Остальное свершилось благополучно и неожиданно быстро Виктора оформили лесогоном на второй восточный участок, и сейчас он вселялся в общежитие. Принимала его сама Елена Павловна — комендант общежития. По ее строгому требованию Виктор долго чистился и мылся. Она шумно вздыхала, и ее густые, сросшиеся брови на темном лице, словно обветренном на морозе, сердито топорщились: не нравился новый жилец, грязный и обтрепанный.　

— У нас общежитие образцовое, молодежь живет, порядок соблюдает, так что имейте в виду… — неопределенно сказала она.　

Потом Елена Павловна отвела Виктора в комнату, показала его кровать и молча удалилась.　

Комната была небольшая, квадратная и чистенькая. В ней к бордовым плюшевым коврикам прижались три никелированных одинарных кровати, у входа теснились: пестрый с низкой спинкой диван и трехстворчатый зеркальный шифоньер, посредине стоял круглый стол под чистой белой скатертью. С краю лежала скомканная газета, из нее выглядывали засохшие корки хлеба и еще какие-то остатки еды, — все это, видно, второпях забыли убрать со стола.　

Виктор подошел к дивану, но сесть на него не осмелился. Опустился на стул, задумался. Что ждет его, как примут шахтеры, сумеет ли он завоевать их доверие? Предстояло найти правильный и честный путь, стать человеком нужным и полезным.　

Хотелось есть, и это мешало размышлениям. Вчера он на последние деньги купил краюху хлеба и тогда же половину съел. Он торопливо развернул газету и, стараясь не насорить, быстро проглотил черствый кусок хлеба. Еда подкрепила его и на время отогнала тревожные думы. Виктор осмотрелся и увидел фотографии, развешанные над кроватями его незнакомых соседей. Подошел поближе. Прилизанные волосы, неестественно раскрытые испуганные глаза, прямые и толстые брови, широкое, словно окаменевшее, лицо и упрямо сжатые губы. Внизу стояло: «С. Волохов», выведенное старательным почерком. «Понятно, ближайший мой сосед — Волохов, парень, видно, трудноватый», — решил Виктор и продолжал рассматривать другие фотографии. К коврику противоположной стены наспех было прикреплено четыре групповых фотоснимка. Парни и девушки свободно расположились кто сидя, кто стоя, не заботясь о том, что на них направлен объектив аппарата. «Веселый народ», — невольно улыбнулся Виктор.　

В коридоре послышались шаги.　

Дверь приоткрылась.　

— В чем дело, почему комната не заперта? — раздался сердитый голос.　

— А, да тут гость, — сказал паренек небольшого роста, с задорно вздернутым веснушчатым носом. — Не волнуйся, Серега, это новенький, сундук твой на месте.　

— Придержи язык, — пробасил тот, кого звали Серегой, и направился к своей кровати.　

— Леня Сокол, а вас? — протянул руку веснушчатый паренек.　

Виктор назвал себя.　

— Как говорят, очень приятно, — улыбнулся Леня располагающе, снял кепку, бросил на диван, и его огненно-рыжие волосы ослепили Виктора. — А это мой лучший друг Сергей Волохов.　

— Убери в шкаф, — проворчал Волохов, скосив глаза в сторону кепки. — И со стола тоже прибери свои объедки.　

— Ладно, замучил своим порядком, — примирительно согласился Леня. — Не пойму, почему у тебя, Серега, вдруг испортилось настроение?　

Волохов ничего не отвечал, раздевался.　

— Откуда пожаловали к нам? — спросил Леня, с любопытством оглядывая Виктора и, не дождавшись ответа, продолжал: — по демобилизации? Непохоже. По комсомольской путевке?　

— Нет, — опустил голову Виктор, уклоняясь от разговора.　

— Да, дела, — протянул Леня загадочно.　

— Поселяют тут всяких, — бросил Волохов и громко хлопнул крышкой своего огромного чемодана, раскрашенного зигзагообразными желтыми полосами.　

Виктор сузил глаза, его длинные ресницы нервно вздрогнули:　

— Ваше барахло на месте, успокойте свои нервы, деревня! — выпалил он, задыхаясь от обиды, толкнул дверь и выскочил из комнаты.　

— Не надо было так обижать парня, — сказал Леня.　

— Черт с ним, нехай наших знает! — отрезал Волохов. — Ты видел, каков фрукт, обтрепанный, худой, настоящий урка. Освободился, наверное, и приехал на легкий хлеб в Донбасс, чтобы обчистить таких, как мы. А наше начальство на шахту его приняло… Спрашивается, для чего?　

— Ты уж слишком сгущаешь краски, Сергей. Еще неизвестно, кто он, возможно, и порядочный, — пытался переубедить Леня товарища.　

— Ты можешь рассуждать сколько угодно, а я не желаю, ученый! И сейчас же вещички сдаю в камеру хранения.　

Волохов начал торопливо складывать свое имущество в чемодан, а Леня, молча наблюдая за всем этим, улыбался уголками губ.　

— Ну чего сидишь, зубы скалишь? Укладывайся, — распорядился Волохов.　

Леня, подчиняясь настроению товарища, нехотя вытащил из-под кровати свой чемодан в синем чехле, раскрыл его.　

— Что ж, придется тебе перекочевать, учитывая тактические соображения моего лучшего друга Сереги, — обратился он к чемодану.　

— Быстрее поворачивайся, — подгонял Волохов.　

Вскоре мимо Виктора, одиноко стоявшего в коридоре, торопливо прошли Волохов и Леня, нагруженные своими пожитками.　

* * *

С ребятами но комнате не получилось настоящего знакомства, а сегодня утром дежурная по общежитию, когда он проходил мимо, внимательно взглянула на его карманы. «Все меня остерегаются и подозревают. Когда же это кончится?» — невесело думал он, сидя в учебном пункте на занятиях по технике безопасности. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные круги: нестерпимо хотелось есть.　

Когда окончились занятия, Виктор зашел в бухгалтерию шахты, чтобы попросить аванс. Его направили в расчетный отдел.　

Навалясь тяжелой тушей на канцелярский стол, который жалобно скрипел и потрескивал, заведующий отделом Носик не спеша писал. Услышав, что кто-то вошел, он недовольно повернул бритую, круглую, как шар, голову. Лицо у него было резко асимметрично: левую щеку стянул синеватый рубец, правая — вспухла.　

— Я насчет аванса, — сказал Виктор, волнуясь.　

— Занят, никаких авансов! — прохрипел Носик, метнув недовольный взгляд на посетителя, и снова уткнулся в свои бумаги.　

— Товарищ заведующий, я только поступил на шахту, у меня денег нет, жить не на что!　

Ответа не последовало. Только стол еще сильнее скрипнул.　

— Как же быть? Вы должны мне помочь, товарищ Носик.　

— Как фамилия?　

— Несветов.　

— Так вот, Несветов, аванса тебе не полагается, и ни я, ни кто другой его выдать не может, пока не сделаешь несколько упряжек. Понятно?　

Виктор вышел из шахтного комбината, подавленный и удрученный. Положение казалось безвыходным. Идти никуда не хотелось, и он присел на скамейку, стоящую недалеко от главного входа. Шахтеры сновали взад и вперед: одни в шахту, другие, с довольными раскрасневшимися от горячего душа лицами, — домой. Стало еще холоднее. Слабо греющее солнце скрылось за шиферные крыши. Виктор, зябко поеживаясь, поднялся со скамейки. Вдруг у подъезда затормозила темно-зеленая «Победа». Из нее вылез высокий мужчина в черном плаще и прошел в здание. Шофер тоже выскочил размяться, и Виктор чуть не вскрикнул, узнав в нем Бориса Матвеева, по кличке Быньдя.　

Быньдя тоже узнал Виктора.　

— Несветов, откуда? — удивился он. — Здорово.　

— Да вот освободился, поступил на шахту, — скороговоркой ответил Виктор.　

— Молодец, — похвалил Быньдя. — Как дела? Вижу, плохо. Пока мое начальство будет прорабатывать ваше, мы с тобой по кружке пивка пропустим и вспомним старину. Идет?　

— Да что вспоминать, — недовольно поморщился Виктор, но от предложения не отказался. — У меня не на что…　

— Пустяки, пошли, — и Быньдя, обхватив Виктора за плечи, увел его в ближайший буфет.　

Там они уселись за столиком и заказали пиво, сыр и колбасу. Виктор жадно набросился на еду. Пиво было свежее, с приятным горьковатым привкусом, и его хотелось пить без конца. Быньдя не скупился и все подливал в стакан Виктора. Сам он почти не пил.　

Когда на улице стемнело, они покинули буфет. Виктора приятно покачивало, в голове шумело, а на душе стало легко и спокойно. Быньдя шел рядом.　

— Я тебе друг? — спрашивал он Виктора.　

— Самый настоящий. Дай я тебя поцелую, — бормотал Виктор.　

— Ладно, ладно, позже сочтемся, — Быньдя, оглядываясь по сторонам, вытащил из кармана двадцатипятирублевку и сунул Виктору. — Вот тебе на первый случай, а там к Носику обратишься, он все сделает.　

— Друг ты мой, — невнятно пробормотал Виктор, пытаясь обнять своего благодетеля.　

— Ну, ладно, ладно, мое начальство идет, я поехал, пока, Красавчик.　

— Красавчик? — спросил Виктор.　

Машина зашумела, на миг осветила сгорбленную, расслабленную фигуру Виктора и укатила в темноту.　

— Красавчик? Да это же я! — наконец понял он значение сказанного Быньдей. — Настигла, значит, кличка. Ну что ж…　

* * *

Преступление. Это слово Виктор впервые услышал два года тому назад в милиции. Начальник уголовного розыска капитан Конюкин произнес веско и неумолимо:　

— Вы совершили преступление!　

— Я?! — переспросил Виктор и оглянулся, будто надеясь, что это относится не к нему, но в кабинете никого больше не было.　

А произошло вот что. В вестибюле ресторана около гардеробной кто-то больно наступил Виктору на ногу. 　

— Осторожнее, — предупредил он незнакомого мужчину.　

— Милок, не надо по-бабьи ноги расставлять, — съязвил незнакомец и нагло посмотрел пьяными глазами на Виктора.　

— Что? — Виктор сжал кулаки, придвинулся вплотную к обидчику и ударил бы его, но Кучинский, с которым он был в ресторане, остановил.　

— Не надо! — сказал он и взял Виктора за руку.　

Обидчик вышел из ресторана.　

— Ты что меня держишь! — вырвал руку Виктор. — Да я его в порошок сотру.　

— Не горячись, Витя. Вот твоя кепка и плащ. Пошли. Здесь неудобно, могут в милицию взять. Он от нас далеко не уйдет.　

Они нагнали обидчика в темном переулке. Виктор схватил его за шиворот и встряхнул. Тот бросился бежать.　

— Негодяй и трус! — уничтожающе сказал Виктор и, нагнав, ударил незнакомца кулаком по голове.　

Тот упал. Над ним склонился Кучинский.　

— Что ты делаешь? — спросил Виктор.　

— Проверяю: жив ли… Жив. Пошли.　

Кучинский выпрямился, и они быстро побежали в обратном направлении.　

На автобусной остановке Виктор снова спросил у приятеля:　

— Что ты, Игорь, все-таки искал у этого типа?　

— Ерунда. Забрал часы и деньги. Не мы, так другие это сделали бы. Ведь он пьян в доску. Так нахалов и надо учить.　

— Но это же… Если узнают…　

— Ерунда. Никто не узнает.　

— А если он заявит?　

— Побоится себя позорить — это раз. А, во-вторых, кто докажет, что это сделали мы? Пошли на вокзал в буфет. Пижон пусть полежит под забором, а мы выпьем за его здоровье…　

В буфете они засиделись до утра. В общежитие Виктора доставила попутная машина, и он, еле держась на ногах, с трудом добрался до своей комнаты и лег спать. А через несколько часов его разбудила милиция. И самым странным было то, что в кармане его пиджака нашли часы, снятые с потерпевшего　

На первом допросе Виктор ни в чем не признался. А на другой день, когда окончательно протрезвился, когда его опознал потерпевший, он рассказал все как было.　

Но потерпевший ничего не говорил о Кучинском. Наоборот, он показал, что его догнал, сшиб с ног и ограбил один Виктор. Кучинского тоже допросили. Тот все отрицал, кроме того, что случайно встретил Виктора на вокзале и был с ним в буфете.　

В камере Виктору посоветовали всю вину «брать на себя» и не вмешивать Кучинского. И в этом была логика. Если он один совершил преступление, то наказание полагается меньшее. Виктор послушался совета. Против Кучинского дело было прекращено. И Виктор больше не оправдывался. Он уверил себя в том, что всему виной сам: не затеял бы ссору в ресторане, ничего бы не случилось.　

Народный суд приговорил его к пяти годам лишения свободы.

* * *

Дни шли за днями, отсчитывая срок наказания. Но конец его был где-то еще очень далеко. Виктор не умалял своей вины, однако избавиться от мысли, что он слишком сурово наказан, не мог. Но вот как-то его вызвали в канцелярию колонии и сообщили то, чего он никак не ожидал. Из Верховного Суда УССР пришло определение, которым все ставилось на свои места.　

Оказывается, Кучинский совершил кражу и был за это задержан. Немного раньше этого случая в милицию явился потерпевший, которого «ограбил» Виктор, и припомнил, что обыскивал его не тот, который сшиб, а другой. «Прошло уже больше года, — сказал потерпевший, — а меня мучает совесть, что я со зла на своего обидчика лишнего наговорил». В процессе следствия Кучинский вынужден был признать, что Виктор не грабил.　

По протесту прокурора в порядке надзора приговор Верховным Судом был изменен, и Виктор признан виновным только в хулиганстве. В соответствии с этим и наказание ему снижено до двух лет лишения свободы. Виктор так и зацвел от радости: оставалось всего несколько дней, и он свободен. «На всю жизнь — свободен». Глядя на него, улыбался секретарь канцелярии.　

— Хороший ты хлопец, — признался он Виктору. — И отпускать не хочется.　

— У вас в колонии исправился, — хитровато прищурив глаза, ответил Виктор.　

* * *

Борис Матвеев, по кличке Быньдя, повстречался Виктору в колонии заключенных. Однажды вечером собирались играть в карты. Как новичка пригласили и Виктора, но он отказался. Тогда Быньдя, засунув руки в карманы брюк, шаркая подошвами и раскачиваясь на крепких кривых ногах, вышел на середину барака и приблизился к Виктору.　

— Ты мне нравишься, Красавчик, — небрежно сказал он. — Поди принеси кружку воды.　

Виктор, глядя в сторону, угрюмо молчал. Он чувствовал, что Быньдя опасный тип, но уступать ему не хотел.　

— Человек пить хочет. Ну! Живо! — обдавал его зеленоватым, цвета застоявшейся воды, взглядом Быньдя.　

Виктор невольно съежился, но остался на месте. И неизвестно, что произошло бы дальше, если бы не пришла неожиданная помощь. С нар, бросив карты, не спеша поднялся огромный детина, по кличке Фиксатый, уверенно подошел к нахалу, и все увидели, что он намного выше Быньди.　

— Мэл-ко пла-ва-эшь… Мальчика нэ трэвожь! — растягивал и коверкал слова Фиксатый. — Ты вот эт-то кушал?　

Он отошел на шаг назад и послал сильный удар, метя огромным кулачищем в голову соперника. Но Быньдя неожиданно и ловко отскочил в сторону, и Фиксатый, потеряв равновесие, со всего маху ткнулся лицом в край нар. Он сконфуженно поднялся, зажимая рукой разбитый нос. А Быньдя победоносно вернулся к Виктору.　

— Видал? — кивнул он в сторону Фиксатого.　

— Да.

— И что же?　

— А ничего.　

— Но играть ты будешь, Красавчик!　

Виктор ссутулился, упрямо нагнул голову, будто готовился нанести удар Быньде. Кругом столпились заключенные. Авторитет Быньди грозил пошатнуться. Еще не было случая, чтобы ему кто-нибудь в колонии не подчинился. Но Виктор стоял перед ним полный решимости и был готов на все. Высокий рост и широкие плечи заметно выделяли его среди окружающих. Быньдя прикинул: затевать драку было рискованно, и кроме того, обо всем могло узнать начальство колонии…　

Он приблизился вплотную к Виктору и прошипел.　

— Быньдя тебя просит, Красавчик. Не приказывает, а просит.　

Виктор прищурился (только так можно было выдержать взгляд этого человека) и согласился.　

— Вообще-то я плохо играю в карты, — бросил он как можно безразличнее. — Но раз ты просишь…　

На этом инцидент был исчерпан. Но он не прошел бесследно. Виктор с тех пор получил кличку Красавчик и был, что называется, признан Быньдей. Однако в число его приятелей, которые днями резались в карты, он не вошел. Еще раньше там он познакомился с Фиксатым, а после стычки с Быньдей они подружились. Теперь Виктор не нуждался еще в ком-то другом. Зато Быньдя нуждался. У него были приятели, но не было друзей, и он старался сблизиться с Виктором. В некотором роде это ему удалось. Когда речь заходила о Донбассе, у них оказывалось много общего. Вспоминали свой город, мечтали возвратиться туда снова. Недолго Быньдя продолжал жить бездельником. Как-то он сказал Виктору:　

— Хватит ломать комедию, надоело. Так можно разучиться шоферить, а эта профессия нужная для нашего брата. Иду трудиться.　

И он стал работать шофером, по своей специальности.　

Потом Быньдю перевели в другую колонию.　

И вот сегодня судьба снова столкнула его с этим человеком. В буфете Виктор попытался вызвать Быньдю на откровенность, хотел узнать, как он теперь живет, но из этого ничего не вышло. Быньдя о себе ничего не рассказывал, кроме того, что он уже с полгода как освободился из заключения и работает шофером в угольном тресте. Казалось бы, нечего его опасаться…　

Опьянение постепенно проходило. Виктор не слеша брел по шахтной улице, пытаясь разобраться в сбивчивых невеселых мыслях. Неожиданно он очутился у Дворца культуры. Легкие колонны красивого здания белели в темноте, от окон протянулись световые дорожки. «Как хорошо, наверное, там сейчас, — подумал Виктор, выходя на освещенное место. — Нет, нет, туда мне нельзя в таком наряде», — спохватился он, шарахнулся в темноту и побрел обратно. Под ногами хрустел тонкий ледок, тянул свежий северный　ветер. В окнах домов гасли огни. Шахтерский поселок погружался в сон и тишину. И только где-то вдали тонко звенел бесконечной монотонной песней вентилятор и время от времени гудел маневровый паровоз. Виктор возвращался в общежитие усталый от ходьбы и тяжелых дум.