирующим алтари Четырех Военачальников [41] Шуйдиляо. Каждый читал определенные молитвы, изгоняющие злых духов, болезни и нечистую силу. У центрального алтаря – перед Чжаосином – ритуал завершили: сплели магический щит из небесных нитей.

– Сработало? – Сидевшая рядом Цзинфан слушала с большим интересом: она обожала такого рода народные верования.

– Ну… – Мужчина вдруг оборвал сам себя на полуслове. Его лицо приняло серьезное выражение. – Идемте со мной.

Подойдя к воротам храма, он указал вправо на точку на расстоянии примерно пятидесяти метров от них. Там, под автодорожным мостом с двусторонним движением, нашли тело третьей девочки. Ее труп был в таком же ужасном состоянии, что и первые два.

– А третий случай вон у того моста… Не прошло и трех дней после ритуала, а она уже лежала там мертвая.

Сначала люди всё еще верили, что проблемы начались из-за нарушенной гармонии мироздания и потревоженных злых духов, и не хотели признавать, что их рыбацкий поселок, в котором они жили поколениями вот уже на протяжении века, мог породить такое чудовище, как серийный убийца. Не важно, был ли это бестелесный демон-оборотень или дьявол в человеческом обличье, – сама мысль бросала вызов авторитету Мацзу. Местные божества, словно добродушные старцы, присматривали за этой местностью, но, как и все старцы, они время от времени были невыносимы, неповоротливы и слепы в своем упрямстве. У Юэсюэ не было намерений ставить под сомнение веру в Мацзу. Она истинно верила только в науку, результаты которой всегда можно было воспроизвести и проверить.

Поддавшись уговорам полиции, родные третьей жертвы наконец сдались и разрешили провести вскрытие своей дочери.

– После вскрытия все уже знали, что девочку отравили. Почему никого не арестовали?

– Потому что Чэнь Линь Шуфэнь вела себя очень тихо, словно смакуя произошедшее. – Голос смотрителя стал бесцветным. – Она обсуждала в храме с другими прихожанами, как бесчеловечно умерли эти дети, сама писала для них поминальные таблички, молилась об упокоении их душ, а затем шла в больницу навещать семьи.

Описание мужчины и повторный анализ записей в блокноте будто оживили портрет Чэнь Линь Шуфэнь, сделав его более объемным. Обычная фабричная работница. Хорошие отношения с отчимом. До полового созревания, должно быть, вела обычную для сельской девчонки жизнь. Однако отсутствие материнской любви, диагностированное бесплодие, а также, возможно, навязанное ей преждевременное замужество стали непосильным бременем, нести которое ей просто недостало сил. Совершенные ею убийства, должно быть, стали проекцией ее желаний в погоне за удовольствием либо способом сбежать от жизни. Учитывая ее физическое и душевное здоровье, она, возможно, обращалась за профессиональной медицинской помощью, но в маленьком рыбацком поселке подобные ресурсы весьма ограничены, и лечение не дало результата. В отсутствие судимостей полиция даже не рассматривала ее в качестве подозреваемой.

Образ Чэнь Линь Шуфэнь не только стал более отчетливым, но, казалось, вобрал в себя черты трагических мелких персонажей из местных историй, делая ее судьбу поистине жалостной. Пока все это записано лишь в блокноте Юэсюэ и еще не обсуждалось с Се Вэньчжэ, поскольку ни в академических кругах, ни в полицейской практике страны пока нет достаточных данных, подтверждающих правильность ее теории и методологии. Полиция не считает достоверным метод профилирования личности, основанный на индуктивных умозаключениях. Они больше доверяют детектору лжи.

Се Вэньчжэ придерживается традиционного подхода: наука – это наука, а следствие – следствие. Он больше полагается на вещественные доказательства – например, отслеживает, где и когда были приобретены изъятые партии «гарри», чтобы опровергнуть оправдания Чэнь Линь Шуфэнь. И такой подход уже дает результаты: например, владелец аптеки подтвердил, что она покупала снотворное, что позволило углубить анализ ее психического состояния.

Возможно, хранитель храма был тронут усердием Юэсюэ, а может, у него был свой взгляд на это дело. Так или иначе, он сменил первоначальную холодноватую сдержанность и, указывая на ее записи, глубокомысленно произнес:

– Может, семейная жизнь и правда оказалась не такой, как она представляла. После смерти ее отца тетя А-Цю унаследовала половину рыбного хозяйства, но в делах не разбиралась. Боялась, что ферму у нее попросту отнимут, вот и выдала дочь замуж за… за… – Если раньше он говорил без запинки, то, упомянув Чэня, вдруг запнулся.

– Но если я правильно понимаю, Чэню тогда уже было за тридцать – на добрых двадцать лет больше, чем Чэнь Линь Шуфэнь. Разве она не сопротивлялась?

– Насколько я знаю, Чэнь никогда плохо с ней не обращался – все-таки дочь друга…

– Тогда где же он сейчас? Почему скрывается?

– Зачем вам его искать? – Хранитель недоуменно посмотрел на Юэсюэ.

– Хотим узнать его мнение о Чэнь Линь Шуфэнь. – Она не решилась сказать правду. Если б он узнал, что ее исследование может помочь Чэнь Линь Шуфэнь избежать смертного приговора, то не только отказал бы в помощи, но и настроил бы односельчан против них – двух посторонних.

Среди почти пустых страниц биографии Чэнь Линь Шуфэнь, посвященных детству и юности, Чэнь, безусловно, был ключевой фигурой, а их брак – окутан тайной.

– Да и мнения у него особого нет… – Хранитель равнодушно уставился куда-то дальше за железный мост. – Спросите лучше А-Цю. Чэнь больше никак не связан с Чэнь Линь Шуфэнь. Он ей ничего не должен.

Голос хранителя храма звучал с оттенком грусти. В курильнице дотлевали красные кончики благовоний, пепел бесшумно опадал и рассыпался в мелкую пыль. Перед тем как уйти, старик поманил Юэсюэ, взял ее блокнот, что-то записал в нем и вернул ей. Затем, заложив руки за спину, медленно и как-то уныло зашагал обратно в храм Чжаосин.

– Что он написал? – невольно вырвалось у Цзинфан, пока она смотрела ему вслед.

– Адрес.

– Неужели Чэня?

– Нет, скорее всего, тети А-Цю. – Юэсюэ взглянула на запись. Хотя явных указаний на то не было, она уже догадывалась.

– Так что, отправимся по этому адресу?

– Конечно.

Теперь у Цзинфан и Юэсюэ была конкретная цель – дом № 305 на улице Чжаосин, в восточной части деревни. Они шли вдоль набережной, обсуждая свое прошлое до встречи друг с другом. Особенно разительными оказались различия в характерах их матерей, которые, казалось, повлияли и на них самих. Цзинфан поразило, что мать Юэсюэ, Лицзяо, страдала истерическими припадками: то осыпала дочь любовью, видя в девочке смысл своей жизни, то проклинала сам факт ее рождения. Инцидент с той ссорой между Юэсюэ и Лицзяо не только оставил глубокий след в душе девушки, но и засел в мыслях Цзинфан. Она надеялась, что однажды они смогут разрешить этот болезненный конфликт.

– О чем ты думала, когда она сжимала твою шею?

– Я? – Юэсюэ легким движением коснулась своей шеи, будто заново ощущая удушье. – Я подумала, что в этом мире действительно нет никаких богов.

– Вот так сразу, философски?

– Я, конечно, тоже начала сомневаться – возможно, мое существование и вправду причиняет ей боль. Поэтому давно решила уйти из дома. Просто мои причины были не такими… подростково-романтичными, как твои.

– Надеюсь, ты не подумаешь, что я говорю это просто чтобы утешить тебя. – Цзинфан взяла Юэсюэ под руку. В деревне держащихся за руки девушек могли бы неправильно понять, но вот так, под ручку, – обычное дело для подруг. – На самом деле я не родная дочь своей мамы.

Хотя Юэсюэ никогда не видела мать Цзинфан, она вспомнила, как каждый Новый год та звонила поздравить ее и как тепло они общались.

– Судя по вашим разговорам, вы самые настоящие мать и дочь.

– Да, мы близки. Благодаря театру. – Наконец Цзинфан заговорила о своем прошлом. – Моя мама сама из театральной труппы, потом открыла закусочную. Возможно, я унаследовала ее талант, а может, с детства слушая, как она поет доума-диао [42], прониклась любовью к опере. Когда я сказала, что хочу пойти в труппу, тогда она и призналась, что когда-то меня подобрали артисты.

– Вот же ты!.. Я тебе все рассказывала. – Юэсюэ смотрела на нее с упреком, но в глазах ее горело любопытство. – А ты столько лет молчала…

– Я и сама узнала об этом совсем недавно, – усмехнулась девушка. – Как-нибудь попрошу маму рассказать тебе всю историю. – Она улыбнулась.

Цзинфан смотрела на свое сиротство с поразительным оптимизмом. Мысль о поисках кровных родителей даже не приходила ей в голову, как и чувство обиды на них. Цзинфан была уверена: заставить принять родных такое мучительное решение могли лишь крайняя нужда и отчаяние. Эта уверенность родилась из театральных сюжетов – ведь в пьесах вроде «Сироты из рода Чжао» [43] или «Подмененного наследника» [44] все происходило именно так.

Пока они шли вдоль дамбы Шуйдиляо к заветному адресу, Юэсюэ сначала узнала мотоцикл «Дикий волк», припаркованный у входа, а затем и сам трехэтажный дом.

– Похоже, это то самое место, где Чэнь Линь Шуфэнь жила в детстве…

– Ты имеешь в виду дом тети А-Цю?

После череды снов, переплетавшихся с явью, Юэсюэ неожиданно почувствовала тревогу, стоя на пороге. Она боялась новой встречи. Боялась того, какие видения могут снова перед ней возникнуть.