Денежная проблема временно была разрешена. Леня дал взаймы Виктору сто рублей. Этих денег хватило ненадолго. Потом он обратился в контору за авансом. Носик, против ожидания, отнесся к Виктору приветливо и радушно, словно к своему давнему приятелю. Он даже не проверил по табелям, сколько раз Виктор выходил на работу, и вручил ему расчетный ордер на триста рублей. Леня, который пошел с Виктором, чтобы при случае замолвить за него слово, был удивлен таким вниманием Носика к новичку.　

Настроение Виктора поднималось. Работа на первых порах вполне устраивала его. Особенно полюбился ему шумливый наряд. Здесь у него появились знакомые, которые охотно делились шахтными новостями, отпускали острые меткие шутки, и никто не попрекал прошлым. Интересы этих людей были понятны и близки. Тем более, что теперь Виктора даже ставили в пример.　

Как-то Евсеев, проводя наряд, гудел своим сиплым басом:　

— Только лесогоны лаву крепежом снабдили, Сопронкина и след простыл, забьется в забут и спит. Нет того, чтобы другим делом заняться, как Витька Несветов. Этот парень всегда на месте и подсобит, когда надо, не откажет…　

— Кажись, я нанялся лесогоном, а не подсобным рабочим, — выкрикнул Сопронкин из темного угла нарядной, где он всегда сидел, поджав под себя ноги, и прошипел в сторону Виктора: — Выслуживаешься?　

— Так-то оно так, подсобным не нанимался, — спокойно согласился Евсеев и укоризненно добавил: — Но совесть-то рабочую надо иметь, товарищ Сопронкин. Да и случай какой — привалит породой сонную тетерю, а ответ кому держать?　

Кругом засмеялись. Сопронкин забился глубже в угол и недовольно проворчал:　

— Ладно уж… Учту. Нельзя ли сменить пластинку.　

— Ты привычки свои смени, вот пластинку и не буду заводить. Так-то…　

А в душе Виктора все ликовало: получить похвалу у такого человека, как Евсеев, редко кому удавалось.　

После этого разговора на четвертый день в ночную смену произошла авария; перевалило породой коренной штрек на полпути от уклона к лаве. Все работы на участке были прекращены, и людей срочно перевели разбирать завал. Многопудовые тусклые сланцевые глыбы надавили сверху, сломили и искрошили, словно сухие соломинки, сосновые пары и отрезали путь к углю. Проходчики, навалоотбойщики, подкатчики, лесогоны — люди всех профессий с двух противоположных сторон — со стороны лавы и со стороны уклона — пробивали проход, раскидывая тяжелые породные куски лопатами, а то и попросту — руками. Виктор подметил, как один худой, но рослый парень ловко орудует лопатой, и позавидовал его умению. Когда он стал железным ломом расшатывать в хаосе завала глыбу породы, выдававшуюся вперед сизым углом, они навалились вдвоем, выворотили глыбу на штрек, молча взялись за скользкие холодные края и, напрягаясь до предела, оттащили ее в сторону.　

— А ты силен, — сказал парень, сверкнув белыми полосками зубов. — Я тебя давно приметил у нас на участке. Будем знакомы, именуюсь — Виталий Горобкин.　

Виктор назвал себя и, радуясь новому знакомству, сообщил:　

— Я тебя тоже видел на наряде.　

— Как, трудно в шахте?　

— Трудно, конечно, — сознался Виктор. — Вот у тебя будто легче дело идет…　

— У меня — да. Я проходчик. Перебросал лопатой породы немало.　

До конца работы они долбили завал вместе. Горобкин временами подсказывал:　

— Не надо, силой не вызволишь, а лучше вот так: снизу выбьем кусок, а сверху сама зашумит…　

Более суток, не выходя из шахты, горняки боролись с завалом. Виктор в этой работе чувствовал себя равным со всеми. Именно сейчас ему захотелось встретить Люсю. Может быть, он ничего и не сумел бы ей сказать, но видеть ее — это уже счастье. И неужели она по его радостным, усталым глазам не поняла бы, что он просит у нее прощения за грубость? Люся! Как хорошо и радостно думать о ней в этот счастливый день, как сладко болит сердце!　

То, что у нее есть жених, то, что она — невеста, всему этому сегодня не хотелось верить; казалось: не могло этого быть. Кто он, этот счастливчик? О нем можно было спросить у ребят, но Виктор не решался, боясь подтверждения Люсиных слов.　

* * *

В получку Виктору выплатили шестьсот рублей. Он ожидал меньшего и поэтому был доволен: на первый случай можно будет купить простой выходной костюм.　

Он шагал не спеша, вразвалку. Сзади кто-то шумно дышал. Виктор оглянулся. Тяжело отдуваясь, его догонял Носик.　

— Привет, — дотронулся Носик рукой до козырька фуражки.　

— Здравствуйте, — сдержанно ответил Виктор.　

— Куда топаешь, Несветов?　

— В столовую.　

— Тогда нам по пути. Что, гроши отхватил?　

— Не гроши, а рубли, сотни рублей.　

— Хотя и сотни, а гроши, поесть да наготу прикрыть — и то мало, — объяснил Носик, но видя, что Виктор недоволен, поправился: — Ну, да тебе, холостяку, достаточно.　

До столовой шли молча.　

— Пошли со мной, там удобнее, — Носик кивнул в сторону черного хода столовой.　

Они прошли мимо кухни по узкому коридорчику в маленькую комнатку, где стояли два круглых столика и широкий, отделанный под дуб буфет.　

— Здесь работники столовой закусывают, — объяснил Носик и громко позвал: — Клавочка!.. Не стесняйся, Несветов, садись.　

Тотчас вошла официантка, приветливо поздоровалась.　

— Нам нужно основательно подкрепиться. Организуй два коньяка, водичку и все остальное, — многозначительно подмигнул он и, когда Клавочка ушла, продолжал: — Так, вот, Несветов, ты меня можешь не стесняться. Я тоже там бывал.　

— Где это? — не понял Виктор.　

— Ах ты, дитя! В доме отдыха…　

— А-а…　

— То-то, милок, пять лет на Севере отдежурил.　

— А за что? — поинтересовался Виктор.　

— Ничего страшного — растрата. За что еще может провиниться наш брат-бухгалтер.　

Вошла Клавочка и поставила на стол графин с жидкостью, отсвечивающей янтарем, две бутылки минеральной воды и два мясных салата, напоминающих миниатюрные клумбочки цветов. Рюмки и бокалы были на столе.　

— Пропустим по единой. Грешен: люблю коньячок, — аппетитно чмокая, Носик наполнил рюмки.　

— Мне не хотелось бы пить, — сказал Виктор.　

— Это через почему? — спросил Носик, слащаво улыбаясь. — Как можно отказаться, ведь это напиток богов. Ну, живо…　

Виктор нехотя взял рюмку. Они чокнулись и выпили. Носик удовлетворенно засопел и поддел вилкой салат.　

На улице зажглись огни, а они все сидели. Носик много говорил, все время подливал себе и Виктору. Наконец, он спросил:　

— Матвеева знаешь?　

— Быньдю? А как же… Он меня от голодной смерти спас. Поверишь, Макар… Макар…　

— Терентьевич, — подсказал свое отчество Носик. — Он наш человек.　

— Свой в доску!　

— Ты потише, — метнув глазами в сторону, предупредил Носик, — нам, кажется, уже пора. Клавочка! Счет!　

— Плачу я. Грошами плачу, — пьяно подмигнул Виктор собутыльнику и вытащил из кармана толстую пачку денег.　

— Спрячь, жалеть потом будешь, — подзадорил его Носик.　

— Ну нет, знай наших, плачу я! Точка! Клавочка! — крикнул Виктор.　

Вошла официантка.　

— На сколько ты нас обсчитала? — пошутил Носик.　

— Девяносто три рубля.　

— Получите, — Виктор бросил на стол сотню. — Сдачи не надо, — и подмигнул официантке.　

Они вышли на улицу. Носик отвел Виктора подальше от столовой куда-то в темный угол и, пожимая своей потной рукой руку Виктора, спросил:　

— Значит, союз бывших э… узников?　

— На всю жизнь, Макар… Макар… — Виктор покачнулся вперед, норовя обнять Носика.　

Тот отступил, уклоняясь от объятий, подсказал:　

— Я — Терентьевич… Ну так, милок, топай домой. Уже время, и чтоб без шума…　

— Факт, Терентьевич, за меня будь спокоен!　

Носик отпустил руку Виктора, увидев, что кто-то идет в их сторону, и поспешно, переваливаясь тучным телом, скрылся в переулке, а Виктор, с трудом держась на ногах, поплелся в общежитие.　

В комнате никого не было. Он сбросил с себя ватник, грохнулся на диван. В голове шумело, хотелось куда-то идти, что-то делать. Виктор поднялся, вышел в коридор, сбежал по лестнице и отворил дверь в красный уголок. Там было человек десять ребят, каждый развлекался по-разному: одни играли в шашки,　другие уткнулись в газеты. У знакомого врубмашиниста Виктор спросил:　

— Куда девался народ из нашей комнаты?　

— Не знаю, может ушли на концерт, сегодня во дворце выступают артисты.　

— А вам здесь не скучно? Хотите, я вас развеселю, спою вам что-нибудь. Ну, чего уставились? У меня когда-то получалось неплохо.　

— Давай, Виктор, крой! — обрадовался знакомый врубмашинист. — Песня — хорошая штука. Если можешь, «Степь да степь кругом», страсть как люблю.　

— Понятно, это можно, — сказал Виктор и занял место в конце длинного стола, покрытого бархатной скатертью, на которой были разложены в беспорядке газеты и журналы. Откашлялся, обвел глазами ребят и запел проникновенно, задушевно и легко.　

Кто-то попытался вторить Виктору, но на него зашикали. Песня привлекала все новых и новых слушателей. Виталий Горобкин, руководитель оркестра народных инструментов, заглянув в красный уголок и увидев, что Несветов, с которым он разбирал завал в штреке, поет, побежал в комнату, возвратился с гитарой и ловко стал аккомпанировать ему Когда Виктор кончил петь, кто-то из ребят попросил:　

— Нельзя ли «Шахтерский вальс»?　

— А чего же, можно, — согласился Виктор и обратился к Виталию: — Поддержишь?　

Тот кивнул головой.　

— Какой такой вальс, давай «По тундре»! — раздался требовательный голос.　

— Это кому же захотелось? — спросил Виктор и грузно навалился всем телом на стол, злобно всматриваясь в лица.　

— Положим, мне, — вызывающе бросил Сопронкин и добавил: — A-а, струсил!　

— Это кто, я?　

— Известное дело — ты.　

— Начинай! — властно потребовал Виктор.　

— Чего орешь? За мной дело не станет, — Сопронкин заглотнул воздух и фальшиво вывел:　

Виктор шагнул к поющему, встряхнул его с силой за плечо:　

— Парень, закрой скворешню и послушай, как надо.　

Вокруг засмеялись. Виктор запел. Легко и плавно разлетелись слова блатной песни. Кто-то возмутился:　

— Безобразие, это же блатная песня…　

Сопронкин и еще несколько человек начали подтягивать Виктору невпопад.　

— Довольно! — крикнул Виталий Горобкин. — Прекратите!　

Но Виктор продолжал с каким-то злобным остервенением. И не окончил, осекся. В дверях стояла Люся, а сзади нее Маша Литовская, Волохов, Леня.　

Виктор так и застыл, полуоткрыв рот.　

Люся подошла к нему:　

— Неужели не стыдно петь эту гадость?　

Виктор поднял голову, и сердце его внезапно заколотилось: он увидел бесконечную голубизну ее глаз, таких близких и дорогих и вместе с тем далеких и недоступных. Да, да, недоступных! Если бы не было всего того, что с ним произошло, эти глаза смотрели бы иначе, они осветили бы всю его жизнь. А теперь…　

Люся, казалось, поняла все, о чем так мучительно сейчас думал Виктор, но пересилить своей неприязни к нему не могла. «Вот он какой? А я-то думала, что переменился…».　

— Вот и все! — только и вымолвил Виктор и расслабленно опустился на стул.　

— Что вы на него уставились: он же пьяный, как свинья, — нарушил тишину Сопронкин.　

Виктор выпрямился и, сжав кулаки, медленно двинулся на Сопронкина.　

— Гад! — бросил Виктор, поймал его за ворот пиджака и вытолкнул за дверь.　

В коридоре Сопронкин грохнулся коленями о пол и истошно завопил:　

— Я буду жаловаться, будьте свидетелями.　

А Виктор сунул кулаки в карманы и, твердо ступая, направился к выходу.　

Никто не последовал за ним. Люся проводила его окаменевшим взглядом, крепко прижимая сцепленные руки к груди, словно расставаясь с ним навсегда.　

В комнате Виктор сразу остыл и обмяк и, не зная, что делать дальше, быстро разделся и повалился на кровать, чтобы избежать объяснений с Леней и Волоховым. Минут через десять пришли ребята и молча улеглись спать. Но сон долго не приходил. Под Волоховым поскрипывала сетка, а Леня все перекатывался с боку на бок. Зарывшись лицом в наволочку, пахнущую мылом, Виктор замер. Но мысли его лихорадочно роились. Вся жизнь представлялась сотканной из невезенья и неудач. Он смутно представлял отца. Запомнились лишь его белозубая улыбка на черном от угольной пыли лице и лампа на груди, до которой невозможно было достать. Виктору не исполнилось еще и пяти лет, как грянула война. Они эвакуировались в маленький, но шумный городок на Волге. Мать получала пенсию за погибшего отца, работала в школе уборщицей и растила сына. «Мама, мама, — шептал Виктор в подушку, — чем я отплатил за труды твои!». Если бы она была жива, если бы… Он отдал бы ей все свои силы!.. Соседи рассказывали Виктору о безутешном горе ее.　

И вот он снова в Донбассе, чтобы идти дорогой отца. Первая попытка кончилась плачевно. Вместо горного техника он стал преступником. Не надо, не надо об этом…　

И долго лежал без мыслей, с тяжелым звоном в голове. Потом встал и, тихо ступая по подстилке босыми ногами, подошел к столу, налил из графина стакан воды и торопливо выпил.