В мае 1939 года Воронов с Герти уехали сначала в Бразилию и Аргентину для проведения конференций под эгидой Франко-иберо-американского медицинского союза, а 6 сентября 1940 года прибыли в США и задержались в Америке на пять лет из-за начавшейся Второй мировой войны и оголтелого германского антисемитизма.

В Лос-Анджелесе, а потом в Нью-Йорке, где поселились Вороновы, Серж иногда проводил новые эксперименты в частных лабораториях его друзей и единомышленников, врачебной практикой не занимался, в основном писал книги, суммируя свой опыт и знания. В свободное время, имея достаточно крупное состояние, проводил время на светских вечеринках, развлекая молодую жену, путешествовал с ней, посещал знаковые публичные мероприятия. Во Францию он вернулся только спустя пять лет, но не остался там, а переехал в Швейцарию (об этом далее) и продолжал путешествовать и писать книги…

Забегая вперед, приведем пример посещения супругами Вороновыми кинофестиваля в Венеции в 1948 году. Вот что пишет об этом популярный еженедельник PIX в номере от 1 января 1949 года: «Блестящих утонченных людей из Англии, Америки и Европы недавно можно было видеть в Венеции на ежегодном кинофестивале в этом древнем городе. Кинофестиваль явился поводом для показа, лучших фильмов и вручения им наград. Состоялись глубокие, серьезные дискуссии, уважаемое собрание обсуждало кино как форму искусства, кинематограф в связи с мировыми событиями, роль кинематографа и его влияние на массовое сознание, другие важные проблемы. Но “сливки общества” также нежились на солнце на знаменитом Лидо, обедали и ужинали в дорогих отелях и позировали на фотосессиях… Профессор Серж Воронов, знаменитый хирург, прославившийся своими операциями по омоложению мужчин пересадкой обезьяньих желез, был одним из почетных гостей фестиваля со своей роскошной 36-летней женой Герти. Они дружески общались с другими знаменитостями — актрисой Мэри Пикфорд, президентом фестиваля графом Элио Зорзи, кинозвездой Анной Маньяни, писателем Жаном Кокто и другими звездами».

Кстати, та поездка в Венецию оказалась для Герти счастливой — именно там ей сообщили, что найдено ее любимое украшение — брошь в форме цветка, которая была украшена 194 бриллиантами, 21 резным рубином, 56 янтарными топазами и стоила около 5000 долларов.

Герти потеряла ее в 1943 году, где и при каких обстоятельствах — она не помнила, но сразу телеграфировала в Интерпол о пропаже. В 1946 году брошь неожиданно обнаружила домохозяйка из Бронкса в мусорном ящике и, посчитав ее дешевой безделушкой, носила два года. Потом почему-то ее стали мучить сомнения, не та ли эта брошь богатой жены известного доктора, о пропаже которой несколько лет назад писали газеты, и она передала ее в полицию, которая быстро установила, что да, та самая, которая была утеряна супругой Воронова в 1943 году.

Полицейские чины послали Герти телеграмму, а через неделю сам комиссар полиции Венеции посетил чету Вороновых и вручил счастливой Герти ценную находку. На церемонии вручения Серж пошутил, что теперь эта брошь — «Золотой лев» для Герти («Золотой лев» — главный приз Венецианского фестиваля. — И. К., М. П.).

Вернемся в Америку… Помимо работы над книгами, Воронов, живя в Нью-Йорке, активно занимался общественной деятельностью. Мы уже упоминали о глубоком патриотизме ученого. Он всегда и везде отождествлял себя с Россией и упорно просил называть его не «французским, а русским ученым». Об этом вспоминает великий советский дипломат Андрей Андреевич Громыко, бывший в то время Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Соединенных Штатах Америки.

Вот что пишет А. А. Громыко в своих воспоминаниях: «В советской печати в тридцатых годах не раз упоминалось имя профессора Сергея Александровича Воронова. Этот крупный ученый-биолог попал в эмиграцию еще юношей, уехав за границу с родителями. Получив медицинское образование во Франции, он работал главным хирургом госпиталя в Париже.

Позже Воронов увлекся геронтологией, главным образом изучением проблемы омоложения. В те времена, отчасти под влиянием и его исследований, эта интригующая область науки стала привлекать внимание общественности. В годы войны Воронову удалось ускользнуть от фашистов во Франции и добраться до Соединенных Штатов, где он продолжал заниматься своей научной работой.

С советским посольством у Воронова установились хорошие, дружественные контакты. Чувствовалось, что жизнь у него в Америке нелегкая. Его научная деятельность там особой популярностью не пользовалась. В беседах с сотрудниками посольства он открыто сетовал на жизнь. По всему ощущалось, что его научная работа продвигалась медленно. Поэтому, когда речь заходила о его трудах, он проявлял сдержанность.

Мне приходилось встречаться и беседовать с ним. Он интересно рассказывал об обстановке в кругах эмиграции, делился своими впечатлениями об уровне медицины в США. Особенно вдохновлялся он, когда мы заводили речь об идее продления жизни человека.

— Лучшей темы для приятной беседы найти нельзя, — говорил он и принимался рассказывать о своих теориях омоложения организма.

— А не могли бы вы привести примеры с результатами ваших опытов? — спрашивал я.

Он их приводил; однако, скажу прямо, они не казались убедительными. Во-первых, их, судя по всему, было не так уж и много, а во-вторых, речь шла о явлениях неприметных, судьба людей, подвергшихся операции, да и результаты медицинского воздействия на них со стороны профессора оставались малоизвестными широкой публике.

Задал я ему однажды вопрос:

— А как вы начали заниматься проблематикой геронтологии?

Он лукаво улыбнулся:

— Совершенно случайно.

И рассказал интереснейшую историю.

— Задолго до этой войны мне как-то довелось побывать в Египте, — поведал он. — Я посетил район пирамид возле Каира. Неподалеку от знаменитой пирамиды Хеопса был ресторан, в основном его посещали туристы. Вошел в него и сразу же обратил внимание на странный вид одного из официантов. Человек этот, если судить по походке и быстрым четким движениям, был, бесспорно, молод, но его внешность, особенно дряблая кожа лица и рук, совершенно сбивала с толку: казалось, что передо мной старик. Пришел я туда еще как-то раз. Каково же было мое удивление, когда я заметил еще трех официантов, по внешним признакам в точности похожих на того, который уже встречался здесь ранее. Интересно?

Рассказчик вопросительно посмотрел на меня. Я не стал скрывать:

— Очень интересно.

Это его, как мне показалось, вдохновило, и он продолжал:

— Как медик, я стал наводить справки, выяснять, в чем тут дело и что же это за люди. Оказалось, что им еще в детском или отроческом возрасте были сделаны операции, которые их фактически изуродовали как мужчин. Так, выяснилось, фараоны поступали еще в Древнем Египте. Эту, с позволения сказать, “традицию”» уже в новое время продолжил королевский двор современного Египта. И тут я задумался над тем, нельзя ли устранить это уродство, нельзя ли помочь этим людям, можно ли вместо того, чтобы убыстрять процесс старения кожи и самого человека, сделать так, чтобы этот естественный биологический процесс замедлить и даже обратить вспять? И вскоре дал себе слово: посвятить жизнь решению этой задачи. Все, что я делал в научном плане в дальнейшем в Европе, точнее, во Франции, а затем в США, было подчинено именно этому.

Профессор С. А. Воронов прислал мне в посольство на память свою книгу с автографом, изданную в Америке на английском языке. Эта книга и сейчас находится в моей домашней библиотеке. У нее броское название “От кретина к гению”. Не берусь судить о ее научных достоинствах, но читается она как захватывающий роман. Высказанные им мысли, видимо, спорны с научной точки зрения, хотя и занятны, даже увлекательны с чисто человеческой.

Его приглашали к нам в посольство и на приемы. Сергей Александрович всегда приходил на них со своей женой-француженкой. Сам он был высокого роста, производил впечатление атлета. На первый взгляд казалось, что он молод, но его возраст выдавала абсолютно седая голова. Его жена, блондинка, пожалуй, не уступала ему в росте, но была, по крайней мере, вдвое моложе.

Держался Воронов корректно. Он считал себя человеком далеким от политики, однако в среде русской эмиграции проводил самую настоящую политическую работу — рассказывал правду об успехах нашей страны и в довоенный период, и на фронтах, собирал средства в помощь советскому народу, раненым воинам Красной армии, в общем-то вел себя как настоящий патриот земли российской. В годы войны вдали от родины он жил с пользой для нее. Мы в посольстве были признательны ему за это.

Воронов принадлежал к числу тех эмигрантов, в груди которых билось сердце патриота. Будучи оторванными от родины в силу разных причин, чаще не связанных с политикой, они во многом жили мыслями и чувствами своего народа. Эти переживания хорошо выражены в литературных произведениях и письмах из-за рубежа А. Н. Толстого, А. И. Куприна, И. А. Бунина и других известных писателей»[54].

Живя в эмиграции, Серж Воронов уже не занимался активной хирургической деятельностью, отчасти потому что постепенно с годами и из-за сложной геополитической ситуации в мире спрос на его операции стал падать, отчасти потому что в чужих странах он не смог снова организовать после войны для себя достойные, хорошо оснащенные клиники, и из-за того, что законодательство, в частности Великобритании и Швейцарии, не разрешало на своей территории проводить подобные операции.

Накопленное состояние позволяло Воронову жить безбедно, и он нашел утешение в работе над книгами, в которых, будучи уже на склоне лет опытным и известным доктором и естествоиспытателем, делился с читателем не только профессиональными результатами и деталями, но и в общефилософском плане рассуждал о природе жизни вообще, различных проявлениях жизнедеятельности человека, глобальных вопросах длительности жизни и даже о бессмертии.