С утра Юрий Глебов «оседлал» телефоны, которых в кабинете было два: шахтный и городской.　

— Корней Корнеевич? Привет. Глебов. О хулиганстве в образцовом общежитии знаешь? Примешь меры? Как это неизвестно? Уголовный элемент будет разлагать мне молодежь, а ты — «неизвестно». А как же быть? Выселить? Правильно! Я тоже так думаю. Будь здоров.　

Юрий взял другую трубку.　

— Дорогуша, мне Синяева. Петр Сергеевич? Привет. Глебов. У меня «ЧП». Вчера вечером в образцовом тот самый, ваш Несветов… Что случилось? Сплошной кошмар. Этот Несветов в красном уголке пел блатные песни и пытался избить одного юношу. Кого? Я не помню фамилии, да это и неважно… Узнал я от дежурной по общежитию. Но дело можно поправить. Убрать из общежития Несветова… Не сделаете? Где был комсомол? Такие воспитанию не поддаются… Значит, не согласны? Хорошо. Вам Семен Львович подскажет. Будьте уверены!..　

Юрий швырнул трубку на рычаг аппарата. Затем снова было взялся за нее, но передумал. «Семен Львович по телефону не любит, надо идти к нему. Пусть прочтет очередную нотацию, и поделом — так проглядеть с этим Несветовым! В райкоме узнают, могут шею намылить… Нужно срочно выдворить его из образцового, и будет порядок…»　

Глебов вскочил и, не одеваясь, выбежал в коридор, а оттуда — на улицу, в здание напротив, где помещалось партийное бюро. Коротков, парторг шахты, был у себя в кабинете, что-то сосредоточенно писал.　

— Доброе утро, Семен Львович. У меня «ЧП»…　

Коротков оторвался от бумаги, поднял брови.　

Глебов сел к столу.　

— Помните, Семен Львович, наш разговор в комитете комсомола о Несветове? Так вот, этот парень отличился самым неблаговидным образом.　

Глебов подробно рассказал о вчерашнем случае в красном уголке, не упоминая однако о поведении Сопронкина, о котором ничего не знал сам.　

— В общем, скандал, — заключил Глебов. — Я не вижу иного выхода из создавшегося положения, кроме выселения этого уголовника из общежития. Звонил Синяеву. Тот и слушать не хочет об этом, я прошу, Семен Львович, подсказать Синяеву, что это нужно в интересах дела.　

— Горячишься ты, Юрий, спешишь… Ты факты проверил, беседовал с ребятами? Нет. Так что же ты паникуешь?　

— Но это точно, Семен Львович, так было.　

— А если точно, то надо установить, почему это случилось, почему комсомольцы стали слушать похабные песни; почему они не выставили хулигана; наконец, почему Несветов поступил так. Видишь, сколько «почему». А ты сразу, не разобравшись, принял решение.　

Глебов заерзал на стуле: «Так и знал, что разразится нравоучением».　

А Коротков, будто угадав его мысли, не торопясь продолжал.　

— Я знаю, что у меня длинно получается, но ты потерпи, а я буду покороче. Случай очень серьезный, и заняться им надо безотлагательно. Вникни во все детали. А потом проведем там же в красном уголке собрание молодежи и обсудим поведение Несветова.　

— Незачем нам, Семен Львович, обсуждать его, — прихлопывая кончиками пальцев по столу, убеждал парторга Глебов. — Я считаю так: пусть наш участковый составит протокол о мелком хулиганстве и этот Несветов получит суток пятнадцать…　

— Корнеев уже составил протокол…　

— И чудесно!　

— Но я попросил его, — продолжал прерванную фразу Коротков, — материал на Несветова не передавать в суд — сами разберемся.　

— Сами? — Глебов убрал руку с края стола и вздернул свой светлый чуб. — Признаться, так вопроса я не ставил… Есть ведь Указ о мелком хулиганстве, и там, насколько я понимаю, нет исключений…　

— В жизни, однако, они бывают, — задумчиво сказал Коротков. — Говорят же, что нет правил без исключений.　

— Дело ваше, Семен Львович, — вяло согласился Глебов. — Но я со своей стороны считаю целесообразным обсудить на комитете комсомола вопрос о состоянии политмассовой работы в образцовом общежитии.　

— Не возражаю.　

— И если, Семен Львович, комитет решит просить администрацию о переселении…　

— Это ж — если решит. Да к тому же такой вопрос, возможно, и ставить не придется. И вот еще — на заседание нужно пригласить актив из образцового интерната, надо, чтобы присутствовали соседи Несветова по комнате.　

— Понятно. Ну, я пошел.　

— Да, да, иди, только не горячись, спокойнее, — отечески тепло улыбнулся Семен Львович.　

Глебов вскочил со стула и вылетел из кабинета. «Как пружина, — позавидовал парторг. — Не переборщил бы? Нет, не должно… А вот мне так вскочить нельзя». — Повел плечом, глубоко вздохнул и убедился: все та же давящая тяжесть держалась в левой стороне груди. «Скоро, видно, на пенсию», — нехотя, подумал, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.　

* * *

Глебов вызвал Орленко, члена комитета, ответственного за культмассовый сектор, маленького, бледного паренька с длинными руками, пальцы которых всегда были вымазаны разноцветной тушью — он работал в маркшейдерском отделе.　

— Сегодня в восемнадцать ноль-ноль внеочередное срочное заседание комсомольского комитета, — произнес Глебов торжественно.　

— По какому случаю? — спросил Орленко.　

— Сегодня тебе предстоит отчитаться о своей работе.　

— Мне? О чем речь? — развел руками Орленко.　

— Вот это здорово! О состоянии политмассовой работы в общежитии. Ты разве не слышал, что там стряслось?　

— Нет…　

— Тоже мне культсектор! Живешь там, а ничего не знаешь и не видишь вокруг.　

— Но что случилось? — забеспокоился Орленко.　

— Сейчас же отправляйся в общежитие и разберись, как там вчера в красном уголке лесогон Несветов блатные песни пел…　

— Но у меня срочное задание по работе, от главного маркшейдера.　

— Я договорюсь с маркшейдером, а ты отправляйся я общежитие, и чтоб отчет мне в восемнадцать ноль-ноль был готов!　

Орленко торопливо выскользнул из кабинета.　

Юрий поднял трубку:　

— Дорогуша, мне второй восток. Горобкина… Глебов спрашивает…　

В этот день телефоны в кабинете Глебова работали с полной нагрузкой.　

И только в райком он не позвонил. «Ликвидируем, разгромим несветовщину, а потом и сообщим…» Да и как он может быть неправ. Не он ли, не покладая рук, создавал образцовое общежитие: подбирал в него жильцов, доставлял мебель, совещался, спорил, доказывал, как все лучше расставить, где положить ковры, как повесить шторы… И добился неплохих результатов. В районной газете писали, в пример ставили, приезжали делегации, смотрели, опыт перенимали, и вдруг в святая святых — красном уголке — какой-то хулиган…　

Глебов считал себя опытным комсомольским работником, и не без оснований. В школе, с восьмого до десятого класса, он был комсоргом группы, в техникуме — комсоргом горного факультета. Защитив диплом, взял направление на шахту «Холодная балка» помощником начальника участка, но через три месяца его избрали секретарем комсомольской организации. И опять почувствовал себя в своей стихии. С одной стороны — горняки, среди которых вырос, с другой стороны — молодежь. Работу свою он любил, отдавался ей сполна, решал любые вопросы сразу и был уверен, что ошибок не допускает. Но ошибки случались, ему не раз указывали на них, он соглашался, но в душе долго оставался при своем мнении…　

* * *

Над поселком раздался голос шахтного гудка. Он был чист и свеж, как и все утреннее, стучась в квартиры на правах старого знакомого. В образцовом　общежитии сразу же наступило пробуждение: захлопали двери, затопали десятки ног по коридору, забубнили голоса. Но в пятой комнате, против обыкновения, царила тишина. Леня приоткрыл глаза и увидел, что Виктор и Волохов тоже не шевелятся.　

— Да-а, — сказал он в нос и сел на кровати. — Жили-были Фекла и Таврило, — начал он притчу. — Когда Таврило приносил солидную получку, Фекла будила его ласково-ласково: «Гудит гудочек, вставай, дружочек». Но когда получки не было, Фекла орала по утрам: «Гудит гудило, вставай, Таврило!».　

— Не смешно, — бросил Виктор, рывком повернувшись под одеялом.　

— Это закономерно, — сказал Леня. — А знаешь, Виктор, почему? — он выдержал паузу. — Этот анекдот для женатых людей.　

Виктор не ответил и быстро поднялся с кровати.　

— Один уже разбужен, а теперь надо к Сережке подобрать ключи.　

— Замолчи ты, — буркнул из-под одеяла Волохов.　

Леня бодро прыгнул на холодный пол.　

Волохов встал, когда ребята заканчивали сборы.　

— Пошли, — предложил Леня, одетый в синий ватник чуть не по колени.　

Виктор пошел вслед за ним.　

На улице было на редкость тихо и морозно. Высоко над землей вздрагивали и искрились бледные звезды, словно лампочки на дальних копрах. Под подошвами резиновых сапог хрустел тонкий ледок.　

— Благодать, — нарушил тишину Леня, желая вызвать спутника на разговор, но Виктор шагал молча. — Настроение плохое?　

— С чего бы ему быть хорошим? — наконец отозвался Виктор.　

— Хотя бы по поводу такой распрекрасной погоды.　

— Вчера на комитете вокруг меня погодку создали, что надо…　

— О тебе шла речь. Но откуда ты знаешь?　

— Вижу по настроению в нашей комнате сегодня утром.　

— Наше настроение изменится и твое положение — тоже.　

— Я в этом не сомневаюсь. Не зря сказано, что не в свои сани не садись. Бывший преступник в лучшем общежитии поселился — это все равно, что бревно в глазу. Выходит, Синяев зря старался. Видно, уехать надо.　

— Э нет, нет, никуда ты не поедешь…　

— Думаешь, арестуют?　

— Что еще за выдумки? — воскликнул Леня и от удивления остановился.　

— Хороший ты парень, Ленька, но не все тебе известно, — растроганно сказал Виктор и притянул его к себе. — Вчера в столовой Сопронкин болтал, будто его допрашивал участковый уполномоченный Корнеев и что некоторым теперь крышка: их выгонят из общежития и отправят туда, откуда они явились.　

— Гнида этот Сопронкин, плюнь и не думай о нем.　

— Дело не в Сопронкине, а в том, что я отвратительно поступил. Ведь не хотел же я этого! — с чувством произнес Виктор. — Не хотел, а сделал. Кто теперь мне поверит, что я исправился.　

Леня глянул в его лицо и не нашелся, что ответить.　

Виктор торопливо зашагал вперед.　

«Доверяли мы тебе, Виктор Несветов, а ты к водке потянулся, блатные песни орешь, не нужен ты нам, уходи куда хочешь». А куда он пойдет? Вот только что сказал Лене, что уехать собирается, а у самого все оборвалось внутри от такой мысли. Напакостил и бежать?　

Его мучило ожидание суда. Еще нигде не было никаких объявлений на этот счет, но слух уже прошел: собираются судить Несветова на собрании товарищеским судом. Он ни у кого не спрашивал, не старался выяснить правду, даже у Лени, слабо цепляясь за твердое правило о том, что слухам верить нельзя. Чем этот позор при народе, уж лучше дали бы ему 15 суток. — не попросить ли об этом Корнеева?　

— Ну и шагаешь же ты, Виктор, не угонюсь, — Леня догнал товарища, поймал его за рукав. — Брось　расстраиваться, все будет хорошо. На комитете решили не выселять, большинство было за тебя.　

— Не может быть! И Люся за меня?　

— Люся? Не совсем за… Но и не против.　

— Понятно, — прошептал Виктор и еще больше помрачнел.　

— Что же мы остановились, пошли, — сказал Леня. — Так и на наряд можно опоздать.　

Замолчали, поднимаясь по ступенькам в столовую. Уже сидя за столом, Виктор спросил:　

— А Сергей почему опаздывает?　

— Он не придет, — улыбнулся Леня. — Получил от родителей посылку — целый ящик сала, так что завтрак у него будет покрепче нашего.