Кто не пропустил предыдущую главу, тот, может, помнит, что форма «Солнце», скорее всего, представляет собой звательный падеж от имени Sъln. Корень Sъln или Солн- (без ц, но с озвученным «лн») до сих пор сохранился во многих словах (больше, конечно, в просторечном, чем в литературном варианте): солнечный, солнопек, солноворот, посолонь. Значит, Солнце — обращение к богу по имени Солн. Забавно, но единственным более или менее достоверным источником на сей счет остается «Слово о полку Игореве», написанное автором-язычником. Все летописи серьезно отредактированы и интерпретированы авторами-христианами. Былины и сказки отретушированы ими же. Знаменитые «дощечки Изенбека» или «Книгу Велеса» живьем никто не видел, ее фотографии и переводы откорректированы (если не с нуля написаны) неоязычниками… Остается верить Ярославне, которая плачет и молится не кому-нибудь, а Солнышку. Вот прямо так его и называет — не Ярилой, не Хорсом, не Сварогом, не Даждьбогом — Солнцем. Там есть еще один интересный момент: перед тем, как обратиться к Солнцу, Ярославна обращается в Ветру. Исходя из того, что мы с вами уже знаем, следовало бы удивиться: почему не к Стрибогу и Даждьбогу? Заметьте, кстати, как ни назови, а все равно княгиня апеллирует одновременно к ним обоим — к ветру и солнцу. А потом еще, кстати, к воде — к реке…
Так почему Ярославна обращается к высшим сущностям вот эдак, запросто, без сакральных имен? Может, потому что она их ругает? Строго говоря, плач Ярославны — это отнюдь не славление богов. И даже не мольба (в значениии «просьба»). Это по меньшей мере претензия:
О вѣтрѣ, вѣтрило! Чему, господине, насильно вѣеши? Чему мычеши хиновьскыя стрѣлкы на своею нетрудною крилцю на моея лады вои? Мало ли ти бяшетъ горѣ подъ облакы вѣяти, лелѣючи корабли на синѣ морѣ? Чему, господине, мое веселие по ковылию развѣя?
Свѣтлое и тресвѣтлое слънце! Всѣмъ тепло и красно еси: чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вои? Въ полѣ безводнѣ жаждею имь лучи съпряже, тугою имъ тули затче?
То же в переводе Н. А. Заболоцкого:
Что ты, Ветер, злобно повеваешь,
Что клубишь туманы у реки,
Стрелы половецкие вздымаешь,
Мечешь их на русские полки?
Чем тебе не любо на просторе
Высоко под облаком летать,
Корабли лелеять в синем море,
За кормою волны колыхать?
Ты же, стрелы вражеские сея,
Только смертью веешь с высоты.
Ах, зачем, зачем мое веселье
В ковылях навек развеял ты?
Солнце трижды светлое!
С тобою Каждому приветно и тепло.
Что ж ты войско князя удалое
Жаркими лучами обожгло?
И зачем в пустыне ты безводно
Под ударом грозных половчан
Жаждою стянуло лук походный,
Горем переполнило колчан?
Ты, ветер, только и умеешь сеять смерть, ты убил мою радость. Солнце, от тебя мы ждали тепла и света, а ты иссушило луки нашим воинам… Ярославна зла и обижена на своих богов. Она откровенно нарывается, возможно, даже хочет умереть. Поэтому она совершает святотатство и десакрализирует имена богов — называет их не так, как принято в религиозных текстах.
Интересно, что, обращаясь к третьей стихии, к воде, Ярославна все же использует «замещающее» имя или апеллирует к местному божеству воды — Днепру. К нему у княгини еще есть просьба, и она надеется на выполнение: «Възлелѣй, господине, мою ладу къ мнѣ, а быхъ не слала къ нему слезъ на море рано». — «Верни мне, господь, моего любимого! Может, рано мне еще его оплакивать?»
В общем, Солнцу славяне-язычники, безусловно, молились. Но называли ли его солнцем, не будучи на грани нервного срыва, — большой вопрос.