Глава 5. Разговор в лазарете

Лазарет Императорской военной академии «Тёмный Коготь» находился в южном крыле главного корпуса — там, где солнце бывало редко, зато сквозняки гуляли постоянно. Место это пользовалось дурной славой: говорили, что стены лазарета помнят больше стонов, чем все полигоны академии вместе взятые.

Сегодня здесь прибавилось работы.

Гелла сидела на деревянной скамье в коридоре, болтая ногами, и с трудом сдерживала улыбку. Перед глазами всё ещё стояла картина: наследный принц Дома Ночи, высший ведьмак, гроза некромантов, элегантно скользит на масле, теряет равновесие и с глухим стуком приземляется на пятую точку прямо в лужу собственной тени.

Жаль, что нельзя сделать гравюру на память, — подумала Гелла. — Продавала бы по десять золотых за штуку. Окупила бы все расходы на реактивы.

Из-за двери лазарета доносились приглушённые голоса. Главный лекарь академии, старый ворчун по имени Корвин, что-то недовольно бубнил. Ему вторил ледяной голос ректора — короткие, рубленые фразы, в которых сквозило раздражение.

— …не нуждаюсь в ваших припарках, лекарь. Это просто растяжение.

— Ваше сиятельство, у вас лодыжка распухла до размеров драконьего яйца. Если вы не дадите мне…

— Я сказал — не нуждаюсь.

Гелла не выдержала. Она встала, толкнула дверь и вошла.

— А вот это уже глупо, ваше сиятельство, — заявила она с порога. — У вас лодыжка действительно похожа на драконье яйцо. Я видела драконьи яйца. Они меньше.

Омэн сидел на кушетке, застеленной белой простынёй. Правый сапог был снят и валялся на полу. Нога, обёрнутая в мокрую ткань (лекарь всё-таки успел поставить компресс), выглядела внушительно — щиколотка распухла, кожа приобрела нездоровый синеватый оттенок.

На лице ректора застыло выражение человека, который скорее согласится на ампутацию, чем признает, что ему больно.

— Ты здесь каким образом? — спросил он, сверкнув янтарными глазами.

— Пришла проведать, — Гелла плюхнулась на соседнюю кушетку. — Всё-таки это я виновата в вашем падении. Чувствую ответственность.

— Ты не виновата. Это была случайность.

— Я знаю. Но совесть всё равно мучает. Слабо.

Омэн прищурился.

— У тебя есть совесть?

— Конечно, есть. Просто она очень маленькая и спит в основном. Но иногда просыпается и требует покаяния.

Лекарь Корвин, сухой старик с руками, похожими на корни старого дерева, переводил взгляд с ректора на Геллу и обратно.

— Вы знакомы? — спросил он осторожно.

— Это моя временная напарница, — процедил Омэн. — К сожалению.

— Очень приятно, — Гелла протянула лекарю руку. — Гелла. Та, из-за которой ректор теперь будет хромать как минимум неделю.

Корвин пожал её руку растерянно.

— Лекарь Корвин. Служу академии тридцать семь лет. Никогда не видел, чтобы ректор… э-э-э… падал.

— Первый раз на моём веку, — согласился Омэн мрачно.

— Надеюсь, не последний, — мечтательно сказала Гелла. — Вы так грациозно летели. Прямо танец лебедя.

— Гелла.

— Молчу, молчу.

Корвин кашлянул.

— Ваше сиятельство, я всё же настаиваю на полном покое как минимум на три дня. Растяжение связок — штука серьёзная. Если не долечить, будет болеть месяцами.

— У меня нет трёх дней, — отрезал Омэн. — Завтра утром мы продолжим тренировки.

— Завтра утром вы будете лежать с компрессом и проклинать свою гордость, — вмешалась Гелла. — Я, конечно, не лекарь, но алхимик. И я вам говорю: если вы наступите на эту ногу завтра, она лопнет как переспелый арбуз.

— Красочное сравнение, — скривился Омэн.

— Зато правдивое.

Она встала и подошла к столу, где лежали лечебные мази и припарки. Бегло осмотрела их, понюхала некоторые, поморщилась.

— Это всё ерунда, — заявила она. — Слабая арника, подорожник, какая-то травяная настойка позапрошлого века. Ничего серьёзного.

— У нас в лазарете лучшие средства во всей империи! — возмутился Корвин.

— Лучшие для лечения простуды и порезов, — парировала Гелла. — А для ведьмачьих связок нужно кое-что покрепче.

Она сунула руку в карман комбинезона и вытащила маленькую стеклянную баночку с мутноватой жидкостью желтоватого цвета.

— Вот. Моя авторская мазь. «Арника-форте» называется. С добавлением эфирного масла змеешея, экстракта корня живокоста и крошечной капли серебряной пыли. Снимает отёк за ночь. Боль — за час.

Омэн посмотрел на баночку с таким выражением, будто ему предлагали выпить яд.

— Ты хочешь намазать меня своим самодельным составом?

— Хочу вылечить вас, ваше сиятельство. Есть разница.

— А если это отрава?

Гелла вздохнула с преувеличенным терпением.

— Если бы я хотела вас отравить, ваше сиятельство, я выбрала бы что-то быстрое. Нервно-паралитическое. Или геморрагическое. Или просто подсыпала бы мышьяка в утренний кофе. А это, — она потрясла баночкой, — это просто арника. Ну, арника с добавками. Воняет, правда, жутко. Но помогает.

Корвин с сомнением взял баночку, понюхал и скривился.

— Действительно воняет.

— Потому что змеешей. Самая вонючая тварь в мире, но его масло — лучшее противовоспалительное средство.

— Откуда у тебя змеешей? — спросил Омэн. — Это же запрещённый ингредиент.

— А я нигде и не говорила, что добыла его легально, — Гелла улыбнулась самой невинной улыбкой. — Но вы же не станете меня выдавать? Это было бы неблагодарно с вашей стороны.

Омэн молчал несколько секунд. Потом медленно выдохнул.

— Давай сюда.

Гелла подошла к нему, присела на корточки и аккуратно сняла мокрый компресс. Лодыжка действительно выглядела внушительно — распухшая, синеватая, с тёмными прожилками под кожей.

— Ничего себе, — присвистнула она. — Вы, ваше сиятельство, оказывается, не только железный, но и хрупкий.

— Я не хрупкий.

— Ага. Скажите это своей лодыжке.

Она открыла баночку. Запах ударил такой, что даже Корвин отступил на шаг. Гелла же, привыкшая к разным алхимическим ароматам, даже не поморщилась.

— Сейчас будет холодно, — предупредила она.

— Я ведьмак, меня не…

Она намазала мазь.

Омэн не издал ни звука. Но его пальцы, вцепившиеся в край кушетки, побелели, а челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном.

— Терпите, терпите, — пропела Гелла, равномерно распределяя мазь по распухшей щиколотке. — Холод — это хорошо. Холод убирает отёк. Через пять минут отпустит.

— Я… в порядке, — выдавил Омэн сквозь зубы.

— Конечно, в порядке. Вы же у нас железный. Только лодыжка почему-то синяя.

Она закончила накладывать мазь, накрыла ногу чистой тряпицей и встала.

— Всё. Теперь сидеть и не двигать этой ногой как минимум до вечера. Завтра утром посмотрим.

— У меня заседание Совета через час, — сказал Омэн.

— Отмените.

— Я не отменяю заседания из-за какой-то… — он запнулся, подбирая слово.

— Из-за какой-то растянутой лодыжки? — подсказала Гелла. — А зря. Потому что если вы пойдёте на заседание, то к вечеру ваша лодыжка станет размером с мою голову. А моя голова, между прочим, большая.

— Заметно, — сухо сказал Омэн.

— Это был комплимент?

— Это была констатация факта.

Гелла хмыкнула и села обратно на свою кушетку.

— Знаете, ваше сиятельство, я в вас начинаю разочаровываться. Я думала, вы — легендарный ведьмак, который убивает некромантов пачками и пьёт кровь врагов из их же черепов. А вы… капризничаете как ребёнок, которому не хочется пить горькое лекарство.

Омэн посмотрел на неё исподлобья.

— Я не капризничаю.

— Капризничаете. Лекарь говорит — покой, вы говорите — заседание. Лекарь говорит — три дня, вы говорите — завтра. Лекарь предлагает компресс, вы бодаетесь как баран.

— Ты сравниваешь меня с бараном?

— С очень красивым бараном. С голубыми глазами.

— У меня янтарные глаза.

— Вот видите, даже глаза не бараньи, — Гелла развела руками. — А ведёте себя по-бараньи.

Корвин, который всё это время стоял в углу и с ужасом слушал, как студентка разговаривает с ректором, наконец не выдержал.

— Госпожа Гелла, — прошептал он. — Вы понимаете, что разговариваете с наследным принцем Дома Ночи?

— Понимаю, — кивнула Гелла. — И что?

— А то, что он может вас… ну… — Корвин провёл пальцем по горлу.

— Не может, — отмахнулась Гелла. — Во-первых, я его напарница. Во-вторых, у него лодыжка болит. В-третьих, без меня он никогда не узнает, как приготовить нейтрализатор для его любимой мантии. А она, кстати, вся в масле после сегодняшнего.

Омэн закрыл глаза.

— Я окружён идиотами, — сказал он тихо. — Один лекарь, который паникует из-за простого растяжения. Одна студентка, которая сравнивает меня с бараном. И мантия, которая теперь пахнет змеешеем.

— Ну, за мантию извините, — Гелла не выглядела виноватой. — Это была случайность.

— Твои случайности когда-нибудь меня убьют.

— Зато не со скуки умрёте. Разнообразие, ваше сиятельство. Это важно для психического здоровья.

Омэн открыл глаза и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Гелла выдержала его, не моргнув.

— Ты всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Невыносимая.

— Это зависит от обстоятельств. С теми, кто мне нравится, я бываю просто невыносима. С теми, кто не нравится — очень невыносима. Вы, ваше сиятельство, пока где-то посередине.

— Это должно меня радовать?

— Это должно вас настораживать, — улыбнулась Гелла. — Я ещё не решила, как к вам относиться.

Она встала.

— Ладно, я пойду. У меня лаборатория, реактивы, куча дел. А вы лежите, отдыхайте, набирайтесь сил. И не вздумайте вставать.

— Я не буду лежать, — сказал Омэн. — У меня есть дела.

— Ваши дела подождут. А если нет — пошлите кого-нибудь. Вы же ректор. У вас есть секретари, помощники, слуги, наконец.

— Я не привык перекладывать свои обязанности.

— Тогда привыкайте, — Гелла направилась к двери, но на пороге остановилась. — И ещё, ваше сиятельство.

— Что?

— Можете не благодарить. За мазь. Я всё равно вам её в счёт нейтрализатора поставлю. Пятьсот золотых, как договаривались.

Она вышла.

В коридоре она услышала, как Омэн тихо выругался. Лекарь Корвин что-то забормотал успокаивающее.

Гелла улыбнулась.

Пятьсот золотых, — подумала она. — Шучу, конечно. Но пусть подумает, что я серьёзно.

•••

Вечером того же дня Гелла сидела в лаборатории и перебирала ампулы. Фиолетовая по-прежнему вызывала беспокойство — она была нестабильной, переливалась серебристыми искрами даже в покое.

— Что же ты такое? — пробормотала Гелла, поднося ампулу к свету.

В дверь постучали.

— Открыто, — крикнула Гелла, не оборачиваясь.

Дверь скрипнула. Вошёл кто-то, чьи шаги были почти бесшумными.

— Я же сказала: если хотите в лабораторию — стучитесь, — не оборачиваясь, сказала Гелла. — А вы уже здесь. Нарушаете наши договорённости, ваше сиятельство.

— Я не ректор, — раздался голос.

Гелла обернулась.

На пороге стоял Кай — её единственный друг, долговязый теоретик с вечно взъерошенными волосами и круглыми очками. В руках он держал поднос с двумя кружками дымящегося чая.

— Кай? — Гелла удивилась. — Ты чего?

— Слышал, ты сегодня ректора уронила, — сказал Кай, ставя поднос на стол. — Все об этом говорят. Говорят, он упал так, что земля дрожала.

— Врут, — Гелла взяла кружку. — Земля не дрожала. А вот его гордость — да.

— Ты не боишься его? — Кай сел на табурет напротив. — Он же ведьмак. Высший. Опасный.

— Он человек, — пожала плечами Гелла. — Ну, почти. У него тоже есть слабые места. Например, лодыжки.

— Ты неисправима.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Кай отпил чая и посмотрел на доску с формулами.

— Ты продвинулась в седьмой версии?

— Немного. Нашла новый стабилизатор. Но нужен тест.

— На ком?

— На чём, — поправила Гелла. — Пока не знаю. Может, на крысах.

Она поставила кружку и подошла к доске.

— Кай, ты не боишься со мной общаться? Тебя тоже могут подозревать.

— В чём?

— В том, что ты помогаешь мне с запрещённой формулой.

Кай усмехнулся.

— Я теоретик. Меня даже обыскивать не будут — увидят мои записи и уснут от скуки. А ты — другое дело. Ты — практик. Ты опасна.

— Я — безобидный алхимик, — возразила Гелла.

— Ты — ходячая бомба, — поправил Кай. — И теперь ты ещё и напарница самого мрачного ведьмака в империи. Твоя жизнь становится интереснее с каждым днём.

— Это точно, — вздохнула Гелла. — Интереснее, чем я хотела.

Она посмотрела на фиолетовую ампулу, стоящую в штативе.

— Знаешь, Кай, я ведь могла бы просто учиться, сдать выпускные экзамены и уехать куда-нибудь в тихую деревню. Варить зелья для крестьян.

— И тебе бы это быстро надоело.

— Надоело бы, — согласилась Гелла. — Но хотя бы никто не пытался бы меня убить.

Кай промолчал.

Гелла взяла фиолетовую ампулу и покачала её в руке.

— А теперь у меня есть ректор, который меня защищает. Иронично, да? Человек, который угрожал меня отчислить, теперь мой щит.

— Ты ему веришь? — тихо спросил Кай.

Гелла задумалась.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Но пока что он единственный, кто не пытается меня обмануть. Это уже что-то.

Она поставила ампулу обратно.

— Ладно, давай лучше поработаем. У меня есть идея, как улучшить стабилизатор.

Они просидели в лаборатории до полуночи.

А в лазарете, в палате для высокопоставленных гостей, Омэн Дандарский лежал с вытянутой ногой и смотрел в потолок. Лодыжка больше не болела — мазь Геллы действовала как по волшебству. Но он не мог уснуть.

Перед глазами всё ещё стояла эта девчонка. Её нахальная улыбка. Её безразличие к его титулу. Её слова: «Если бы хотела отравить, выбрала бы что-то быстрое».

Она не боится, — подумал Омэн. — Совсем не боится. Даже когда должна.

Он закрыл глаза.

Впервые за много лет ему было не скучно.