Вся обстановка напоминала суд.　

За столом, накрытым зеленой скатертью, заседали трое, а перед ними, ссутулясь, стоял рослый парень в заношенном кургузом пиджачке, не зная, куда девать ему свои вдруг ставшие лишними руки. В спину парню с любопытством смотрели люди — публика. Был здесь и человек в милицейской форме.　

И все-таки это был не суд.　

Трое за столом составляли президиум рабочего собрания. Глебов в центре, и это означало, что он избран председателем, а по сторонам его: слева — горный мастер Евсеев, справа — худенькая девушка с длинными косами. Высокий парень был не кто иной, как Виктор Несветов, дело которого здесь разбиралось. Человек в милицейской форме держал себя не как в суде — он сидел в публике, без головного убора и без оружия. Это был участковый уполномоченный Корнеев. Что касается публики, то она выглядела особенно: одни молодые розовые лица. Впрочем, нет. В первом ряду кто-то седой как лунь, будто для сравнения. Он обернулся назад и с кем-то оживленно разговорился. Но председатель не дремлет: дзинь-дзинь. Седой человек прервал разговор и оказалось, что это парторг шахты Семен Львович Коротков.　

Орленко доложил кратко. Может быть потому, что разговор о Несветове уже состоялся на комитете комсомола.　

— Эти хулиганские выходки нарушили культурный отдых молодежи, — гневно закончил он свою речь.　

— О каком отдыхе ты говоришь? — послышалось из зала.　

— Кто и когда его устраивал?　

Глебов вздернул светлый чуб, недовольно предупредил:　

— Прошу, товарищи, соблюдать порядок: это же собрание, а не базар…　

Орленко без надобности взмахнул длинными руками и уставился на председателя, растерянно моргая ресницами: «Отвечать или не надо?».　

Кто-то настойчиво потребовал:　

— Пусть ответит на вопрос!　

Орленко опять взмахнул руками.　

— Странный вопрос, отдыхал кто как мог… — начал он.　

Опять кто-то перебил его:　

— Вот именно, кто как мог.　

— Я, может, оговорился, — продолжал Орленко. — Уточняю, как кому нравилось, кто играл в шашки, кто читал газеты…　

Присутствующие задвигались, заговорили наперебой:　

— Вот именно, саморазвлекались!　

— И так каждый день!　

— Жевали пережеванное, прошлогодние журналы.　

Глебов встал, терпеливо ожидая, когда утихнет шум.　

— Я не понимаю, почему такая неорганизованность? У нас обсуждается серьезный вопрос: хулиганский поступок Несветова, так сказать, вылазка вредного элемента, направленная на разложение коллектива, а мы шумим.　

— У меня, товарищ Глебов, вопросик, разрешите? — приподнялся Лена.　

— Ну давайте.　

— О каком элементе и из какой таблицы идет речь?　

— Ваши остроты в данном случае неуместны, — недружелюбно ответил Глебов. — Этот элемент из вашей комнаты, товарищ Сокол.　

— Односторонняя информация, — раздался резкий уверенный голос. Виталий Горобкин встал и, прижимая руки к груди, обтянутой военной гимнастеркой, сказал: — Я был в красном уголке, когда случилось это дело.　

— Товарищ председатель, дайте же слово Несветову, — громко крикнул кто-то, прервав Горобкина.　

Глебов недовольно глянул в сторону Горобкина:　

— Вы садитесь, товарищ Горобкин, — сказал он. — Пусть собрание послушает объяснение Несветова.　

Виктор с трудом поднял голову, какая-то тяжесть прижимала его к сиденью стула, и он не двигался.　

— Мы ждем вас, Несветов, — обратился к нему Глебов. — Встаньте и расскажите о том, как все получилось.　

Виктор качнулся вперед, словно пробуя свои силы, и медленно, еле заметно пошатываясь, поднялся, как поднимаются с тяжким грузом на плечах. Он несколько мгновений стоял, ничего не видя, кроме какого-то красного пятна позади президиума; оно, это пятно, то приближалось, и тогда он различал круг в центре диаграммы, то расплывалось, как клякса. Виктор вытянул руки по швам и коснулся спинки стула — опора нашлась, и он уцепился за нее. Он ни на кого не глядел, но почему-то видел, как Евсеев кивал головой. «Не ожидал, не ожидал, — будто слышал его голос. — Выходит, зря я тебя на наряде-то хвалил…»　

Виктор чувствовал, что все смотрят только на него, и лицо его пылало, как круг на диаграмме.　

— Мы ждем вас, Несветов, — услышал он голос Глебова.　

— Товарищи, — тихо произнес Виктор. — Товарищи! — сказал он громче. — Я виноват перед вами. Мне на шахте работу дали, устроили в лучшее общежитие, а я… — он замолчал, судорожно сжимая спинку стула.　

— Что же бы?　

— Я бессовестно поступил, — раздельно произнес Виктор и посмотрел на Евсеева, но тот опустил глаза. «И ему стыдно за меня».　

— Еще что вы сделали?　

— Толкнул в шею своего напарника, Сопронкина толкнул…　

— Ему по зубам надо было съездить, — прогудело из зала.　

— Я попрошу, — поднялся Глебов. — Это же собрание… Вопросы к Несветову будут?　

— Дозвольте мне, — попросил разрешения Евсеев, поднимая правую руку. — Скажи ты нам, Витька Несветов, по какому такому случаю ты напился?　

Виктор ждал этого вопроса и боялся его. Вчера его встретил Носик и попросил, чтобы он не говорил на собрании, с кем пил. Виктор обещал, что не скажет.　

— С получки, по обычаю…　

Евсеев, как в нарядной, царапнул себя пальцами за грудь, но натолкнулся на галстук и, отдернув руку, промолвил:　

— Нехороший это обычай, буржуазный.　

Вдруг в задних рядах приподнялся Сопронкин и ехидно бросил:　

— Пусть скажет, с кем он пил?　

Если бы об этом спросил Евсеев, Виктор, наверное, не сдержал бы свое слово. Но сделать это ради Сопронкина? Никогда.　

— Сам.　

— Брешет он, товарищи!　

— А ты знаешь — с кем?　

— Не меня ж спрашивают, — и Сопронкин скрылся за спинами.　

— Товарищи, — сказал Виктор и замолчал, пораженный отчетливым сознанием того, что он ничего не может утаить, что никакие обещания здесь не имеют силы. — Товарищи, — повторил он, вслушиваясь в это, как ему сейчас представлялось, необычное и　волнующее слово. — Я только что сказал неправду… Пили мы с Носиком…　

— Ого! — громко воскликнул председатель собрания и быстро принялся что-то записывать в свой блокнотик. В зале заговорили, зашумели, обмениваясь новостью: еще один попал с получки на крючок Носика.　

— Каким же образом вы с ним сошлись?　

Виктор быстро глянул на Евсеева, не зная, как понять его вопрос: не о судимостях ли он припомнил? Наверное, нет. Евсеев смотрел дружелюбно и чуть весело.　

— Мы встретились совсем случайно, — объяснил Виктор. — При входе в столовую.　

— Остальное понятно, — помог ему Глебов. — Ты вот расскажи, что думаешь дальше делать.　

Виктор нагнул голову и судорожно сжал спинку стула: вот оно, пришло время открыть свою душу… Жар бросился в лицо и смешал все мысли. Он стоял потупясь и не мог сказать ни одного слова. Зал, затаив дыхание, ждал: ни одна скамейка не скрипнула. И вдруг грудной девичий голос вторгся в тишину, хватил его за сердце:　

— Да что же это, Виктор?　

Он не уловил, что именно сказала Люся, но воспринял ее голос, как поддержку. Сердце радостно дрогнуло. Виктор, не стесняясь, поднес к глазам кулак и зло вытер слезы.　

— Плохого обо мне больше не услышите.　

— У вас все? — буднично спросил Глебов.　

— Да, — кивнул головой Виктор.　

— Садитесь, — разрешил Виктору Глебов и, обращаясь к собранию, предложил: — Кто желает выступить?　

Поднялось несколько рук. Первым получил слово Виталий Горобкин. Он бодрым шагом, словно выходил из строя, приблизился к трибуне, которая стояла тут же, рядом с президиумом, и, кашлянув, четко заговорил:　

— Я уже сказал, что был в красном уголке, когда это случилось. Теперь я хочу объяснить, как оно было. Там дело обстояло совсем не так, как здесь докладывал товарищ Орленко. Когда к зашел в уголок, Несветов пел, хорошо пел, и ребята слушали его с интересом. Я сбегал в свою комнату, взял гитару и стал ему аккомпанировать.　

— Неслыханно! — перебил его Глебов.　

— А почему вы возмущаетесь, товарищ Глебов? — обернулся к председателю Горобкин. — Я ничего в этом не вижу плохого. Петь в уголке никому не запрещено. А насчет того, что Несветов был пьян, как здесь говорят, то я даже не заметил этого. И ничего бы не случилось — повеселились бы и разошлись. Виктор хотел исполнить «Шахтерский вальс», его ребята попросили об этом. Но тут вмешался Сопронкин и говорит: «Давай «По тундре». Несветов был против. Но Сопронкин сказал, что Виктор трусит, и сам запел эту блатную песню. Тогда Виктор перебил его… Не успел он окончить, как пришли ребята и девушки. Ну, и потом с Люсей Лесковой у них разговор произошел, и Несветову стало стыдно за свой поступок. А тут Сопронкин снова зацепил его, сказав, что Виктор пьян, как свинья.　

— Он таким и был, — крикнул Сопронкин.　

— Если Несветов и допустил в уголке что-то свинское, то только по твоей вине, Петр Сопронкин, — парировал Горобкин, и по залу пробежал легкий смешок. — Ну, после этого, значит, Виктор и толкнул его в шею.　

— А надо было в зубы съездить.　

— Кто это там все насчет зубов? — спросил Глебов, всматриваясь в ту сторону, откуда послышался голос.　

— Я, — из средины зала поднялся Волохов. — Сопронкин поступил как подстрекатель. Но известно, что когда подстрекатель приведен в чувство вовремя, то и драки не будет. А я знаю, что остановить Сопронкина можно, если дать ему по зубам. Его уже так учили, — многозначительно поднял левую бровь Волохов, и кругом, как по команде, грохнул дружный смех. — Если уж мы судим нашим рабочим судом Неcветова, — продолжал он, когда в зале успокоились, — то и Сопронкина надо судить. Я вношу такое предложение.　

— Правильно, — раздалось со всех сторон.　

Глебов позвонил карандашом о графин и сказал:　

— Поступило, товарищи, предложение, чтобы вместе с Несветовым обсудить и поведение Сопронкина. Кто за? — спросил Глебов и, увидев лес рук, констатировал: — Единогласно… Товарищ Сопронкин, пройдите сюда, — и он указал на свободный стул подле Виктора.　

— Это кого же судить? — выкрикнул Сопронкин. — Меня, потерпевшего?.. Не выйдет! Я буду жаловаться! Я сам на Несветова в суд подам! У меня коленки сбитые…　

— Перестаньте кричать, Сопронкин, и идите сюда, — настаивал Глебов.　

— Захочу — совсем уйду, и ничего вы мне не сделаете, у вас нет права меня задерживать.　

— Ты можешь уйти, Сопронкин, и никто тебя не будет силой держать, — вмешался Евсеев. — Но мы все равно будем тебя судить.　

— Можете, если имеете право, а я пошел! — выкрикнул Сопронкин и торопливо выбежал за дверь.　

— В связи с тем, что Сопронкин, проявляя неуважение к собранию, ушел, есть предложение обсудить его заочно. Кто за?.. Единогласно.　

Собрание продолжалось. Теперь выступающие большей частью обрушивались на Сопронкина. Народ любит справедливость, а подстрекатели самые несправедливые люди. Ехидство и трусость — их отличительные черты. Они любят провоцировать других, чтобы, оказавшись в стороне, потирать потом руки от удовольствия. Так хотел сделать и Сопронкин, но его вовремя осадили… Это можно было назвать экскурсом ораторов в «теорию о подстрекательстве» (ибо во всяком суде не обходится без того, чтобы не коснулись теории).　

— Поздно мы разглядели Сопронкина, — говорила Маша Литовская. — Помню такой случай. Забурился электровоз. Все, кто были поблизости, бросились помогать, а Сопронкин, стоя в стороне, подтрунивал: «Вкалывай, ребята! Работа дураков любит». Прогнали мы его подальше, и на этом дело забылось. А нужно было взять этот случай и обсудить на собрании.　

Евсеев не изменил своего прежнего мнения о работе Виктора, но за пьянку с «получки» покритиковал.　

— Это ж было при капиталистах, когда шахтеру только и радости, что выпить, а нынче? Хочешь — учись, хочешь — женись, хочешь — играй в футбол… — он вздохнул, и большинство участников собрания поняли, отчего: Евсеев был ярым болельщиком, которому в молодости не довелось играть. — О Сопронкине могу сказать — лодырь. Да вы и сами его знаете. И как его выправить, ума не приложу. Может, в порядке дисциплинарного взыскания перевести его на некоторое время канавки чистить? Как вы думаете, ребята?　

— Правильно, перевести, — подтвердили голоса.　

Виктор ждал сурового наказания. Еще в начале прений кто-то предложил объявить ему выговор. Он не поверил этому. Но выходит и Евсеев был того же мнения. А что скажут остальные? Виктор готов был принять любое наказание, кроме увольнения. Здесь Люся, здесь товарищи, строгие, но правильные — это показывало собрание. Но почему молчит Люся? Ее мнение для него — все. И хотя он не думал, что она может выступить иначе, чем другие, ему было тревожно и боязно.　

— Слово предоставляется Лене Соколу.　

По залу пробежало оживление, и Виктор отвлекся от своих мыслей. Леню знали как оратора с перцем, поэтому одно его появление на трибуне уже расположило к нему слушателей, и оживление сразу же сменилось внимательной тишиной.　

— Позавчера мы собрались на заседание комитета комсомола, — серьезно начал он. — Собирались быстрее, чем наша пожарная команда… на базар. Думал, что такое стряслось. А оказывается — культмассовая работа. Зачем было так торопиться? А затем, что товарищ Глебов надеялся все исправить одним заседанием. «Неcветова выселим из образцового общежития и будет порядок», — решил он. Но, если разобраться, причина меньше всего в Несветове. С точки зрения диалектики то, что случилось в красном уголке — это следствие. А в чем же тогда причина? А? Совет красного уголка был? А сейчас? Распался. Воспитатель уволился, а нового никак не подберут. Члены совета рассеялись. Нет. Вру. Есть один — мой лучший друг Сергей Волохов. Кстати, он в уголок не ходит потому, что спать от скуки удобнее дома, в кровати.　

— Хватит тебе, — прогудел добродушно Волохов.　

— Нет, не хватит. Я только начал. Лекции у нас читают? Нет. Беседы проводят? Нет. Самодеятельность есть? Нет.　

— Все это есть во дворце.　

— Правильно, товарищ председатель. Но это не значит, что ничего этого не должно быть в красном уголке. Следовательно, культмассовая работа упущена у нас, о чем вначале здесь был не случайно шум. Вот об этом и надо поговорить, товарищ Глебов, а не о каком-то «элементе» из пятой комнаты. О нем мы сами позаботимся, правда, Сергей?　

Волохов скрипнул стулом, недовольно пошевелил толстыми бровями.　

— В порядке самокритики скажу, — продолжал раскрасневшийся Леня. — Очень мы осторожны и подозрительны к Виктору. А как ему переносить это? И если мы его оттолкнем, куда ему тогда деваться? Тогда он может пойти обратно, но уже к настоящим элементам, о которых упомянул здесь Глебов.　

— Вас регламент не касается? — напомнил Глебов.　

— А как же, касается. Но вы, товарищ Глебов, не беспокойтесь, вас больше не буду критиковать, перехожу к конкретным предложениям. Первое — избрать совет красного уголка; второе — развернуть работу в общежитии; третье — комсомольцам Соколу и Волохову взять шефство над Несветовым и привлечь его к самодеятельности, так сказать, упорядочить его песенный репертуар; пятое — не объявлять никакого взыскания Несветову, ограничившись обсуждением его на этом собрании.　

Глебов усиленно тер буграстый лоб: «Выходит, и меня обсуждают вместе с Несветовым».　

— Разрешите мне? — поднялась тоненькая девушка.　

— Да, — машинально сказал Глебов, продолжая думать о своем.　

— И у нас в общежитии такое же…　

«И эта тоже».　

Наконец, прения прекратились. Глебов, обращаясь к парторгу, спросил:　

— А вы будете, Семен Львович?　

— Здесь уже все сказали, и у меня нет намерения повторяться.　

— Тогда разрешите мне…　

Глебов признал упущения в работе красных уголков, согласился с критикой, призвал исправить ошибки, но о Несветове высказал свое, несколько отличное от других мнение.　

— Признаюсь, товарищи, что я добивался переселения Несветова из образцового общежития. Согласен — сейчас это не выход из положения, но в будущем: или Несветов сдержит свое слово и выправит поведение, или придется принять крайние меры. Но я почему-то уверен вместе со всеми, что он говорил искренне. Согласен — я был против этого собрания. Наверное, потому-то и избрали меня председателем, чтобы я лучше понял значение этого собрания, — не то пошутил, не то всерьез сказал он. — Но я, товарищи, понимаю силу нашего рабочего коллектива. Тут дело в другом: можем ли мы подменять органы власти и сами применять закон. Совершил хулиганство Несветов? Да, совершил. Как говорит в этом случае закон? Органы власти должны вмешаться и привлечь к ответственности преступника. А мы — выговор. Нет ли здесь противоречия?　

— Между народом и властью у нас нет противоречия, — вставая с места, сказал Коротков и обернулся к залу: — Сегодня здесь молодые рабочие предложили объявить Несветову выговор. Почему мы должны с ними не согласиться? Если бы Несветов заслуживал большего наказания, тут не постеснялись бы сказать: судите его. И тогда бы в это дело вмешался Корней Корнеевич. Так ведь?　

— Совершенно точно! — выпалил Корнеев.　

— То, что мы делаем сегодня, очень важно. И для нас и для Несветова. — Коротков с минуту помолчал, собираясь с мыслями. — Возможно, мы не все делаем правильно. Вот не смогли же повлиять на Сопронкина. Или мы что-то упустили, или действительно им должны заняться власти, как это предлагает наш комсомольский секретарь. А вообще, товарищи, уже приходит то время, когда на собрании и будут решаться все конфликты.　

Голосовали дружно, без споров. Виктору объявили выговор, а в отношении Сопронкина единогласно постановили: просить администрацию перевести его на низшую работу сроком на три месяца.　

* * *

«Если Сопронкин останется в смене, то как я буду с ним работать?» — беспокоился Виктор. Но Сопронкин три дня вообще не появлялся, и его заменял другой напарник. А потом на наряде был объявлен приказ о переводе его рабочим по очистке штрека сроком на три месяца. Виктор думал, что больше с ним не придется столкнуться. Однако он ошибся. Через некоторое время на вентиляционный пришел Сопронкин и, поздоровавшись с таким видом, будто между ними ничего не было, сказал:　

— Теперь я обвинитель, а ты — обвиняемый.　

— Как так? — удивился Виктор.　

— Подал заявление в народный суд о привлечении тебя к ответственности за побои, — Сопронкин осклабился, показывая редкие зубы, и примирительно сказал: — Давай потолкуем, — и сел на серую глыбу породы.　

Виктор примостился рядом, поставив свой аккумулятор у ног.　

— Мне, видишь ли, не хочется судиться с тобой, — начал Сопронкин, потирая грязной рукой свою проваленную переносицу (он всем говорил, что перебили ее в драке). — И поэтому я предлагаю помириться.　

— Если ты не хочешь судиться, забери назад заявление, и делу конец, — посоветовал Виктор.　

— Тут, видишь ли, принцип: я должен доказать, что надо мной учинили беззаконие.　

— Ну и доказывай, — Виктор двинул ногой свою лампу, и она стукнулась о лампу собеседника — весь свет упал на Сопронкина. — А ко мне ты зря пожаловал — я тебе не помощник, скорее наоборот — противник.　

— Тут есть одна загвоздка, — загадочно сказал Сопронкин. — Мы с тобой вроде бы корешков.　

Виктор резким движением руки сдвинул каску на затылок, чтобы получше рассмотреть нового «корешка», но его внимание привлекла тень Сопронкина, растянутая на сосновых стойках бокового крепления, и он брезгливо отодвинулся: тень напоминала огромного ребристого червяка.　

— Ты не подходящий мне кореш, — насмешливо бросил Виктор.　

— Это как сказать, — Сопронкин молодцевато выпрямился, хрустнув суставами, и его тень уползла куда-то назад. Потом он вдруг приблизился к Виктору и, понизив голос, произнес: — Быньдя советует помириться.　

— А-а-а… вот оно что, — протянул Виктор и сплюнул. — Ты и его знаешь?　

— Знаю. А что?　

— Ничего.　

— Только ради него готов помириться с тобой.　

— Как хочешь.　

— Как это: как хочешь? Тебя ведь касается. Суд не собрание, выговором не отделаешься…　

— Если дойдет до суда, там разберутся.　

— Не надейся! — крикнул Сопронкин. — Хочешь мириться — мирись, а не то будет поздно.　

— Ну чего ты кричишь: от тебя зависит мировая, а не от меня.　

— Нет, и от тебя. — Сопронкин осторожно положил свою ладонь на колено Виктора и мягко предложил свои условия: — Ты должен возместить мне ущерб.　

— Какой ущерб?　

— Допустим, моему здоровью.　

— Что же сталось с твоим здоровьем? — насмешливо спросил Виктор, высвобождая колено из-под ладони Сопронкина.　

— Нервы, видишь ли, попортили изрядно на этом собрании. И теперь вот канавки чищу, заработок стал меньше…　

— По-моему, Сопронкин, — прежним тоном продолжал Виктор, — твое здоровье, и в первую очередь голова, должны после собрания сделаться еще лучше. Надо же тебе когда-нибудь начать исправляться.　

— Я много не прошу, — гнул Сопронкин свое, не обращая внимания на насмешливый тон Виктора. — Пять сотен мне и на пропой по случаю мировой — сотню. Сходно?　

Виктор чуть нагнулся, взял лампу и поднес ее к лицу Сопронкина. Тот испуганно заморгал глазами.　

— Не бойся, — успокоил его Виктор. — Я проверяю — не рехнулся ли ты в самом деле от нервных потрясений. Выходит, нет, — и он поднялся. — У меня лишних денег не имеется, но если и были бы, все равно не дал бы ни копейки.　

— Ну, тогда получишь.　

— Меня уже достаточно наказали. Но если нужно еще, я готов. А тебе советую: в течение тридцати секунд освободить штрек, или я лишусь своей лампы, — и он замахнулся аккумулятором над головой Сопронкина.　

Тот пулей сорвался с места и, очутившись на приличном расстоянии, закричал, перекрывая грохот лавы:　

— Ты лампой не махай, понятно?.. Я к тебе по-дружески, а ты…　

— Давай, очищай штрек! Кому сказано!　

— В суде встретимся! — крикнул в последний раз Сопронкин и быстро побежал по шпалам.　

* * *

Но в суде они не встретились. Виктора даже не вызвали туда. Ему сообщил Леня, который всегда все узнавал раньше других, что народный судья отказал в возбуждении уголовного дела по мотивам того, что Несветов уже наказан общим собранием. «Вот она, сила рабочая, — гордился Виктор. — Постановили и все тут, и нет больше ходу Сопронкину».　

Сопронкину, действительно, не было ходу. Он подал заявление в трудовую комиссию о восстановлении его в прежней должности лесогона, — отказали; потом он жаловался в шахтный комитет и в народный суд — тоже отказали. «Чистить тебе канавки, Сопронкин», — не без удовольствия думал Виктор. Он хотя и не оправдывал себя за происшествие в красном уголке, но сознавал, что не будь Сопронкина там, ничего бы не случилось. Теперь его никому не спровоцировать. На собрании за прошлое не упрекали, a вот за настоящее спросили. И он добьется, чтобы оно было образцовым, чтобы все узнали, как держит свое слово Виктор Несветов.　

Угрюмый и нелюдимый, каким он был вначале, Виктор на глазах у всех преображался. Все чаще в пятой комнате задушевные беседы длились далеко за полночь. В эти вечера был решен вопрос об участии Виктора в шахтной художественной самодеятельности. Но его осуществление откладывалось до получения очередной зарплаты. В кассе взаимопомощи, членом которой Виктор состоял, обещали дать ссуду. Волохов подсчитал с точностью до одного рубля, сколько нужно будет денег, чтобы мало-мальски одеть Виктора. И тогда не стыдно будет появляться на людях.　

Виктор предложил ребятам поступить на курсы по изучению комбайна «Донбасс», которые открылись при учебном пункте. И вот уже две недели ребята ходят по вечерам на занятия.　

А тем временем и день долгожданной получки наступил. В выходной они с утра собирались в магазин. Леня суетился и шумел больше обычного. Ему казалось, что Волохов возится, как бегемот, а Виктор потерял всякое чувство ответственности, бреясь целых полчаса.　

— А ну-ка побыстрее пошевеливайтесь, — подгонял он ребят. — Не то придем к шапочному разбору.　

Магазин только что открылся, но в нем уже было людно и шумно. Сразу у входа человек десять любителей, упиваясь новой модной песенкой, облепили　радиолу. Но ребята прошли мимо соблазна. У прилавка, за которым, словно на смотру, висели один за другим костюмы разных цветов и фасонов, они остановились. И здесь толпился народ.　

Леня боком втиснулся между двумя женщинами.　

— И куды пацан лезет! — возмутилась одна из женщин.　

— Только не к вам в сумку, бабушка.　

Леня занял освободившееся место у прилавка.　

— Тася, Тася, на минуточку, — громко начал звать он продавщицу, небольшого роста девушку с беленьким миловидным личиком, и, когда та обернулась в его сторону, спросил: — Дорогие костюмы есть?　

— Нет. Есть за четыреста и за восемьсот.　

— Порядок. Берем за восемьсот, только темно-синий, — сразу согласился Леня.　

— Да погоди же ты, Леня, надо ж посмотреть, — остановил его Волохов и легонько оттер от прилавка.　

— А что там смотреть: главное цена и цвет, а это подходит, — не сдавался Леня.　

— Какой вам размер? — спросила Тася.　

— Вот на этого мальчика, — показал Леня на Виктора, который стоял сзади всех.　

Тася задержала взгляд на его лице и, откинув крышку прилавка, пригласила ребят в примерочную.　

— Но у меня денег на еду не останется, — возразил Виктор.　

— Ничего, ничего, пошли мерить, — успокоил его Волохов.　

Тася принесла за ширму два костюма: темно-синий и коричневый. Примеряли долго. Волохов мял в руках материал, смотрел на Виктора прищуренными глазами и крутил его во все стороны. Наконец выбрали. Виктор преобразился. Темно-синий шевиот выгодно облегал его подтянутую фигуру, делал внушительней размах плечей и придавал лицу какое-то новое выражение. Тут же купили сорочку и галстук, и когда его после ряда неудачных попыток завязали модным узким узлом, Леня восторженно воскликнул:　

— Теперь все девчата будут от тебя без ума.　

Виктор крутился перед зеркалом и довольно улыбался. Так он никогда не был одет, и теперь не совсем узнавал себя. Поминутно поправлял свою при ческу, которая, как ему казалось, была не в меру пышной, сбивая каштановые завитки на правую сторону лба.　

— Хлопцы, расцеловать вас, что ли?　

Тася, увидев преобразившегося Виктора и радость его товарищей, совсем расщедрилась.　

— Какого размера туфли носишь? — спросила она Виктора заговорщицки, и на ее круглых щеках проступил румянец.　

— Сорок первый.　

Тася куда-то убежала, а ей вслед неслись выкрики покупателей, что толпились по ту сторону прилавка:　

— Девушка, куда же вы?　

— Сколько можно возиться там?　

— Да что они, весь магазин хотят закупить?　

Через минуту Тася возвратилась.　

— Вот, последние. Выглядят на двести, а стоят девяносто. — И она выложила из картонной коробки коричневые туфли на толстой подошве.　

— Братцы, да где же я возьму грошей на все это? — забеспокоился Виктор.　

— Ничего, на доброе дело найдем, — сказал Волохов.　

Наконец покупки были сделаны, и ребята собрались уходить.　

Тася проводила их словами:　

— Заходите, хлопцы.　

— За покупками или вообще? — уточнил Леня.　

— А это уж ваше дело, — улыбнулась Тася, зардевшись.　

— Придем, Тася, и не раз, — пообещал Леня.　

Когда возвратились в общежитие, Волохов, хитро поведя взъерошенной бровью, запустил руку в карман своего пальто и извлек оттуда бутылку шампанского.　

— А теперь и бог велел обмыть, чтоб сносу не было покупкам, — торжественно провозгласил он и поставил бутылку на стол.　

— Вот это да, — просиял Леня.　

— Как же ты смог, денег-то не оставалось? — удивился Виктор.　

— Выкроил. — с достоинством объяснил Волохов　

— Одним словом: фокусник! — восторгался Леня. — Сало на стол!