– Добрый день. – Юэсюэ с трудом подавила переполнявшее грудь волнение. Она позволила диктофону некоторое время поработать вхолостую и лишь потом выдавила из себя эту приветственную реплику.

Задолго до этого они с Цзинфан, сидя в своей маленькой квартирке, смотрели кино и жевали попкорн. На экране главный герой и заключенный мерились силами. Помимо просмотра фильмов, они десятки раз репетировали сцену допроса, проверяя различные тактики его ведения, и наконец пришли к заключению, что лучшей тактикой является та, которая позволит Чэнь Линь Шуфэнь поверить, что Юэсюэ является ее настоящим другом. Только в этом случае можно будет попытаться уговорить ее рассказать всю правду.

Но бессильно сидевшая на железном стуле Чэнь Линь Шуфэнь вовсе не собиралась заводить друзей. Из ее горла то и дело доносилось легкое шипение, словно узнаваемая фоновая мелодия в маленькой приемной, однако если внимательно прислушаться, то это были всего лишь бессмысленные приглушенные стоны. По-видимому, она не собиралась отвечать на приветствие, да и вообще разговаривать. Склонила голову набок, отвернувшись и не желая встречаться взглядом с девушкой.

Несмотря на то что они моделировали подобную ситуацию тотальной безучастности, в исходных данных их сценариев фигурировали такие причины подобной реакции, как намеренный саботаж допроса, нежелание сотрудничать или попытка прикинуться сумасшедшей, чтобы избежать уголовной ответственности. Но сидевшая сейчас напротив Чэнь Линь Шуфэнь изогнула шею, ее растрепанные седые волосы полностью закрывали лицо; обе руки, тощие, как куриные лапки, были закованы в кандалы с цепью и безжизненно лежали на краю стола, время от времени издавая скрежет, когда соприкасались с его поверхностью. Она едва заметно раскачивалась, голова ее тоже раскачивалась взад-вперед. Непонятно, пыталась ли она таким образом ответить на приветствие Юэсюэ или просто находилась в некоем подобии транса. А может быть, так заигралась, изображая психическое расстройство, что и сама поверила, что тяжело больна…

– Как вы себя чувствуете? Похоже, что вы немного истощены… – Используя стандартные фразы из праздной беседы, которая могла случиться где угодно, Юэсюэ дала ей возможность освоиться, однако попытка диалога вновь зашла в тупик – повисло молчание, которое длилось больше десяти минут. Юэсюэ сменила тему: – Я слышала вашу историю, но не слышала вашей точки зрения.

Слова Юэсюэ словно входили в одно ухо Чэнь Линь Шуфэнь и тут же вылетали из другого. Пока девушка говорила, заключенная время от времени задирала голову и пристально смотрела на потолок, при этом ее зрачки сужались, как у рептилий, которые фокусируются на своей добыче – птицах, крысах или насекомых, – затем замирают и, выждав удобный момент, со щелчком распахивают челюсти, чтобы проглотить добычу целиком.

Эти же глаза смотрели на корчащихся в муках на холодной земле детей, лишенных сил сопротивляться. Их тела сводили судороги, лица были искажены гримасой боли и ужаса, они непрерывно звали на помощь… возможно, тогда у них уже не было сил кричать, и из их крошечных горлышек доносились лишь всхлипы и рыдания, которые затем переходили в беззвучные слезы. В это время цианид калия безжалостно разливался по их внутренностям. Они были словно промысловые рыбы, отравленные ядом, которые всплывают на поверхность кверху брюхом, сотрясаемые последними конвульсиями… Чэнь Линь Шуфэнь безразлично наблюдала их медленную гибель. Подобно богу смерти, она стояла у края детского бассейна с шариками, глядя, как веселятся детишки, и мурлыча неизвестную песенку, а затем торжественно и печально подошла к бассейну и бросила в него яд. Некоторые дети в испуге успели выбраться из бассейна, но для некоторых, слишком нежных и хрупких, было уже поздно – в мгновение ока отравленный разноцветный пластик, похожий на конфеты, поглотил их. Они барахтались в нем, то всплывая на поверхность, то уходя под воду. Вдруг взметнулась гигантская волна, подхватила цветные шары и вынесла их на песчаный берег вместе с семью детскими трупами, которые, едва коснувшись ног Юэсюэ, превратились в морскую пену…

На этом моменте девушка закрыла глаза и потерла переносицу, затем сделала глубокий вдох.

Начальник тюрьмы Лу и тюремный надзиратель сидели за железным столом, присматривая за диктофоном и отслеживая каждое движение Чэнь Линь Шуфэнь, и вместе с Юэсюэ ожидали, когда заключенная заговорит.

Если б диктофонную запись проиграли прямо сейчас, то на ней не было бы слышно ничего, кроме хрипов, издаваемых Чэнь Линь Шуфэнь. Остальная часть записи была одним длинным пустым отрезком. Однако этот отрезок был совершенно необходим. Не только для того, чтобы Юэсюэ могла упорядочить ход мыслей, но и для того, чтобы посредством едва слышимых звуков движения сделать вывод о колебаниях настроения Чэнь Линь Шуфэнь во время этой записи.

– В Шуйдиляо сегодня хорошая погода. Вы там выросли?.. – И Юэсюэ начала болтать о делах в Шуйдиляо.

Несмотря на то что Чэнь Линь Шуфэнь по-прежнему сохраняла молчание, амплитуда ее раскачиваний мало-помалу увеличивалась; она соединила указательные пальцы с большими, а кончики других пальцев, скребущих по поверхности стола, вместе с горловыми хрипами составили некое подобие странного музыкального дуэта. Юэсюэ наблюдала за движениями Чэнь Линь Шуфэнь, словно та делала пометки в блокноте, или записи в дневнике, или наброски в скетчбуке. Тогда она решила повернуть разговор в еще более неприятное русло:

– Мы с вашей матерью, А-Цю, немного прогулялись по набережной…

Услышав это, женщина, собрав последние остатки своих сил, оттолкнулась от стола, отскочив на железном стуле на несколько сантиметров назад, словно хотела отпрыгнуть. Ее резкое движение заставило начальника Лю тут же напрячься. Он уже собирался сделать шаг, чтобы скрутить заключенную, но Юэсюэ жестом остановила его. Это была первая за полчаса реакция Чэнь Линь Шуфэнь, с тех пор как ее привели в маленькую комнату для допросов и после того, как она почти полчаса выслушивала разрозненные замечания Юэсюэ. Шуйдиляо и А-Цю – эти два ключевых слова подействовали на нее. Однако, добившись успеха, Юэсюэ тем не менее не стала его развивать, а спокойно ждала, пока женщина успокоится, ждала, пока та постепенно заговорит.

Обеими руками, закованными в кандалы, Чэнь Линь Шуфэнь вытерла щеки и наконец слегка пригладила свои растрепанные волосы. Впервые Юэсюэ ясно увидела ее лицо. По сравнению с фото она выглядела сильно изможденной, ее щеки запали. Однако пронзительный взгляд ее проницательных глаз вовсе не потускнел и не утратил своей остроты в результате тюремного заключения. По крайней мере, когда она отбросила челку и прямо взглянула на Юэсюэ, в ее взгляде ясно читалось, что она сканирует сидящую перед ней девушку, не сводит с нее глаз, словно пытается увидеть ее насквозь, отчего девушке почти что захотелось отвернуться.

– Ты что, мать твою, привидение увидела? – Это была первая произнесенная ею фраза за все то время, пока она рассматривала Юэсюэ.

Ее резкий голос странным эхом разнесся в маленькой допросной, словно все те шипения и хрипы, которые она только что издавала, были разминкой ради этой единственной фразы. Юэсюэ и предположить не могла, что ее голос окажется таким сиплым. Неизвестно, то ли соленые морские ветра сделали свое дело, то ли она сорвала голос, когда орала как одержимая в своей камере…

– Что вы имели в виду, сказав «привидение»? – спросила Юэсюэ, одновременно делая пометки в блокноте.

– Я знаю, знаю, – захихикала женщина. Несмотря на то что она продолжала раскачиваться и покачивать головой, ее взгляд был намертво прикован к Юэсюэ, рот исказила кривая улыбка. Она пробормотала: – Ты ведь тоже можешь их видеть, правда?

– Могу видеть что?

– Их. – Чэнь Линь Шуфэнь высунула язык, затем закатила глаза, скорчила гримасу, слегка подняла закованные в кандалы руки и показала куда-то позади Юэсюэ. Та повернула голову в заданном направлении и увидела ряд застекленных металлических шкафов, в которых стояли тщательно рассортированные папки с документами.

– Что не так с книжным шкафом? – спросила она с максимально серьезным выражением лица, перестав делать записи.

Чэнь Лин Шуфэнь нахмурилась, затем весьма пренебрежительным тоном произнесла:

– Не может быть. Ты должна их видеть. Ты пытаешься надуть меня, как можно их не видеть… Смотри – вот здесь, вон там, а в этом углу – еще один… смотри! Да повернись поскорее!

Как бы отчаянно ни жестикулировала женщина, указывая то туда, то сюда, Юэсюэ сосредоточенно смотрела только на сидевшую перед ней в серой арестантской робе женщину. Та вертела головой в разные стороны, чтобы Юэсюэ посмотрела то налево, то направо. Начальник тюрьмы Лю вместе с подчиненным смотрели в указанных ею направлениях, но тоже ничего не видели. Юэсюэ категорически не собиралась отводить взгляд от заключенной. Он вонзился в лицо Чэнь Линь Шуфэнь, как острая игла. Потому что стоило ей лишь на самую малость отвести его, как она тут же видела спрятавшихся за шкафом для документов детей. Они были именно там, где и говорила заключенная. Один из них подбежал к Юэсюэ с абсолютно бесстрастным выражением лица, тыча пальцем в Чэнь Линь Шуфэнь. Другой подбежал к арестантке, вцепился в ее кандалы и закричал.

Совершенно сраженная, Юэсюэ не осмеливалась обернуться, потому что возле шкафа с документами сидела на корточках и дрожала дочка Хуан Жунвана. Как только девушка обернулась и увидела ее, она, чтобы сдержать испуг, прекратила вести записи и сосредоточила все свое внимание на Чэнь Линь Шуфэнь, боясь, что выдаст себя перед заключенной и начальником тюрьмы Лю.

– Я действительно ничего не вижу. Может быть, вы расскажете поподробнее о том, что увидели?

Взгляд женщины стал пустым и расфокусированным, ее плечи бессильно опустились, словно она готовилась к следующему действию. В допросной царила гнетущая атмосфера скрытой угрозы, пока Чэнь Линь Шуфэнь вдруг не подняла руки высоко над головой, истошно закричала и принялась колотить кандалами по столу.

– Не смей! Я сказала, не трогай меня, я сказала! Не! Смей! Трогать! Меня!

Она размахивала руками, кандалы ударялись о стол с отвратительным грохотом. Начальник тюрьмы Лю и надзиратели наконец не выдержали, схватили ее за руки, скрутили и уткнули лицом в стол. Эти экстренные меры служили главным образом для того, чтобы предотвратить повреждения, которые она могла себе нанести. Больших и маленьких шрамов, покрывавших ее тело, уже было достаточно для того, чтобы поставить под сомнение систему обеспечения безопасности заключенных в тюрьме Наньхай. Но Юэсюэ только что видела, как девочка, по виду шестиклассница, в гневе схватила Чэнь Линь Шуфэнь за руки и снова и снова принялась ударять ими о стол.

– Видела, да?! Вот они какие, – расхохоталась женщина. Прижатая к столу, она завращала глазами и уставилась на Юэсюэ, продолжая хохотать: – Смотри! Смотри! Ха-ха-ха!

– Они всего лишь стараются не допустить, чтобы вы поранились.

– Да я не про этих, я про них! – Чэнь Линь Шуфэнь скривила губы, указывая в сторону шестиклассницы, стоявшей в сторонке. Девочка прямо сейчас изо всех сил давила на затылок женщины, помогая надзирателю Лю удерживать ее на столе.

Будучи атеистом, Юэсюэ сразу решила, что души этих детей – всего лишь галлюцинации, вызванные проекциями сильных эмоций. Не важно, видела ли она их в своем кабинете, в машине или дома, – чрезмерное чувство жалости, которое она к ним испытывала, и переизбыток ее личных эмоций исподволь вызвали к жизни химеры из красной папки. Однако сейчас Чэнь Линь Шуфэнь и Юэсюэ видели одно и то же. Не похоже, чтобы это было вызвано эффектом эмпатии или синестезии, и уж совершенно точно было невозможно, что Чэнь Линь Шуфэнь загипнотизировала Юэсюэ… однако та не верила в то, что люди могут видеть призраков, а точнее говоря, не верила в то, что призраки вообще существуют. Если б они существовали, то уже давным-давно явились бы требовать возмездия. К чему тогда все эти суды, следствия и казни?

Притворившись абсолютно спокойной, Юэсюэ достала из маленькой кожаной сумочки в клетку заранее подготовленный механический карандаш, несколько листов чистой бумаги, положила на стол и слегка подтолкнула к Чэнь Линь Шуфэнь. Та в полном недоумении смотрела на лежащие перед ней листы. Юэсюэ тут же сунула карандаш ей в руку и сжала ее, заставив Чэнь Линь Шуфэнь крепче обхватить карандаш. Тогда она отпустила ее. Если б это была обычная ручка или карандаш, то существовал риск, что заключенная могла бы использовать их острый стержень и последствия были бы непредсказуемыми. Но с механическим карандашом такой проблемы не должно было возникнуть.

– Позволите, господин Лю?.. Спасибо.

– Если она снова выкинет что-нибудь подобное, я буду вынужден прекратить эту беседу.

– Хорошо. Шуфэнь, остынь немного. Ты можешь нарисовать тех, о ком говоришь? Покажешь мне, как они выглядят?

Надзиратель Лю медленно отпустил ее. Крепко зажав карандаш в одной руке, другой заключенная принялась разглаживать лист бумаги. Похоже, она сомневалась, размышляла, каким образом лучше нарисовать увиденное. Либо просто наслаждалась тактильными ощущениями от прикосновения к листу… Она низко опустила голову, слегка наклонив ее набок, вновь оказавшись скрытой своими седыми космами.

– Ты умрешь от страха, если я нарисую.

– Все будет хорошо, попробуйте. В противном случае я не знаю, чем еще смогу вам помочь.

– Помочь мне? Себе помоги!

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что хочу. Почему ты пришла только сейчас?

– Потому что… потому что здесь такой порядок.

– Чушь! Куча народу уже приходила! – Чэнь Линь Шуфэнь подняла обе руки и поводила ими из стороны в сторону у Юэсюэ перед носом. Возможно, если б не кандалы, она бы развела руки, чтобы показать, как много людей побывало в этой допросной.

– Вас приходили проведать другие люди? Мне известно только, что ваша матушка А-Цю хотела вас повидать, но из-за здешних правил так и не смогла с вами встретиться. – Юэсюэ нарочно уклонилась от упоминания тех людей.

– Порядок, порядок… хватит уже! Моя мать то, моя мать се… мать твою! – Очередное упоминание А-Цю вновь вызвало острую реакцию у Чэнь Линь Шуфэнь. На этот раз в ход пошла нецензурная брань. Стремительно опустив карандаш на бумагу, она намалевала кривой иероглиф «семья», потом слегка закинула голову назад, отбросив волосы, чтобы не только открыть лицо, но и метнуть пристальный змеиный взгляд исподлобья на Юэсюэ. – Я тебе скажу: мой лучший друг приходил навестить меня.

– Вот как… И кто же это?

– Ты! – Она вновь расхохоталась и ткнула карандашом в сторону Юэсюэ. – Это большая честь – быть вашим лучшим другом. – В той мере, в какой Юэсюэ была одержима Чэнь Линь Шуфэнь, она действительно была ей ближе, чем любая родня или друзья, и понимала ее как никто другой.

– А тебя кто-нибудь навещает? – задала Чэнь Линь Шуфэнь встречный вопрос, уцепившись за тему, предложенную Юэсюэ.

– Меня? – Девушка не знала, какой скрытый смысл вложила Чэнь Линь Шуфэнь в свой вопрос, но в этом трудном диалоге наконец настал поворотный момент, поэтому следовало воспользоваться моментом и немного приоткрыть свои личные обстоятельства, чтобы вызвать доверие собеседника. – Да. Сейчас разгар учебного года, я каждый день вижусь с группами студентов.

– Чушь! Больше всего на свете я ненавижу разговаривать с учителями. – Узнав, что Юэсюэ – преподаватель, Чэнь Линь Шуфэнь разгневалась. – Учителя только и делают, что несут всякую чушь!

– Пожалуй, так и есть. – Юэсюэ схватила брошенную ей кость, продолжая двигаться вслепую. – Есть такие люди, которые прочитали много книг, и от этого они неизбежно считают себя умнее всех.

– Но есть люди, которые тебя навещают? – Диалог вернулся на шаг назад в заданное Чэнь Линь Шуфэнь русло.

– Да, и много. Мои студенты, мои коллеги…

– Никто, никто тебя не навещает.

– В самом деле?

– Вот именно, никто. Глупости это все, – сказала Чэнь Линь Шуфэнь. – Учителя только и любят, что нести всякий вздор, они коварные лжецы и обманщики. Прикидываются невинными, прикидываются слепыми!

Юэсюэ попыталась провести четкий анализ того, является ли Чэнь Линь Шуфэнь по-настоящему сумасшедшей или притворяется таковой. Девушка заметила, что речь и письмо женщины по-прежнему сохраняли базовую структуру. Несмотря на то что заключенная часто перескакивала с темы на тему или повторяла вслух только что сказанное самой Юэсюэ, но, судя по тому, что она была способна поддерживать нормальный диалог, самое большее, чем она могла страдать, – это бредовое расстройство, клиническая депрессия или биполярное аффективное расстройство. Она не была похожа на окончательно сошедшего с ума больного.

– Вы скучаете по дому? – Девушка заметила, что слова «семья», «мать», «Шуйдиляо» и другие, связанные с ее родными местами, вызывают у Чэнь Линь Шуфэнь отчетливую эмоциональную реакцию, поэтому постоянно возвращала к ним разговор. Юэсюэ не питала больших надежд, что упоминание имен семи убитых детей приведет к каким-либо значимым результатам. Сегодня ее основная задача состояла в том, чтобы прорвать психологическую защиту Чэнь Линь Шуфэнь и завоевать ее доверие.

– Ну а ты скучаешь? У тебя есть семья?

Если тщательно прислушаться к голосу Чэнь Линь Шуфэнь, можно было услышать небольшие всхрипы в паузах между каждым словом; казалось, что ей не хватает сил, поэтому когда она произнесла слово «семья», то изо всех сил ткнула в накаляканный на бумаге иероглиф, словно боялась, что Юэсюэ ее не расслышит. И этот ее жест на самом деле заставил Юэсюэ заколебаться.

Рассказать ей о Лицзяо? Или о той семье, что существует в ее воображении? У каждого человека в разные периоды его жизни существуют разные представления о семье, но она совершенно не хотела сейчас выкладывать этой приговоренной к смерти женщине, чью психическую вменяемость ей еще предстояло определить, тот факт, что она живет в одной квартире с Цзинфан. И уж тем более не хотела упоминать Лицзяо, от одного воспоминания о которой у нее в любой момент мог начаться очередной припадок. Тем не менее, чтобы Чэнь Линь Шуфэнь не почувствовала, что поставила ее своим вопросом в тупик, Юэсюэ взяла себя в руки и спокойно ответила на вопрос:

– Конечно, у меня есть семья.

– Ну конечно, есть… я спросила, скучаешь ты или нет или на улице ночуешь? – Она снова захихикала, глядя на девушку. Затем начертила на бумаге треугольник, а под ним – квадрат, таким образом изобразив примитивный домик. При этом только что написанный ею иероглиф «дом» оказался внутри рисунка. Глядя на эти каракули, где простые линии разделяли контур на внутренний и внешний, Юэсюэ почувствовала, как все внутренности у нее скручиваются тугим узлом.

Первые несколько месяцев в Штатах после того, как Лицзяо лишила ее финансирования, она переезжала из одной дешевенькой гостиницы в другую до тех пор, пока не настал тот день, когда получаемой ею зарплаты перестало хватать на оплату ночлега. Тогда ей действительно приходилось спать на улице короткими урывками. Кое-как протянув до восьми вечера, из соображений безопасности Юэсюэ добиралась до оживленных перекрестков, присоединяясь к группе таких же бездомных. На ступенях у входа в подземный переход или в метро они проводили ночь в прерывистой полудреме между сном и явью, совершенно не высыпаясь.

В тот период своей жизни Юэсюэ оборвала всяческие межличностные отношения, у нее не было закадычных друзей для задушевных разговоров. Даже вращаясь среди таких же нелегальных рабочих, девушка сознательно избегала заводить друзей, так как панически боялась, что ее выдадут. Нет никаких друзей, никаких знакомых или приятелей, кто захотел бы увидеть ее. Да и сама Юэсюэ в тот период вряд ли захотела бы с кем-то видеться.

Примерно тогда девушка твердо решила самостоятельно встать на ноги и никогда ни от кого не зависеть. И то, что она сейчас в одиночку прорвалась через все препоны в тюрьму Наньхай и теперь ведет допрос Чэнь Линь Шуфэнь, – это закономерный итог ее путешествия по тернистому пути исследования преступлений в полном одиночестве. Хотя автомобилем управляла Цзинфан и она же помогла собрать, упорядочить, систематизировать и закодировать все материалы, но лично встретиться с Чэнь Линь Шуфэнь могла только сама Юэсюэ.

– Училка, эй, училка, ты что, уснула? Или обдумываешь, какую еще лапшу навешать мне на уши?

– Я действительно серьезно задумалась над вашим вопросом, чтобы подробно вам ответить.

Юэсюэ знала, что бывает излишне мнительной. Откуда Чэнь Линь Шуфэнь могла узнать о событиях ее прошлого, о которых не знала даже Цзинфан?

Эту рану Юэсюэ основательно засыпала – щедрыми пригоршнями грубой соли и сахарной пудры: карьера и достижения, притирки и страсть. Даже теперь, когда ее вынуждали вспоминать былое, прошедшие годы превратили эти воспоминания в нечто напоминающее ферментированный деликатес – пикантно-сладкий вкус, настолько мягкий, что им даже нельзя подавиться в этой и без того нелегкой жизни. Чем дольше пережевываешь прошлое, тем больше в нем раскрывается оттенков – разве может оно нанести повторную травму душе?

– Какой вопрос? – Было трудно сказать, притворяется ли Чэнь Линь Шуфэнь глупой, но по ее скачку мысли по меньшей мере можно было ясно установить, что ее текущее душевное состояние отличается от состояния обычного человека.

– Скучаю я по дому или нет.

– Скучаешь? Ты что, бездомная?.. Не важно, проходи, проходи, добро пожаловать! Проходи, не стесняйся! – Она улыбнулась, слегка подняла руки и указала на начальника тюрьмы Лю и надзирателя. – На этих двоих не обращай внимания. Это мои водитель и слуга. Располагайся, чувствуй себя как дома.

– Вы уже здесь обжились?

– Смотри, это двухэтажный дом с террасой прямо напротив гавани. Каждый день с моря дует морской бриз; смотри, во что он превратил мои волосы… – Она приподняла кончики своих волос. – О… да они совсем белые стали. Я что, старая, да?

– Я знаю, я была там.

– Тогда почему ты не осталась на чай?

– Осталась. Тебя не было дома, но твоя мама угостила меня чаем.

– Да? Ну вот и славно! Ах да, мне же нужно забрать ребенка из школы…

– Твоего сына?

– Что за чушь! – Чэнь Линь Шуфэнь принялась хохотать. Едва она услышала слово «сын», как зашлась в приступе хохота, презрительно тыча пальцем в нос Юэсюэ. – Бред! Я иду забирать дочку Хуан Жунвана! Он попросил меня встретить ее из школы. Смотри, она сидит вон там на корточках…

Как раз в тот момент, когда девушка решила, что допрос придется прервать из-за того, что Чэнь Линь Шуфэнь вновь впала в безумие, разговор внезапно вывернул в сторону совершенного ею преступления. Юэсюэ бросила быстрый взгляд на мужчин, повернув голову вправо, убедилась, что диктофон работает, и, получив одобрительный кивок начальника тюрьмы Лю, что можно продолжать, легонько пододвинула микрофон поближе к заключенной. Однако она не осмелилась повернуть голову влево, потому что если б действительно увидела сидящую на корточках малышку Хуан, то у нее точно случился бы припадок.

Все присутствовавшие в допросной понимали, что каждый добытый кусок диалога может помочь раскрыть мотив преступления Чэнь Линь Шуфэнь.

– Во сколько ты забрала его дочь?

– Вчера утром Хуан Жунван попросил меня встретить девочку и привести ее к нему на рынок. – Выражение лица женщины внезапно резко прояснилось и стало нормальным. На вопрос она тоже ответила как нормальный, психически здоровый человек. Единственный нюанс заключался в том, что ее временны́е ориентиры были нарушены – прошло уже почти полгода с момента убийства, а она говорила так, как будто это случилось вчера.

– А что было потом?

– Потом я купила у него волосохвоста, а он мне еще сверх того лишний кусок отрезал, весьма щедро с его стороны…

– Ты часто покупаешь у него рыбу?

– Если живешь у моря, что еще есть, кроме рыбы? Я у него еще беру рыбьи головы на засолку. Амура, например. Башка-то у него здоровая, а тушка тяжелая, как пятилетний ребенок. – Словно специально, чтобы вызвать у Юэсюэ и начальника тюрьмы Лю отвращение, она с улыбкой продолжила: – Вы представляете, сколько весят пятилетние дети? Тяжеленные – не поднимешь…

Никогда не бравшая маленьких детей на руки Юэсюэ не только была застигнута врасплох этим вопросом, но действительно начала размышлять, умышленно ли женщина задала его, чтобы сбить всех с толку. Помимо некрофилии, некрофагия также считалась частым диагностическим критерием психического состояния серийных убийц, однако Чэнь Линь Шуфэнь не совершала подобных действий. Согласно имеющимся в настоящий момент доказательствам, она, возможно, даже не прикасалась к своим жертвам и не брала себе их вещи или части тела в качестве трофеев. Она просто богиня смерти, привыкшая наблюдать со стороны, и даже не сумасшедшая. Но что, если это не так? Остались ли нетронутыми останки убитых детей? Можно ли достоверно утверждать, что она ничего не забрала с тех тел, вскрытие которых не проводилось?

Прежде чем окончательно увязнуть в этих хаотичных размышлениях, Юэсюэ поспешила ответить небрежным тоном:

– Нет, не представляю. Я никогда не брала на руки маленьких детей.

– Тяжеленная рыбина. Всякий раз, когда я покупаю рыбью голову и приношу ее домой, у меня руки отваливаются. Зато рыбу я солю – пальчики оближешь. В следующий раз приходи – оценишь.

Почему она постоянно возвращалась к рыбьим головам? Та самая тушеная рыбья голова, приготовленная в соусе, что им подали два дня назад, действительно весила почти 18 килограммов. Прямой разрез не рассек ее полностью – при нажатии с затылка она раскрылась, как цельный веер. Слои костей размягчились в кипящем уксусном бульоне, превратив его в густую наваристую уху. Юэсюэ вспомнила, как не стала брать мясо с рыбьей головы и Се Вэньчжэ это заметил. Он настойчиво подкладывал ей куски и в конце концов положил в ее пиалу кусочек мяса со щеки. Юэсюэ нехотя съела. Но едва она вышла из ресторана «Чжэньюань», получив от Се Вэньчжэ пропуск, как на следующий же день связалась с начальником тюрьмы Лю и вместе с Цзинфан отправилась в «Наньхай». Неужели это просто совпадение? Или Се Вэньчжэ встречался с Чэнь Линь Шуфэнь и о чем-то ей проболтался?

Перед глазами Юэсюэ всплыл один из бездыханных детей, покачивающийся в бассейне с шарами. Чэнь Линь Шуфэнь схватила его за ногу, перевернула вниз головой и одним движением рыбного ножа рассекла пополам, затем разделала на части и разложила на белых плитках рынка Шуйдиляо, сопроводив ценниками с надписями цветными карандашами. В белом фартуке, с окровавленным ножом в руке, она радостно улыбнулась Юэсюэ:

– Рыбьи головки покупаешь? Для тебя скидочка!

Нож воткнулся в голову. Рыбьи губы зашевелились, но вместо бульканья раздался детский плач: «Горячо! Горлышко горит! Тетя, горлышко гори-и-ит!»

Чтобы остановить поток этих видений, Юэсюэ сделала очень глубокий вдох, прилагая все усилия, чтобы скрыть свои мысли, и сразу же сместила акцент их беседы в сторону Хуан Жунвана:

– Так вы угостили его дочь отварной рыбой?

– Это маму надо спрашивать. – Чэнь Линь Шуфэнь отвернулась и уставилась в стену. – Где мама? Странно, она же только что была здесь… Моя мама!

Юэсюэ собиралась спокойно ждать, когда очередная фаза театрального представления Чэнь Линь Шуфэнь подойдет к концу, но в следующую секунду та внезапно повернулась и ударила обеими руками по столу, глядя остекленевшим взглядом прямо в глаза Юэсюэ. Половина ее корпуса возвышалась над столом, словно ее изнеможение минуту назад было притворным. Следующие три слова она отчеканила по слогам, резким тоном сквозь стиснутые зубы:

– Мо-я ма-ма здесь!

Юэсюэ твердо сказала себе, что не позволит обмануть себя таким пошлым, примитивным образом и такой бездарной актерской игрой. Более того, она не собиралась упускать прекрасную возможность, чтобы как следует разглядеть Чэнь Линь Шуфэнь. Ее сморщенная, высохшая кожа, должно быть, стала такой от ежедневного пребывания на соленом морском ветру. Волосы, которые, казалось, с каждой секундой становились все более седыми, были от природы густыми, но в сочетании с химической завивкой выглядели растрепанными. Мутные закатившиеся глаза напоминали глаза дохлой рыбы, покрывшиеся пленкой. Несмотря на то что по одному только внешнему виду нельзя сделать вывод о том, страдает человек психическим расстройством или нет, но в качестве косвенного доказательства Юэсюэ, сама будучи женщиной, по меньшей мере могла судить о самовосприятии другой женщины по чистоте и ухоженности ее лица, блеску в глазах и глянцу волос.

Этой возможности взглянуть ей прямо в глаза Юэсюэ ждала очень долго. Так долго, что довела себя до болезни. Единственное, что не давало ей покоя, – это бредовые речи Чэнь Линь Шуфэнь, которые по неизвестной причине все же смогли нечаянно затронуть те внутренние переживания, с которыми девушка столкнулась за последние несколько дней, словно кто-то заранее подсказал старухе, куда бить. Юэсюэ была вынуждена повернуться к начальнику тюрьмы и попросить сделать перерыв.

– Подскажите, где здесь уборная?

– На первом этаже. Идите, мы останемся с ней здесь и тоже немного передохнем.

– Спасибо. – Девушка взглянула на сидевшего рядом с диктофоном надзирателя и, дважды слегка кивнув ему, подала знак не прекращать запись. Затем встала из-за стола, словно старалась всеми силами укрыться от взгляда Чэнь Линь Шуфэнь.

– Ха-ха-ха, училка опять сморозила чушь! Уже захотела к мамочке?

Даже после того, как дверь за ней закрылась, крики Чэнь Линь Шуфэнь эхом отражались от стен коридора. Юэсюэ стремительно двинулась к лестнице на первый этаж в надежде умыть лицо водой, чтобы прийти в себя. Раз уж старуха по собственной инициативе заговорила о Хуан Жунване, то сегодня по меньшей мере нужно попытаться узнать, почему она выбрала его дочь в качестве первой жертвы.

Как только Юэсюэ подошла к лестнице и поставила ногу на первую ступеньку, перед глазами у нее все поплыло. Девушка была вынуждена медленными шажками спускаться, вцепившись в перила. Однако чем ниже она спускалась, тем больше ощущала, что температура лестницы тоже потихоньку снижается. Когда Юэсюэ достигла второго этажа, она так замерзла, что начала чихать.

«Надо взять себя в руки, добраться до туалета и умыться, тогда мне станет легче», – непрерывно повторяла она про себя. Однако добраться до первого этажа ей не удалось. Вместо этого она оказалась в промежутке между этажами. Обернувшись, увидела ступени, уходящие вверх. Перед ней лежали ступени, уходящие вниз. Здание словно стало выше на один этаж. Юэсюэ подумала, что, вероятно, что-то перепутала, поэтому продолжила спускаться, но с тем же результатом – она вновь оказалась на промежуточном этаже. Таким образом, в здании уже насчитывалось пять этажей. Спускаясь по бесконечной лестнице, чувствуя напряжение в коленях, она в отчаянии подавила несколько рвотных позывов. Решила пойти на риск и спуститься вниз еще на один этаж. Как и предполагалось, она вновь оказалась на промежуточном этаже. Девушка остановилась на лестнице и взглянула на ступеньки, ведущие в обоих направлениях, – они превратились в металлическую сетку. Как наверх, так и вниз лестница вела в бесконечность.

Она непрерывно думала о том, что рассказывал ей господин Лю о тюрьме, и в голове сам собой возник образ тюремной камеры.

Положение вещей становилось все более очевидным – она не могла выбраться из этого замкнутого круга. Перила, за которые она держалась, постепенно тоже начали покрываться ржавчиной. Отбросив всякие сомнения, Юэсюэ решила не спускаться и не возвращаться наверх, а уйти с лестницы в коридор одного из неизвестно которого по счету промежуточного этажа, на котором она сейчас оказалась. Двери всех камер, симметрично расположенных по обеим сторонам, были закрыты. Каждая железная дверь массивная и прочная; наверху в них были окошки, а внизу – отверстия для передачи пищи.

Девушка прошла вдоль камер до конца коридора и уткнулась в стену, наверху которой было расположено маленькое окно. Хотела попробовать влезть на подоконник и выглянуть из окна, чтобы понять, на каком этаже все-таки находится. Как только она уперлась обеими руками в подоконник и собиралась подтянуться, мгновенно раздался сигнал тревоги, а под потолком зажглась красная лампочка. Отражатель внутри нее непрерывно вращался, отбрасывая красные отблески на стену. Девушка только теперь поняла, почему стены были выкрашены в бело-зеленый цвет. Когда красные всполохи освещали стену, было очень легко заметить на ее фоне движущегося человека. Продолжая слушать непрекращающийся вой сирены, Юэсюэ увидела, как все двери тюремных камер одновременно распахнулись. Вспомнив слова господина Лю об устройстве женской тюрьмы, она прикинула, что на каждом этаже должно быть примерно по двадцать камер: десять слева и десять справа. Все двадцать дверей в настоящий момент были открыты.

Ближайшая камера находилась на расстоянии менее трех метров от девушки. Отступать было некуда. Юэсюэ вжалась в стену, не предполагая, кто может выйти ей навстречу.

Сирена и всполохи красной тревожной лампы вызывали панику. Юэсюэ вдруг пришло в голову, что она вновь оказалась во власти галлюцинаций и все это просто один сплошной кошмар, привидевшийся ей. Тогда она попробовала крепко стиснуть зубы и сделать несколько глубоких вдохов. Но сирена не собиралась умолкать. Тогда, набравшись смелости, девушка подошла к ближайшей к ней камере. Когда она сделала шаг вперед и взялась за дверную ручку, чтобы захлопнуть дверь, то непостижимым образом обнаружила сидящую в камере Лицзяо… Хотя сказать, что та сидела в камере, было бы неверно – она сидела за обеденным столом в их родном доме. Когда женщина увидела стоящую в дверях Юэсюэ, она позвала ее внутрь.

– Смотрите, кто к нам вернулся!

Ноги, против воли Юэсюэ, сами несли ее. Как только она оказалась внутри, железная дверь тюремной камеры захлопнулась сама собой. Девушка нервно обернулась, желая уйти, но дверь камеры за ее спиной превратилась в наглухо запертую обыкновенную металлическую входную дверь ее дома.

Стол ломился от еды, большинство блюд – любимые лакомства Юэсюэ. Главное блюдо – та самая тушеная рыбья голова. Это тот самый вечер…

– Современные отношения – сплошная фальшь. Фактически ты просто тратишь время на мужа для другой. Не будь дурой.

– Ты как со мной разговариваешь? Это что за тон?!

– Если б не ты, моя жизнь давно наладилась бы!

– Что ж, раз ты так считаешь, то выметайся отсюда и сама разбирайся со своей жизнью! – И Лицзяо разразилась потоком столь же нелестной брани. Юэсюэ хотела возразить ей, но, когда открыла рот, из него почему-то не донеслось ни звука. Все слова, сказанные тогда Лицзяо, отпечатались в памяти Юэсюэ. Никто из них не притронулся к еде. В тот же вечер девушка сбежала из дома и два дня ночевала в парке. Только потому, что у нее не было с собой ни гроша, а живот сводило от голода, ей пришлось вернуться домой.

Но в этот раз все было по-другому. Юэсюэ уже выросла; она могла совершенно спокойно развернуться и уйти, не беспокоясь о последствиях. Несмотря на то что девушка была лишена возможности говорить, она бросила на Лицзяо свирепый взгляд и распахнула дверь, чтобы… обнаружить за ней ожидавшего начальника тюрьмы Лю.

– Ассистент Ван, с вами все хорошо? – Мужчина, весь взмокший, во все глаза смотрел на Юэсюэ. – Вас не было довольно долго, поэтому я забеспокоился и лично спустился за вами.

Только сейчас девушка обнаружила, что железная дверь, которую она только что рывком распахнула, – это дверь кабинки женского туалета из армированного пластика. После того как она открыла дверь, начальник тюрьмы Лю тут же поспешил покинуть пределы туалета, скривив губы. На его лице было написано сожаление о том, что ему пришлось сюда войти.

Тем временем Юэсюэ не могла вспомнить, каким образом она оказалась в женском туалете. Тревога, словно рвотный спазм, сжала ей горло. Если б сейчас рядом с ней была Цзинфан, все обошлось бы…

Встав напротив зеркала, Юэсюэ принялась повторять свой комплекс упражнений – глубоко дышать через стиснутые зубы. Осталось совсем чуть-чуть; нужно скорее задать вопрос, чтобы прояснить все детали. Сейчас совсем не подходящее время для таких выкрутасов сознания. Начальник тюрьмы Лю проводил ее на третий этаж, и они вновь оказались в допросной. Ни звука сирены, ни красных всполохов аварийной лампы. Бесконечные лестницы тоже исчезли.

Как только они вошли, сразу стало ясно, что атмосфера в помещении внезапным образом тоже сильно изменилась.

– Надзиратель только что сказал мне, что ты, оказывается, ассистентка профессора Се. – Волосы Чэнь Линь Шуфэнь были чистыми и аккуратно причесанными. Она сидела прямо; обе руки, надежно закованные в кандалы, лежали на столе. Она совершенно неожиданно превратилась в нормального человека и вежливо отвечала на вопросы Юэсюэ. Девушка уже не могла четко определить, где настоящая Чэнь Линь Шуфэнь, где – актриса, а где – умалишенная.

– Да, в Университете Бэйчэн.

– В таком случае я все тебе расскажу, – заявила Чэнь Линь Шуфэнь. – Ты знаешь, что все это случилось из-за моей матери?

– Расскажите подробнее.

Чэнь Линь Шуфэнь замолчала и вновь завозилась с листом бумаги, на котором был написан иероглиф «дом», намалевав на нем ворону. – Смотри, что я рисую. – Легкими движениями, штрих за штрихом, она постепенно изобразила нечто весьма похожее на человеческий глаз. – Что это?

– Рыбий глаз. Очень полезно. – Несмотря на то что это очевидно был глаз, она не нарисовала на нем ни век, ни ресниц.

Когда Юэсюэ решила, что разговор опять съехал не в ту сторону, Чэнь Линь Шуфэнь принялась болтать о своей матери:

– Мама всегда говорила мне есть больше рыбьих глаз, это очень полезно для здоровья. Ну конечно, она говорила это, когда напивалась. Мне не следовало ей верить. Ты знаешь, во что я больше всего верила из всей той чепухи, которую она несла?

– Нет.

– Скоро узнаешь! – зловеще улыбнулась Чэнь Линь Шуфэнь. – Ах да, тебя ведь, наверное, кто-то ждет, не так ли? Возвращайся скорее в свой университет; нельзя, чтобы тебе поставили прогул. Иди. Рисунок я тебе дарю; надеюсь, он тебе пригодится. – Она собрала свое творчество в стопку, выбрала из нее один лист и подтолкнула в сторону девушки с легкой усмешкой, такой же провокационной, как на фотографии во время ареста. Юэсюэ пока не поняла, какое отношение имеет рыбий глаз к словам старухи. Небрежно листая рисунки, она совершенно случайно обнаружила, что на следующем листе после рисунка с множеством рыбьих глаз Чэнь Линь Шуфэнь написала на обороте следующую фразу: «Я пожертвовала всем, чтобы поставить тебя на ноги. Если б только тебя не было!..»

Державшаяся изо всех сил столь долгое время, попавшая в плен собственных галлюцинаций на лестнице, Юэсюэ наконец не выдержала и закричала. Услышав ее крик, Чэнь Линь Шуфэнь резко запрокинула голову и расхохоталась во все горло, ударяя обеими руками о поверхность стола, отчего кандалы снова загрохотали. Ее дикий хохот и сила, с которой она стучала по столу, совершенно не вязались с тем болезненным, изнуренным видом, какой был у нее, когда она вошла в помещение.

Начальник тюрьмы Лю велел остановить запись. Они с надзирателем немедленно скрутили Чэнь Линь Шуфэнь и собрались отвести ее в тюремную камеру. Когда они выводили ее из комнаты, она неистово орала: «Лучший друг, я лучший друг, лучший друг!»