Когда парторг Семен Львович Коротков зашел в комнату комитета комсомола, он сразу почувствовал неладное. Юрий Глебов, секретарь комсомольской организации, всегда веселый и подвижной, сидел нахмурившись, а Люся Леснова, отвернувшись, смотрела через широкое окно куда-то вдаль, поверх дымящегося терриконика.　

— А у вас невесело, — сказал Семен Львович, присаживаясь к письменному столу.　

Люся подняла свои длинные, плавно изогнутые ресницы, и глаза ее стали похожими на два василька.　

— Я, Семен Львович, рассказала Юрию об одной встрече в шахте, а он говорит: ничего особенного…　

— Конечно, ничего особенного, — бросил Глебов. — Люся слишком много придает значения этой встрече. А на самом деле все выглядит проще простого. Один ее знакомый по техникуму, студент, связался с ворами, его посадили, он отбыл срок, как у них говорится, и прибыл к нам. Люся встретила его в шахте. Он ей нахамил. Что ж тут особенного? Урка!　

— Нет, Юрий, ты неправ! — горячо возразила Люся. — Нельзя подходить с такой меркой к человеку, которого ты не знаешь… Тем более, что я тоже была неправа и, кажется, первой нагрубила ему.　

Голос ее оборвался　

— Да не тот ли это парень, которого я отбил у Корнеева и направил к Синяеву? — спросил Семен Львович.　

— Да, — сказала Люся. — Фамилия его Несветов.

— А как же он попал в тюрьму? — спросил Коротков. — Ты, Люся, что-нибудь об этом знаешь?　

— Как не знать, Семен Львович!.. С ребятами из техникума он не дружил, а сошелся с Игорем Кучинским, который жил у своего дяди, может, помните, был такой заместитель управляющего трестом по общим вопросам, тоже Кучинский?.. Игорь был художественным руководителем в клубе на шахте два-бис. Он играл на баяне, немного пел и всем говорил, что окончил консерваторию, а на суде выяснилось, что он уже раньше судился за кражу и никаких консерваторий не кончал. Вечерами он и Несветов частенько бывали в ресторане.　

И Люся рассказала, как Виктор попал в тюрьму.　

— Встреча у вас была необычная. Это так, — задумчиво сказал парторг. — А насчет «урки» я с тобой, Юрий, не могу согласиться. Он, возможно, был этим «уркой», но сейчас он потянулся к труду, и наш долг — помочь ему найти свое место в жизни, не допустить, чтобы он снова пошел по прежнему пути. А это может случиться, если мы все отвернемся от него, будем относиться к нему с подозрением и не примем в свой коллектив. Нет, я не согласен, нельзя считать его «уркой», как думаешь ты, Юрий?　

— Это дело ваше, Семен Львович, соглашаться или не соглашаться со мной, но я-то знаю их, «уркачей». Только и слышишь: освободился, опять попал. Такие люди на шахте разлагают коллектив.　

— Ты, Юрий, перегибаешь, а если и случится так, то грош цена нам и нашей работе с молодежью　

— Знаете что? Оставим этот разговор Это, по сути дела, мой личный вопрос, а получается… — начала было Люся.　

— Ничего не получается, — перебил Семен Львович. — Никто не знает, где кончается личное и начинается общественное.　

— Я согласен, мы должны вмешиваться в личную жизнь, но зачем возиться с преступниками, пусть ими милиция занимается, — заговорил Глебов.　

— Но ведь преступники не рождаются? — сказала Люся. — Почему же ты, Юрий, выделяешь их в особую категорию?　

— Не люблю, когда под обыденные случаи начинают подводить философию, оправдывают не поддающееся оправданию. Взять хотя бы Неcветова: учили его, человеком сделать хотели, а он что? Грабить начал. По-вашему получается: проглядели, недоработали, упустили и тому подобное. Что, к нему няньку надо было прикрепить, что ли? — сердито заключил Глебов, и румянец побежал у него ото лба к щекам.　

— Нет, Юрий, дело обстоит далеко не так, как ты думаешь, — сказал Семен Львович. — Бывает, что люди совершают тяжкие ошибки и даже преступления, но потом исправляются. Говорят же, что на ошибках мы учимся. Мы стыдимся иногда поправить человека, а он медленно катится в пропасть, в болото. И когда человек погрузился в омут грязных дел, мы с ужасом узнаем об этом и отворачиваемся от него. Но если человек осознал тяжесть своих проступков, перевоспитался и желает честно трудиться, неужели мы ему должны отказать в этом? Виктор Несветов сам пришел к нам. Первые его трудовые шаги — это испытание для него, большое и ответственное. И если он его не выдержит, в этом будет и наша вина.　

— Правильно, Семен Львович, в свое время я проглядела Несветова и, может быть, потому, что уж слишком была неравнодушна к нему.　

— Ладно, — неопределенно сказал Глебов. — Поживем — увидим…　

* * *

Люся лежала на диване в своей комнате, заломив руки за голову, и думала, думала все о том же — как ей быть с Виктором?　

Слабый свет, проникая с улицы через окно, вырисовывал на полу растянутые гардинные узоры, отпечатывал косые оконные переплеты. За стеной беспокойно царапалась ветвями оголенная акация, будто хотела узнать бесконечные девичьи думы.　

Сегодняшний день взбудоражил прошедшее, но не забытое, принес новые сложные мысли. Настоящее сплеталось с прошлым, когда все началось…

А началось оно неожиданно. Виктора она увидела на репетиции и отличила его среди других ребят. Сейчас трудно сказать, что в нем привлекло больше всего. Об этом она не знала и тогда. Но его лучистые глаза, задумчивый взгляд, волнистая прическа, высокий рост — все ей нравилось. Наверное, и то, что он поет, имело значение. Люся была музыкальна, и его мягкий баритон взволновал ее. Она чувствовала, что влюблена. Случайные встречи были, как праздники, которых долго, с нетерпением ждешь, а приходят они — и все остается по-прежнему.　

Бывая одна, Люся плакала. Слезы приносили чуточку надежды.　

Сказать о своей любви? Никогда! Лучше умереть. Она даже представляла свои похороны. Цветы, печальная музыка и ее мраморное, окаменевшее лицо. Но когда затем Виктор попросил разрешения проводить ее, она наотрез отказала. На второй день он пришел в общежитие с пятью билетами в кино — на всех девушек из их комнаты.　

Виктор менялся у нее на глазах. Он частенько где-то пропадал по вечерам, являлся на репетиции под хмельком. А она будто не замечала. Виктор попал в число отстающих и под предлогом, что ему надо заниматься, бросил самодеятельность.　

И вот…　

Он за барьером. Остриженная голова, упрямый взгляд и какая-то озлобленная решимость в голосе: «Я виноват, я это сделал».　

— Может быть и думать о нем не надо. Неизвестно, кто и что он сейчас. Сегодня нагрубил мне, а завтра? Что это я? — шептала Люся. — Разве можно так о человеке думать?.. Ну, допустим, он — прежний. А куда же деть прошлое? Его ведь не спрячешь. Оно, как несмываемое пятно, на всю жизнь останется…　

Бросить бы думать о нем. Но нет, сердце не переставало ныть, а мысли текли горькие, как воздух через степную полынь. И что будет? Олег узнает… Да, да, Олег.　

За целый день только теперь вспомнила о нем. А ведь он жених. Правда, она никогда не верила в это. Но дома родители только и ждут, когда Олег окончит институт. А она все не решалась, оттягивая свой ответ, будто ждала чего-то…　

Может быть Виктора? Нет, его она не ждала. Ей казалось, что он навсегда ушел в другой мир, откуда возврата не бывает. Но совсем забыть не могла. Не раз ловила себя на том, что сравнивает с ним Олега.　

Нога занемела, Люся поднялась, растерла упругую икру и опять заломила руки за голову, невидяще уставилась в полумрак. «Что-то теперь будет?».　

Акация все билась на ветру, монотонно царапаясь ветвями. Она потеряла надежду узнать думы девичьи, но не сдавалась. А разве Люся Леснова сдалась и не будет бороться за свое счастье? Но ей трудно и страшно. Она одна на зыбкой эстакаде. Земля где-то далеко внизу, в густом тумане. «И зачем так высоко построили эстакаду? — сердится Люся. — Надо будет поставить вопрос на комитете». Она хочет спуститься ниже, к земле, но шаткие мостки поднимаются сверх. Люся бежит в обратном направлении, к шахтному стволу. Но что-то огромное, черное преграждает ей путь. Мимо нее проносятся вагонетки, груженные углем. Таких она еще не видела. Одной вагонеткой можно выдать всю добычу из шахты. А они все катятся и катятся… Вдруг Люся замечает, что на рельсах сидит Олег и плачет. «Уйди! — кричит она ему. — Уйди!». Но он не слышит. Колеса гудят по рельсам, они вот-вот подомнут Олега. Люся хочет бежать к нему — и не может. Она только беспомощно смотрит вверх на надвигающийся чугунный борт вагонетки и видит, что оттуда выглядывает Виктор и весело хохочет.　

— Что же ты! — кричит она. — Человек погибает! Олег!　

— А мне какое дело! — хохочет Виктор и уже едетпрямо на нее.　

Она бросается навстречу чугунной стене и бьет в нее своими маленькими кулачками. Грохот оглушает Люсю.　

Дверь гудела от чьих-то частых ударов. Люся вскочила с дивана и включила свет.　

— Это ты, Маша? — обрадовалась она и торопливо открыла дверь. — Уже со смены?　

— Да, — ответила Маша, снимая ватник. — Стучу, стучу, а ты не открываешь.　

— Я задремала, Машенька, и сон приснился какой-то странный, — Люся устало присела на стул. — Никаким я снам не верю, а неприятно как-то…　

— А чего ты не в постели? — спросила Маша, подходя к подруге. — Двенадцать прогудело.　

— Ах, Машенька, если бы ты знала, что за день сегодня? — воскликнула Люся и прижалась лицом к ее груди.　

— Случилось что-нибудь, Люся? — Маша мягко отстранила подругу от себя, положила ей руку на голову.　

— Сегодня в шахте я встретила Виктора Несветова, помнишь, я тебе говорила о нем.　

— Виктора? Откуда он?　

— Освободился из заключения и поступил работать на второй восточный лесогоном.　

— Дела, — неопределенно протянула Маша и принялась стелить постель.　

Когда улеглись, Маша заговорила:　

— Ты же его любила. А сейчас?..　

— Не знаю, не знаю, Маша… Кто он и что он? — спросила Люся и сама стала отвечать: — В прошлом — он преступник. Сейчас, по-видимому, хочет стать шахтером. А что ждет его впереди?..　

— Люся, не надо себя так терзать, — перебила ее Маша и села на кровать возле подруги, взяла ее за руку. — Время покажет, что он за человек… Достоин ли тебя…　

— Все это, может быть, и так, но Олег… ты о нем забыла.　

— Скульский? — Маша недовольно фыркнула, — этот стиляга? Да? Я бы и думать о нем не стала.　

— Нет, нет, Маша, тут все сложнее, ведь он «жених». Мои родители иначе его и не называют.　

— Так ты свое сердце слушаешь или родителей?　

— И то, и другое, Машенька…　

— Нет, Люся, к сердцу прислушайся, оно всегда подскажет… А теперь давай спать.　

— А знаешь, Машенька, я ему сказала, что у меня есть жених.　

— Так и сказала?　

— Да.　

— Не надо бы, зачем парня зря мучить　

— Это ж правда, Виктор хотел объясниться, но я ему отрезала, мол, у меня — жених. Сказала, а самой стало как-то горько и досадно.　

— Ничего, Люся, что сделано, то сделано. Спи.