Когда ребята и девушки вышли на улицу, на западе пирамидальные громады терриконов выделялись на розовом фоне неба, как предвестники ночи, которая вот-вот опустится на город. В разрыве между ними стояли строгие подтянутые копры и, еле видимые, решетчатые подъемные краны. А на востоке уже светились окна домов. Кругом весело волновались новенькие флаги. Было много лозунгов и портретов. То тут, то там вспыхивала непривычная для глаза иллюминация, привлекая к себе внимание прохожих. Горьковатый дымный запах от спаленного во дворах и огородах прошлогоднего бурьяна и мусора напоминал о хлопотливых предпраздничных днях.　

Ребята, взявшись за руки, шли по главной улице города, занимая половину асфальтовой мостовой. Шеренги фонарей повисли над гуляющими и прорывались сквозь кудрявые шапки деревьев пятнистыми бликами.　

— Товарищи, у меня идея, — воскликнул Леня.　

— Леня, ты можешь хоть один вечер обойтись без идей? — попросила Люся. — Ну, что ты предлагаешь?　

— Ввиду хорошей погоды и по ряду других лирических причин предлагаю: пройтись пешком на шахту напрямик через Холодную балку. Кто за?　

Это предложение все встретили с восторгом. А Горобкин даже похвалил:　

— Тебе, Леня, только в комиссии законодательных предложений работать.　

— А в балке волков нет? — спросила Маша.　

— Боишься? — удивился Волохов.　

— Нет, хочу испытать твою храбрость.　

— В таком случае я желаю встретиться с тигром.　

— А что особенного в тигре? — вмешался Леня. — Я иногда так могу рассердиться, что злее льва становлюсь Не верите?　

— Ни разу не замечал у тебя такой дури, — усмехнулся Волохов.　

— Не было повода… Нет, вру, раз у нас партию порожняка отобрал десятник по движению, так я как гаркнул, как рыкнул на него…　

— И что, он испугался?　

— Факт!　

— А порожняк подал?　

— Порожняк? Нет, братцы, угнал под другую лаву.　

— Значит, на твою злость десятник обратил ноль внимания? Ведь так?　

— Ничуть! Потом он на наряде извинялся…　

— Перед тобой?　

— Перед бригадой, я ж не эгоист какой-нибудь.　

— Леню не переговоришь, — заявил Горобкин. — Но как бы ты там ни сердился, льва из тебя не получится. Вот клоун, другое дело — вышел бы.　

Так они шли и балагурили, молодые, веселые, полные радостных надежд и стремлений. Миновали последние домики и по дороге, белеющей двумя полосами, начали спускаться вниз по косогору.　

— За мной, вперед! — подал команду Леня и ринулся к чернеющим кустам.　

— Ой, Машенька, как же я на высоких каблуках… Здесь очень круто!　

Виктор и Виталий подхватили Люсю под руки, и они втроем начали спускаться, звонко смеясь. Сергей хотел было помочь Маше, но она очутилась далеко внизу.　

— Маша, куда же ты? — крикнул он отчаянно.　

— Держи, медведь ты этакий, — откликнулась она.　

Волохов рванулся наперерез ей, разбрасывая крупные камни и топча прошлогодний сухой бурьян.　

— Вы только посмотрите, что делает любовь — новые модельные туфли надел и не жалеет, прямо по камням попер, — пошутил Виктор.　

— Это еще неизвестно, как бы мы с тобой поступили, — сказал Горобкин.　

— Ваша дама — неженка, так что не бойтесь, — шутливо успокоила Люся.　

Дорога сузилась, вильнула между густыми кустарниками терна и бузины и устремилась вниз еще круче, под развесистые дубы и акации, и спокойно растянулась по дну балки вдоль шумливого ручья, местами с неохотой отклоняясь в сторону от своего разговорчивого соседа.　

Все очутились вдруг в темени густой и непроглядной, дохнувшей прохладной сыростью и прелыми листьями.　

— Ух, страшно здесь, — обозвался Леня. — И учтите: романтично. Виталий, за мной! А остальные сами распределятся…　

— Куда же ты, Леня, а мы? — окликнула его Маша.　

— У тебя провожатый имеется… Но если он не в состоянии провести, то я…　

— Давай, там, шагай побыстрее, обойдемся без помощников, — благодушно пробасил в темноте Волохов и, решительно обняв свою спутницу за талию, повел ее вдоль бегущего ручья.　

— Машенька, — сказал он немного погодя и споткнулся о невидимый бугорок.　

— Наконец-то, я думала — ты задремал.　

— Машенька…　

— Ну, я Машенька, двадцать лет так зовусь…　

— Понимаешь, я хотел тебе сказать…　

— Говоришь «сказать», а сам замолчал.　

— Да видишь ли, Машенька, дело серьезное, и о нем так «друг не скажешь… Я думал, долго думал… А вот сегодня, когда ты приехала в город, мне все стало ясно. Ты ведь ко мне приехала?　

— Тоже придумал… Ничуть.　

— Машенька, не может быть, ты весь мой план ломаешь! — в отчаянии воскликнул Волохов.　

— Что еще за план?　

— Семейной жизни!　

— Семейной? Непонятно. Ты о чем?　

— До сегодняшнего дня я не уверен был… не надеялся… что ты меня любишь… и вдруг приехала. Думаю: любит, а оказывается…　

— Ох, и дипломат же ты, Сергей. Окольным путем хочешь все узнать. Изволь — не люблю, не люблю такого медведя, как ты…　

— Как же так, Машенька, да я жить без тебя не могу! Машенька ты всерьез эго сказала? Или шутишь надо мной?　

Она стала строже и пошла быстрее. Сергей двинулся следом, забегая вперед, чтобы уговорить, не пустить, доказать. Но… внезапно взмахнул перед лицом Маши руками, на нее полетели брызги воды, и она потеряла его из вида. В темноте что-то захлюпало.　

— Эх, и медведь же ты косолапый, — Маша нагнулась, схватила цепко за руку Волохова и вытащила его на берег. — Позабыл, что тут ручеек через дорогу? Костюм новый и туфли испортил…　

— Ах, Маша, да что костюм, вся жизнь моя испорчена, — разбитым голосом проговорил Волохов, отряхиваясь.　

Маша обняла парня.　

— Значит, любишь? — воскликнул он, млея от счастья.　

Маша еще крепче прижала к себе его голову.　

— Дорогая моя, поженимся?　

— А не пожалеешь потом?　

— Что ты, Машенька?　

— Я ведь командовать люблю…　

— Завсегда готов состоять под твоей командой.　

— Ну, тогда…　

— Согласна?　

— Ничего не остается, как согласиться, медведь ты мой, — сказала Маша, смеясь тихо и ласково.　

Она отпустила его голову, и они медленно пошли вперед. Струйки воды зажурчали еще веселее, заглушая шум шагов; где-то вверху в сумерках дохнул ветерок, зашелестел листьями могучих дубов.　

— Завтра же подаю заявление Синяеву насчет квартиры, — сказал вдруг Волохов　

— Вот это да! Даже при любовном объяснении ты не забыл, что квартира будет нужна. Молодец!　

— И еще, — добавил Волохов, — надо моим родителям в деревню письмецо черкнуть, что, мол, так и так… свадьба, приезжайте. А летом возьмем отпуск и к ним в колхоз на побывку, красота!　

— Обязательно, — обрадовалась Маша и тому, что　они такое письмо напишут, и тому, что в деревню поедут.　

Сзади остались Виктор и Люся. Они стояли друг перед другом, нерешительные и смущенные, понимая, что должно случиться нечто важное, которое изменит всю их дальнейшую жизнь. И никто первым, будто боясь испортить все дело, не начинал говорить, не пытался приблизить решающую развязку. Всегда чистый, певучий голос Люси прозвучал вдруг хрипловато:　

— Я здесь ни разу не ходила, да и ты — тоже. Не вернуться ли нам назад?　

— О, нет, пойдем за ними. Когда-то я здесь шел в грязь и дождь, а сейчас и подавно пройдем. Кое-что впереди различается, — торопливо проговорил Виктор, боясь, что она может отказаться, и неловко взял Люсю за руку чуть повыше локтя.　

Она доверчиво прижала его руку, и они неуверенно пошли по невидимой дорожке. Не сказочный ли сон это? Он рядом с Люсей, и хотя не видит ее, но представляет ясно лицо и фигуру, слышит ее учащенное дыхание. День тому назад разве он мог мечтать о чем-нибудь подобном? А сейчас все, как в волшебном сне, как в сказке.　

— Витя, почему ты опять молчишь? Тебе там плохо было?..　

— А? Что?..　

— Я говорю: тебе нехорошо было в милиции?　

— Хорошего мало, но не в этом дело. Главное — я очистился от всех скверных и ненужных сомнений и теперь знаю, что мне делать. К тому же все случившееся вернуло мне тебя… или я ошибаюсь?　

— Ой, здесь вода! — испуганно крикнула Люся и остановилась.　

Виктор услышал тихое журчание ручейка, который уже сыграл злую шутку с Волоховым.　

— Не беспокойся, Люсенька. Это первое препятствие на нашем пути мы преодолеем вот так, — сказал он и подхватил ее на руки　

— Виктор, не надо, — слабо запротестовала Люся.　

Но он, взволнованный и от этого еще более сильный, не разобрал ее слов, чуть присел, оттолкнулся ногами и перепрыгнул со своей ношей на другую сторону ручья. Люся крепко обвила руками шею Виктора.　

— Родная моя! Как долго ждал я этой минуты, — прошептал Виктор и, не владея собой, прижался губами к ее лицу.　

— Витя, Витенька… хватит, довольно… Дай я пойду…　

— Нет, нет, твои ножки устали, притомились, и я буду нести тебя всю ночь по дну этого подземелья.　

— Витенька, о каком подземелье ты говоришь, мы ведь в обыкновенной балке… И я не такая уж неженка, исходила почти все выработки на шахте, мои ноги мне служат неплохо…　

— То было без меня, а сейчас я с тобой и должен тебя оберегать, защищать.　

— Ты как сам не свой, Виктор.　

— Да, да… Все это кажется мне чудесным сном. Но ведь, Люсенька, с прошлым все кончено. Я люблю работать и буду работать. Я люблю учиться и буду учиться.　

Люся плавно покачивалась на сильных руках Виктора, и его слова отдавались в ее сознании, как клятва.　

Да, да. Он так и поступит, так и сделает. Он упорный и настойчивый. Она это хорошо знала. С ним будет легко и радостно в жизни. Только надо оберегать его, помогать ему, всегда и во всем.　

А где-то совсем рядом продолжал булькать и переливаться ручей, звонко и весело. Он словно будил молодую листву, торопя ее поскорее озеленить все вокруг. И Люся тоже торопилась в мечтах, желая представить те бесконечные радости, которые непременно их ждут. Если бы не темень, Виктор увидел бы новое, одухотворенное выражение ее лица.　

— Э-ге-ге-гей! — вдруг раздалось сверху.　

— Лю-ся-а, где ты? — послышался голос Маши.　

— Сколько можно ждать, это же хамство…　

— Надо выбираться отсюда, слышишь. Леня хамство усмотрел, — сказала Люся и попросила: — Ну, пусти меня, Витя, на землю грешную…　

Виктор в последний раз прижался к ее губам, как　бы благодаря за то, что она разрешила пронести себя и не нарушила его восторженного состояния, и не охотно опустил свою ношу на землю.　

— Устал, упрямец ты мой? — спросила Люся.　

— Нет, Люсенька, — ответил он. — Идем, а то они заждались. Вон по этой тропинке, здесь светлей стало.　

И они, крепко взявшись за руки, по расширявшейся дорожке медленно стали подниматься наверх, где стоял яркий после темноты отсвет праздничных огней шахты.