Аранис смотрел на меня так, будто я был привидением. Которое ещё и нагадило в его шкафу.

— Господин, — он сглотнул, что вообще казалось неестественным. Эльф никогда не волновался. — Вы не поверите!

— Я уже не верю во многое, — я открыл заднюю дверь машины. — Садись. Расскажешь по дороге.

— Нет, вы правда не поверите. Это… это невозможно. Это нарушает всё, что я знаю о мире, о…

— Аранис.

— Да?

— Сядь в машину. Или я посажу тебя туда силой. И поверь мне: после того, как я только что выдержал давление, которое должно было раздавить башку, я всё ещё в настроении кого-нибудь побить. Не проверяй, кого именно.

Эльф моргнул. Потом ещё раз. Потом полез в машину, как послушная собака, которая понимает, что хозяин не шутит. Или как эльф, который понимает, что его хозяин — ненормальный, и с ним лучше не спорить.

Я закрыл дверь, обошёл машину и сел рядом с Васей. Тот сидел за рулём с видом человека, который наблюдал за чем-то, чего не понимал, и очень хотел, чтобы это «что-то» закончилось поскорее.

— Едем, — сказал я.

Машина тронулась, и первые тридцать секунд в салоне царила звенящая тишина. Потом Вася посмотрел в зеркало заднего вида и тормознул.

Прямо посреди дороги. Заснеженной, пустой, без единой машины в радиусе километра — и он всё равно затормозил, словно перед ним из-за снежного заноса выскочил грузовик.

— Вася, — я упёрся ладонью в приборную панель, чтобы не съехать с сиденья. — Ты чего?

Водитель медленно, как человек, который боится, что резкое движение убьёт его, повернул голову. Посмотрел на меня. Потом в зеркало. Потом снова на меня. Потом снова в зеркало.

В зеркале на заднем сиденье сидел Аранис.

Белые волосы, острые уши, глаза цвета льда, аура существа из другого мира, которая даже в тёмном салоне машины ощущалась как холодный сквозняк. Аранис сидел, привалившись к двери, с закрытыми глазами и лицом цвета промокашки и выглядел так, будто его только что достали из морозилки и забыли разморозить.

— Шеф, — голос Васи был таким тихим, будто он говорил не в машине, а в библиотеке во время экзамена. — Шеф, а это… это…

— Это Аранис, — я откинулся на спинку. — Мой эльф.

Вася моргнул. Один раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он моргал так часто и так быстро, что я начал беспокоиться, не начнутся у него судороги.

— Эльф, — повторил он.

— Да. Эльф. С ушками. Бледненький. Такой, как в кино.

— В каком кино?

— Ну… во «Властелине колец», к примеру. Или в «Хоббите». Там эльфы были. Высокие, красивые, с луками. Аранис — тот же принцип, только без лука и с плохим характером.

— Это… — Вася сделал глубокий вдох. Потом выдохнул. Потом снова вдохнул. Потом посмотрел на Араниса ещё раз. — Шеф, а эльфы… они вообще… они существуют? Реально существуют?

Мне не нужно было даже отвечать, Вася всё и так прекрасно видел. Он медленно повернулся обратно к рулю. Руки его лежали на ободе так, будто он держался за спасательный круг в шторме. Пальцы были белыми, как и костяшки.

— Я думал, — он начал говорить очень медленно, подбирая слова так, будто каждая буква весила килограмм, — я думал, что эльфы — это… ну… сказки. Фантастика. Фильмы. Типа… типа динозавров. Динозавры тоже были, но их нет. Эльфы тоже были, но их нет. Так я думал.

— Логично, — кивнул я. — Большинство людей так думает.

— А они есть.

— Есть.

— Реально есть.

— Реально. В разломах. Некоторые охотники их встречали.

— С ушами.

— С ушами. Именно с ушами. Это их главная отличительная черта, если не считать привычки смотреть на людей так, будто те недоразвитые макаки.

— Шеф, — Вася обернулся так резко, что я едва не получил по носу его локтем. — А он меня видит? Эльф? Этот эльф? На заднем сиденье? Он видит, что я тут? Что я вожу машину? Что я — человек?

«Ты сейчас серьёзно?»

Аранис открыл один глаз. Один. Второй остался закрытым, как будто ему было лень открывать оба одновременно. Открытый глаз был мутным от усталости, но в нём мелькнуло что-то, что я научился распознавать: раздражение. Аранис раздражался.

— Я вижу тебя, — сказал он тихо, с сильным акцентом. — Ты — человек. Ты задаёшь глупые вопросы. Могу я закрыть глаз обратно, или ты хочешь, чтобы я подтвердил ещё что-нибудь? Может, что у меня два уха? Или что я дышу?

Вася замер. Как статуя. Как памятник водителю, который узнал, что эльфы существуют, и не справился с этой информацией.

— Он говорит, — прошептал Вася. — По-русски. С акцентом. Эльф говорит по-русски. С акцентом… А он… опасный?

— Очень.

— Он может… навредить?

— Может убить тебя одним ударом, не вставая с места. Может перерезать горло быстрее, чем ты моргнёшь. Может сделать с твоим телом вещи, которые я не буду описывать.

Вася сглотнул так громко, что звук эхом отдался в салоне.

— Но он не будет, — добавил я. — Потому что я ему не приказываю. И потому что ты мне нужен. А то, что мне нужно, Аранис не трогает. Это одно из его немногих положительных качеств.

— Немногих?

— Двух. Он не трогает то, что мне нужно, и он не говорит лишнего. Всё остальное — минусы.

— Шеф, — Вася сделал ещё одну попытку совладать с реальностью. — А зачем вам… эльф? Зачем вообще? Чем он отличается от… ну… от людей? От охотников? Почему не взять нормального охотника?

— Потому что типичные охотники не могут сражаться с боссом S-ранга и победить. Аранис может.

— Магия, — затараторил Вася. — А у него есть магия?

— Да. Магия льда. Тоже реальная. Как эльфы. Как уши. Как всё остальное, что ты считал сказкой минуту назад.

Вася посмотрел в зеркало. Аранис не шевелился. Спал или нет — было непонятно, но выглядел он как труп: бледный, неподвижный, с закрытыми глазами и белыми волосами, которые рассыпались по подголовнику.

— Он красивый, — сказал Вася неожиданно.

— Что?

— Ну… красивый. Для эльфа. Если сравнивать с тем, как я их представлял… он похож. Как в кино. Только бледнее. И более… настоящий. Если эльфы могут быть настоящими.

— Аранис, — позвал я. — Тебя назвали красивым.

Никакой реакции. Ни моргания, ни вздоха, ни движения. Спал или делал вид.

— Он игнорирует, — пояснил я. — Это тоже его качество. Не положительное и не отрицательное — просто качество. Как пульс.

— А ещё он что умеет?

— Раздражать. Это у него на высшем уровне. Когда он не спит, конечно.

— Шеф, — Вася наконец ослабил хватку на руле и даже нажал на газ. Медленно, осторожно, как будто боялся, что любое резкое движение разбудит эльфа на заднем сиденье, и тот решит заморозить водителя. — А он… он единственный? Эльф? На Земле?

— Нет. Эльфов много. Но большинство — в других мирах. Через разломы. Аранис — один из немногих, кто живёт здесь. Постоянно. Как мой навык.

— Навык, — Вася кивнул, как будто это слово объясняло всё. Может, для него и объясняло. Может, в его картине мира «призванный эльф» было логичнее, чем просто «эльф в машине». — Как джинн в лампе?

— Нет. Джинн в лампе появляется, когда трут. Аранис появляется, когда я его вызываю. И он не выполняет три желания. Он выполняет приказы. И жалуется. Постоянно жалуется. На всё: на погоду, на еду, на людей, на отсутствие маны, на то, что его рано разбудили, на то, что поздно, на то, что слишком жарко, слишком холодно, слишком влажно, слишком сухо. Если бы жалобы были энергией, Аранис мог бы питать целый город.

— Он жалуется, — Вася моргнул. — Эльф. Жалуется. Как… как бабушка в очереди за хлебом?

— Хуже. Бабушка в очереди за хлебом жалуется на конкретные вещи: хлеб дорогой, очередь длинная, ноги болят. Аранис жалуется абстрактно: на состояние мира, на отсутствие смысла жизни, на то, что человеческая цивилизация никогда не достигнет уровня Ледяного Трона. Он может жаловаться двадцать минут подряд, не повторяясь.

— Двадцать минут? — Вася посмотрел в зеркало с уважением. — Это… это талант.

Наконец, вопросы закончились. Вася вывернул руль, и мы начали набирать скорость. Я не сразу стал допытывать эльфа. Немного подождал и всё же начал допрос:

— Ну? — я повернулся к нему. — Рассказывай.

Тот, на моё удивление, тут же откликнулся:

— Ты знаешь, кто такой Малкоран? — спросил Аранис.

— Нет.

— Неудивительно. Он умер за триста лет до твоего рождения. За четыреста лет до моего. Он был… — Аранис замялся, подбирая слово, — он был королём. Королём объединённых эльфийских земель. Последним, кто реально их объединил. После его смерти всё развалилось: Ледяной Трон, Семь Домов, всё. Войны, предательства, которые длятся до сих пор.

— И что?

— Я видел его портреты. В детстве, в Ледяных Горах, где нас учили истории, и там были портреты великих королей. Малкоран был одним из них. Высокий, седой, с глазами цвета льда. Я запомнил его лицо, потому что мне сказали: «Запомни это лицо. Это лицо существа, которое могло бы спасти наш народ, но не спасло. Не потому, что было слабым, а потому, что мир был сильнее».

— И?

— Человек на берегу. Тот, кто меня привязал. У него было лицо Малкорана, как будто он сошёл с портрета.

Тишина в моей голове молчал. Впервые за долгое время он не имел ни язвительного комментария, ни злого замечания, ни «я же говорил». Просто молчал. И это молчание было громче любого слова.

— Может, просто похож? — предложил Вася, включаясь в нашу беседу. — Люди бывают похожи.

— Эльфы не бывают похожи, — ответил Аранис. — Наша физиология слишком сложна для случайных совпадений. Два эльфа могут быть похожи так же, как два человека: в общих чертах. Но не один-в-один. Один-в-один — это клон. А клонирование у эльфов невозможно.

— Может, он не эльф? — предложил я. — Может, он что-то другое, что просто выглядит как эльф?

— Да, он выглядел как человек, — согласился Аранис. — Не как эльф. С человеческими пропорциями, человеческой кожей, человеческими глазами. Но лицо… лицо было эльфийским. И не просто эльфийским — конкретным. Малкораном!

— Ладно, — я помассировал переносицу. — Предположим, это действительно было лицо Малкорана. Предположим, это невозможно, но произошло. Что это значит?

— Это значит, что человек на берегу не был человеком, — Аранис говорил медленно, как будто сам не верил своим словам. — И не был эльфом. И не был чем-то, что я знаю. Это было что-то, что может менять форму, копировать лица, притворяться другим. И при этом оно знало меня. Знает тебя. Знает что-то, чего не должны знать ни я, ни ты.

— Ты уверен, что он знал тебя?

— Он сказал: «Ты узнаёшь меня, эльф?» Не «ты меня помнишь». Не «ты меня видел». «Узнаёшь». Настоящее время.

Пауза. Длинная, тяжёлая, наполненная гулом шин по снегу и тиканьем часов на приборной панели.

— Ладно, — я откинулся на спинку сиденья. — Итого: на берегу Ладоги стоял кто-то, кто выглядит как умерший триста лет назад эльфийский король, но при этом является человеком, который может давить на мозг на расстоянии, привязывать таких, как ты… хех, обычными верёвками и говорить загадками. Правильно?

— Если коротко — да, — кивнул Аранис.

— Отлично. Просто отлично. Мой день стал значительно лучше.

«Ну вот, а ты говоришь — нет юмора в этой ситуации! — Тишина наконец подал голос. — Юмор есть! Юмор в том, что ты — единственный человек в мире, к которому приходят проблемы, которые не должны существовать в принципе. Это не юмор? Это комедия абсурда!»

— Замолчи.

«Сам замолчи».

— Я не молчу. Я думаю.

«Ты всегда так говоришь перед тем, как наделать херни».

— Вася, — я посмотрел на водителя. — Ты что-нибудь слышал?

— Только то, что эльфийский король умер триста лет назад, — Вася не повернул головы. — И что кто-то выглядит как он. Я не знаю, кто такой Малкоран, но, судя по лицу эльфа, это плохая новость.

— Это плохая новость, — подтвердил я. — Очень плохая.

— Значит, стандартный вторник, — пожал плечами Вася.

Я посмотрел на него. Потом на Араниса. Потом снова на Васю.

— Ты только что назвал это «стандартным вторником»? — уточнил я.

— Ну да, — Вася снова пожал плечами. — За последний месяц у нас было: война с Барановыми, ваша пропажа, война с Самойловыми, война с Поповыми, появление разломов, которые выплёвывают тварей, ваш возврат из ниоткуда и теперь — воскресший эльфийский король на берегу Ладоги. Если это не стандартный вторник, то я не знаю, что такое стандартный вторник.

Аранис издал звук, который был чем-то средним между смехом и кашлем. Я не знал, что эльфы умеют смеяться. Оказывается, умеют. Правда, звучит это как умирающий туберкулёзник, но факт остаётся фактом.

«Ты, хозяин, магнит для херни, — Тишина повторил это с удовольствием. — Может, сделаешь это своим титулом? Александр Громов, Магнит для Херни, S-ранг, Убийца Боссов, Центр Вселенной. Звучит гордо».

— Тишина, если ты не заткнёшься, я найду способ отключить тебя навсегда.

«Угрожаешь? Мне? Голосу в голове? Это как угрожать эху, что ты закроешь гору».

— Эхо можно заглушить.

«Эхо можно заглушить, но нельзя уничтожить. Я — то же самое. Я буду звучать, даже если ты зажмёшь уши. Просто тише».

— Заткнись.

Тишина заткнулся. Не потому, что испугался, а потому, что решил, что на данный момент хватит. Или потому что ему надоело. С Тишиной никогда не было понятно.

Машина ехала по ночной дороге, и я думал. О Малкоране, о человеке на берегу, о верёвках, которые блокировали силу Араниса, о нитях, о марионетках, о том, что я не контролирую то, что важно. Думал и не находил ответов. Только вопросы. Вопросы на вопросы на вопросы — как матрёшка, в которой нет последней фигурки.

* * *

Дом встретил нас тишиной и… ярким освещением. Все окна в особняке горели, как и фонари на территории, как будто внутри проходил бал. Ус не экономил на электричестве, это я уже понял.

— Ус, — я вышел из машины. — Почему все окна горят?

— Потому что внутри люди, — Ус стоял на крыльце, как статуя. Его лицо было таким же невозмутимым, как всегда, но я замечал микронапряжение вокруг глаз. — Много людей.

— Сколько?

— Семнадцать. Плюс трое из вашей семьи.

— Моя семья — это я, Алина и двоюродные дяди, которые пьют и жалуются на жизнь, — я поднялся на крыльцо. — Кто ещё?

— Дяди не пришли, — Ус отступил, пропуская меня. — Пришли другие. Совет Дворян прислал делегацию. Игнатий Сергеевич — лично. Капризова — в качестве вашей представительницы. И ещё четырнадцать человек, которых я не знаю, но которые имеют документы, подтверждающие их статус.

— Четырнадцать человек, которых ты не знаешь, — я остановился у двери. — И ты их пустил.

— У них были документы, — Ус не моргнул. — Я мог не пустить, но тогда они бы вошли силой. А силой — это кровавая грязь в холле, а уборщица только что помыла полы.

Я посмотрел на него. Потом на Араниса, который вышел из машины и стоял рядом, опираясь на косяк двери. Потом снова на Уса. Махнул рукой, открыл дверь и вошёл.

Холл был забит. Семнадцать человек, плюс Ус, плюс Аранис, плюс я — двадцать. В холле, который был рассчитан на десятерых. Люди стояли, сидели на ступенях лестницы, прислонялись к стенам — и все смотрели на меня. Одновременно. Как хор, который только что получил дирижёрскую палочку и ждёт первой ноты.

Игнатий стоял у камина. Руки сложены на груди, лицо спокойное, глаза внимательные. Он смотрел на меня так, будто оценивал что-то, что не мог выразить словами.

Катя стояла у стены, рядом с дверью в столовую. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемое, но я видел, как её пальцы сжаты на локтях. Она была напряжена. Как струна.

Алина стояла на лестнице, на третьей ступеньке от низа. Она была одета не так, как обычно: не в домашнее, а во что-то похожее на боевую форму. Тёмную, облегающую, с карманами и застёжками. На поясе висел чехол, в котором, судя по форме, был нож. Её лицо было бледным, глаза — расширенными, и я почувствовал, что от неё исходит аура. Слабая, неустойчивая, но заметная. Аура системного, к слову…

А этого быть не могло!

Я остановился посреди холла и посмотрел на всех по очереди. Игнатий. Катя. Алина. Четырнадцать незнакомцев. Все молчали. Все ждали.

— Ну? — спросил я. — Вы все тут собрались, чтобы посмотреть на меня? Как на обезьяну в зоопарке?

— Мы собрались, — голос раздался не от Игнатия и не от Кати, а от одного из незнакомцев: высокого мужчины с рыжим лицом и бородой, — чтобы обсудить ситуацию. Ситуация требует обсуждения.

— Какая ситуация?

— Ситуация с разломами, — рыжий сделал шаг вперёд. — С мобами, которые выходят в населённые пункты. С боссами, которых не существует. С охотниками, которых не хватает. С миром, который трещит по швам. Эта ситуация патовая, если ты не заметил.

«Ух ты, с ходу и на „ты“? Это что ещё за клоун?»

— Я заметил, — я посмотрел на Игнатия Сергеевича. — Кто это, и зачем они здесь?

— Гости. Хочу, чтобы ты знал, что Совет Дворян — не единственный, кто принимает глобальные решения, — спокойно ответил Игнатий. — Есть другие структуры. Другие уровни. Другие люди, которые имеют право знать и право действовать.

— Какие структуры?

— Структура, которая называется «Круг», — ответил рыжий. — Я — Вадим Аркадьевич Сеченов, координатор Северо-Западного региона. Эти люди — мои коллеги. Мы пришли поговорить с тобой, Громов. Не как с подозреваемым, не как с врагом, а как с человеком, который может помочь.

— «Круг», — повторил я. — Никогда не слышал.

— Это правильно, — кивнул Сеченов. — Ты не должен был слышать. «Круг» существует вне официальных структур. Не над Советом Дворян, не под комитетом — рядом. Параллельно. Мы делаем то, что другие не могут или не хотят делать.

— Например?

— Например, собираем информацию. Анализируем. Делаем выводы. И передаём тем, кто может действовать. Сейчас мы передаём тебе.

Он достал из кармана планшет и протянул мне. На экране — карта. Не та, что я видел в чемоданах: не красные точки, не синие линии. Другая. С зелёными точками, которые были расположены… как будто кто-то разбросал горошины по карте: без системы, без логики.

— Что это? — спросил я.

— Разломы, которые открылись за последние двое суток, — Сеченов взял планшет обратно и увеличил фрагмент. — Не изменённые. Новые. Появились из ниоткуда, как пузырьки на кипящей воде. Шестьдесят четыре за двое суток. Во всех регионах. Во всех странах.

— Шестьдесят четыре? — я посмотрел на Игнатия. — Раньше было шестьдесят три за неделю.

— Теперь шестьдесят четыре за двое суток, — кивнул Игнатий. — Темп ускоряется. Экспоненциально.

— И что вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты посмотрел на эту карту и сказал нам, видишь ли ты закономерность, — Сеченов вернул мне планшет. — Ты был в эпицентре «Ладоги-1». Ты получил изменения. Ты убил босса, который не должен был выйти. Ты — единственный, кто может увидеть то, чего не видим мы.

«Так… он тоже системный? Как и все остальные? Кроме Капризовой, Уса и… моей сестры?»

Я смотрел на карту и не видел ничего. Шестьдесят четыре зелёные точки, разбросанные по миру, как крапины на простыне. Ни системы, ни логики, ни связи. Хаос в чистом виде.

И всё же…

Что-то было не так.

— Это не все разломы, — сказал я.

Сеченов моргнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но он быстро взял себя в руки.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что вы показываете мне точки и говорите, что это «все разломы, которые открылись за двое суток». Но это не все. Это те, которые вы заметили. Те, которые зафиксировали ваши инструменты. А есть те, которые вы не заметили.

— Мы используем самую совершенную систему мониторинга в мире, — Сеченов чуть повысил голос. — Спутники, датчики, системное восприятие способных в каждом регионе. Мы фиксируем девяносто восемь целых семь десятых процента всех аномальных событий.

— Девяносто восемь и семь десятых, — я кивнул. — Значит, один и три десятых процента вы не фиксируете. Один и три десятых от шестидесяти четырёх — это примерно ноль целых восемь десятых разлома. Меньше одного. Почти ничего, правда?

Сеченов не ответил. Он смотрел на меня так, будто я задал вопрос-ловушку и он не знал, куда она ведёт.

— Но это если считать от зафиксированных, — продолжил я. — А если считать от реальных? Если реальные — это не шестьдесят четыре, а, скажем, сто? Или двести? Тогда один и три десятых процента — это уже один-три разлома. А если реальных — тысяча? Тогда ваш «незамеченный» процент — тринадцать разломов. Тринадцать разломов, о которых вы не знаете. Тринадцать разломов, из которых могут выходить твари прямо сейчас, пока вы стоите в моём холле и показываете мне красивые карты на планшете.

Тишина в моей голове захихикал. По-настоящему, с удовольствием, как школьник, который видит, как учитель попадает в неловкую ситуацию.

«Хорошо отделал, — прошептал он. — Не грубо, не агрессивно, но достаточно жёстко, чтобы он понял: ты не идиот, которого можно водить за нос красивыми графиками».

Сеченов посмотрел на Игнатия. Игнатий посмотрел на Сеченова. Их взгляды встретились, и я увидел что-то, чего не ожидал: согласие. Они согласились. Не с тем, что я сказал, а с тем, что я имел право это сказать. Что я был достаточно важен, чтобы с мной спорить, и достаточно умён, чтобы спорить осмысленно.

— Ты прав, — Сеченов убрал планшет в карман. — Мы не фиксируем всё. Мы не можем фиксировать всё. Никто не может. Но мы фиксируем достаточно, чтобы видеть тенденцию. И тенденция — не в пользу человечества.

— Какая тенденция?

— Ускорение, — Сеченов развёл руками. — Первая неделя после «Ладоги-1» — шестьдесят три изменённых разлома. Вторая неделя — сто двадцать семь новых. Двое суток текущей недели — шестьдесят четыре. Если экстраполировать…

— Не надо экстраполировать, — я поднял руку. — Я видел прогнозы в документах, которые вы мне прислали. «Коллапс через два-три месяца. Жертвы — сотни тысяч. Государства перестанут функционировать». Я это читал. Я это понял. Вопрос в другом, на кой чёрт вы сюда пришли?

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Громов, — голос Игнатия разрезал тишину. — Они здесь по моей просьбе. Я попросил их приехать, потому что ситуация выходит за рамки Совета Дворян. За рамки «ОГО». За рамки любого отдельного органа. Это глобально. И «Круг» — единственная структура, которая может действовать на глобальном уровне.

— Вопрос в другом: зачем вы привели их ко мне домой? Почему вы не поговорили со мной один на один? Мы же нормальные люди… и всё такое.

— Потому что ты не нормальный человек, — Игнатий сказал это спокойно, без эмоций, как констатацию факта. — Ты — аномалия. Ты убил босса S-плюс ранга один, без группы, за тридцать секунд. Ты ходишь между мобов, которые не трогают тебя. Ты был в эпицентре события, которое изменило поведение всех разломов в мире. Ты — не нормальный человек. И нормальные правила к тебе не применяются.

Я молчал. Не потому, что не знал, что ответить, а потому, что знал слишком много. Что Игнатий прав. Что я не нормальный. Что мир изменился, и я изменился вместе с ним, и назад пути нет.

— Ладно, — я выдохнул. — Допустим. Я — не нормальный. «Круг» — глобальная структура. Ситуация — хреновая. Что конкретно вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты пошёл в разлом, — сказал Сеченов.

— В какой разлом?

— В любой. Но лучше — в один из новых. Тех, что открылись за последние двое суток. Которые нормальные, а не которые выплёвывают тварей наружу. Мы хотим, чтобы ты зашёл внутрь и посмотрел. Просто посмотрел. Не зачищал, не воевал, не убивал. Просто посмотрел и рассказал, что увидел.

— Почему я?

— Потому что ты видишь то, чего не видят другие, — Сеченов сделал шаг ко мне. — Ты очень интересный объект. Ты связан с тем, что вышло из кокона. Мобы, которые выходят в наш мир, не атакуют тебя. Всё это делает тебя… уникальным инструментом наблюдения.

— Инструмент, — усмехнулся я. — Опять.

— Не в обиду, — Сеченов поднял руки. — Я не имею в виду «бесчувственную вещь». Я имею в виду «человека с уникальными возможностями, которые можно использовать для решения задачи». Это комплимент, если что.

— Звучит как комплимент, который дают собаке перед тем, как пустить её искать наркотики.

«Хорошая метафора, — одобрил Тишина. — Острая, нецензурная, точная. Тебе бы стать писателем, если б ты не был убийцей».

— Громов, — Игнатий подал голос снова. — Они не враги. Они не пытаются использовать тебя как пешку. Это… попытка найти решение.

— Решение для чего?

— Для того, чтобы мир не закончился, — Игнатий сказал это так просто, будто говорил о погоде. — Ты читал прогнозы. Ты знаешь, что будет через два-три месяца. Если мы не найдём способ остановить или хотя бы замедлить процесс — всё закончится.

Я посмотрел на него. В его глазах не было страха. Не было паники. Не было отчаяния. Была только уверенность. Уверенность человека, который видел конец света раньше и не испугался. Или испугался, но справился.

— Когда? — спросил я.

— Когда — что?

— Когда я должен пойти в разлом?

Сеченов и Игнатий переглянулись. В их взгляде было что-то, чего я не ожидал: замешательство. Как будто они ждали, что я буду спорить, отказываться, угрожать, а не соглашаться просто и без лишних вопросов.

— Завтра, — сказал Сеченов. — Утром. Мы подготовили список разломов, которые подходят для наблюдения. A-ранг, минимальная опасность, стабильная структура. Ты выберешь любой из списка и зайдёшь внутрь на тридцать-сорок минут. С группой поддержки, конечно. Не один.

— Конечно, — кивнул я. — А зачем они мне? Контролировать, как собаку?

— Мы не собираемся жертвовать тобой, — нахмурился Сеченов. — Ты слишком ценен.

— Ценен, — я повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. — Хорошее слово. Тёплое. Уютное. «Ценен» — это когда тебя продают за высокую цену. «Ценен» — это когда тебя берегут не потому, что ты человек, а потому, что ты инвестиция. Я знаю, что такое «ценен». Мне не нравится.

— Громов…

— Ладно, — я поднял руку. — Я пошёл. Завтра. Утро. Но с одним условием.

— Каким?

— Я сам выбираю разлом. Не из вашего списка. Любой, который я сочту нужным. И я сам решаю, сколько времени там находиться. Без ограничений в тридцать-сорок минут. Если я захочу остаться на час — я останусь. Если на два — останусь на два. Если не выйду вообще — ну, тогда ваши группы поддержки будут очень неприятно удивлены.

Сеченов посмотрел на Игнатия. Игнатий посмотрел на Сеченова. Потом оба посмотрели на меня.

— Принимается, — сказал Сеченов.

* * *

Гости ушли в одиннадцать вечера. Сеченов пожал мне руку и сказал: «Завтра в восемь, я пришлю координаты». Игнатий кивнул и ушёл без слов. Четырнадцать человек из «Круга» вышли молча, как тени, и растворились в темноте так быстро, будто их и не было.

Холл опустел. Свет казался ярче, воздух — легче, пространство — шире. Как будто семнадцать человек забрали с собой не только свои тела, но и часть атмосферы, которая давила на меня весь вечер.

Я стоял посреди холла и чувствовал, как напряжение, которое держало меня всё это время, начинает отпускать. Не полностью, просто чуть-чуть, как будто кто-то ослабил тугую повязку на голове.

— Аранис, — позвал я.

Эльф стоял у стены, где стоял с момента входа. Он не двигался, не говорил, не реагировал на разговор. Просто стоял, как мебель, и смотрел в одну точку на стене. Но когда я позвал его, он повернулся, и я увидел, что его лицо изменилось. Стало… мягче. Менее напряжённым. Как будто он тоже чувствовал, как давление спало.

— Да, господин?

— Ты как?

— Плохо, — он не стал притворяться. — Тот человек… он сделал что-то с моей связью с тобой. Я чувствую тебя, но… тускло. Как будто между нами поставили стену. Не непрозрачную, но мутную. Я знаю, что ты рядом, но не чувствую деталей.

— Это опасно?

— Не знаю, — Аранис помассировал запястья. — Я никогда не испытывал ничего подобного. Контракты призыва — стабильные вещи. Они не ломаются, не искажаются, не блокируются. По крайней мере, так было раньше. А сейчас… — он развёл руками. — Сейчас я не уверен ни в чём.

— Мы разберёмся, — я подошёл к нему. — Завтра. После разлома. Сейчас — отдыхай. Ты заслужил.

— Отдыхать, — усмехнулся Аранис. — В этом мире без маны, с температурой, которая убивает меня медленно и мучительно. Да, великолепный план. Просто курорт.

— Я могу отозвать тебя в инвентарь. Там хотя бы не холодно.

— И нет ничего, — Аранис покачал головой. — Пустота. Тишина. Отсутствие. Я предпочитаю этот мерзкий холод пустоте. По крайней мере, здесь я чувствую, что существую.

Я не стал спорить. Понимал, что ему было скучно. Но суть была одна: он предпочитал реальность пустоте. Даже реальность, в которой ему было плохо.

— Ладно, — кивнул я. — Тогда иди в комнату. Третья дверь в восточном крыле. Там тепло, есть кровать, и Ус обещал, что постельное бельё меняют каждый день.

— Постельное бельё, — Аранис произнёс это так, будто говорил о чём-то непристойном. — Вы, люди, и ваши странности. Зачем менять то, на чём спишь? Спишь — всё равно не видишь.

— Это гигиена.

— Это одержимость чистотой, которая не имеет смысла в мире, где ты можешь умереть в любой момент. Но ладно. Я пойду. Спасибо за… — он замялся, — за то, что пришёл.

Я посмотрел на него. На его бледное лицо, на синие губы, на мокрые от пота волосы. На эльфа, который пережил пытку, но не сломался. На воина, который смотрел в лицо смерти и не отвёл взгляда.

— Всегда пожалуйста, — сказал я.

Аранис кивнул и пошёл к лестнице. Я смотрел ему вслед и думал о том, что он сказал: «Тот человек сделал что-то с моей связью с тобой». Что-то. Не «сломал», не «уничтожил», а «сделал». Как будто он не пытался навредить, а пытался… изменить. Модифицировать. Адаптировать.

Зачем?

— Господин, — голос Кати вернул меня к реальности. — Ты тоже должен отдохнуть. Завтра важный день.

Я обернулся. Она стояла у стены, там же, где стояла весь вечер. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемое, но я видел мелкую дрожь в пальцах, которая выдавала её напряжение.

— Я отдохну, — я подошёл к ней. — Но сначала — ты. Что случилось?

— Что значит «что случилось»?

— Ты стоишь как статуя с начала встречи и не двигаешься. Ты не спросила, куда я ходил, когда меня не было. Ты не спросила, что случилось на берегу Ладоги. Ты просто стоишь и ждёшь. Это не похоже на тебя.

Катя посмотрела на меня. Просто посмотрела, без выражения, без эмоций. Но в её глазах я увидел что-то, чего не ожидал: усталость. Не физическую, а ту, которая накапливается от постоянного напряжения, от постоянного ожидания, от постоянной готовности к тому, что что-то пойдёт не так.

— Я ждала, — сказала она. — Месяц. Ждала, когда ты вернёшься. Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду. Я не спала, не ела нормально, не жила — просто ждала. А когда ты вернулся, я поняла, что ждала не тебя. Ждала того, кто был до. Того, который был моим господином, моим… — она замялась, подбирая слово. — Не знаю, как это назвать. Но того человека больше нет. Ты — другой. И я не знаю, как быть с этим.

Я молчал. Потому что она была права. Я был другим. Не только внешне — внутренне. Я убивал людей и не чувствовал ничего. Я стоял перед боссом S-плюс и не боялся. Я слышал голоса, которые не должен был слышать, и видел вещи, которые не должен был видеть. Я был другим. И я не знал, как быть с этим, сам.

— Я не ждала, что ты изменишься, — продолжила Катя. — Я думала, ты вернёшься таким же. С тем же лицом, с тем же голосом, с теми же привычками. Я думала, всё будет как раньше. Но «как раньше» больше нет. Есть «сейчас». И «сейчас» — это ты, который стоит передо мной и смотрит так, будто видит сквозь меня, а не меня.

— Я вижу тебя, — сказал я.

— Ты анализируешь меня, — Катя чуть покачала головой. — Ты видишь моё напряжение, мою усталость, мою дрожь. Ты видишь симптомы, а не человека. Это не одно и то же.

— Может быть, — признал я. — Но я стараюсь.

— Стараться — мало, — Катя опустила руки. — Когда-то ты делал вещи, которые были больше, чем «стараться». Ты спас мне жизнь. Ты дал мне цель. Ты сделал меня тем, кто я есть. А сейчас ты стоишь передо мной и говоришь «стараюсь», как будто это что-то, чем можно гордиться.

Она повернулась и пошла к двери. Её спина была прямой, движения — ровными, но я видел, как её плечи чуть опустились. Как будто она несла на них что-то тяжёлое и наконец поставила это на пол.

— Катя, — я позвал её.

Она остановилась. Не обернулась.

— Я не знаю, как быть с тем, что я изменился, — сказал я. — Я не знаю, как вернуть того, кто был до. Я не уверен, что он может вернуться. Но я знаю одно: ты — моя. Не как вещь. Не как инструмент. Не как актив. Как человек, которому я доверяю больше, чем кому-либо ещё. И если я делаю что-то, что тебя ранит, — скажи. Не молчи. Не жди. Скажи — и я постараюсь исправить.

Катя стояла неподвижно. Секунду. Две. Три. Потом она обернулась, и я увидел, что её глаза блестят. От чего-то, что было глубже слёз.

— Ты изменился, — сказала она тихо. — Но не полностью. Кое-что осталось.

Она ушла. Я стоял в пустом холле и слушал, как затихают её шаги. Потом ещё долго стоял, глядя в темноту за окном, и думал о том, что она сказала: «Кое-что осталось». Что осталось? И достаточно ли этого «кое-что», чтобы я оставался человеком?