— А Божачки мой! Украли! Карау-у-ул!

Вокзал. Начало 1920-х. Для сотрудника гомельской милиции Фёдора Лапицкого железнодорожный вокзал давно перестал быть местом прибытия и отправления поездов. Для него это особая зона, где все люди делились на две категории: нет, не на прибывших и отъезжающих, не по половой принадлежности, а на тех, кто «ещё» и «уже». Ещё не обворован и уже лишился части своего имущества и сейчас слёзы льёт, растерянно озираясь, как эта женщина на перроне. Или безнадёжно разводит руками, как вон тот мужчина на скамейке. Или кричит: «Караул! Украли!», как эта бабулька. Лапицкий подошёл с напарником к причитавшей крестьянке.

— Что кричим, мамаша? Чемодан на месте, торбочка…

Тут он увидел, что торбочка как раз и не совсем цела: сбоку зияла дыра, через которую, видать, что-то и спёрли.

— Шматок сала-а-а… шпана украла-а-а, — заголосила пуще прежнего потерпевшая, надеясь, что её вопли проберут насквозь блюстителей порядка, — а Божачки ж мой! А сынок в Менску сустракать буде-е-ет, а что я ему скажу-у-у?…

— Ну встретит и такую, без сала, обнимет. Что, без сала ты ему уже и не мать вовсе?

Загоготали зеваки, собравшиеся кружком. Лапицкий и сам не понимал, шутит он или и впрямь так думает. Но женщина перестала всхлипывать: самое последнее дело — реветь, когда народ смеётся.

— Главное, сами целы. Где ж мы его сейчас найдём?

— Сальце уже в животах шпаны вокзальной, — поддержал товарища напарник Ершин.

— Поспешите, мамаша, — поторопил Лапицкий, — вон уже и цягник причухал. Дайте-ка подсобим…

«Да, шпаны на вокзале всё больше и больше. И в детдом их направляли, да толку нет, они ж бегут оттуда: к дисциплине и порядку не привыкшие, лучше голодовать будут, нежели воспитателей слушаться, — думал Лапицкий, пристально рассматривая перрон. — Вора сейчас не найти: конечно, бабку уже погрузили в вагон, приметы того пацана спросить не успели, да и… Поживилась ребятня: а где ж им жратву брать? А то полезет голь перекатная магазин громить — без жертв не обойтись».

А выискивал он, глядя по сторонам, Михея — вокзального артиста. Мастер петь, Михей-соловей и на гитаре играл так залихватски, что своими концертами царапал души. Вот люди и бросали в подставленный картуз копейки — не густо, но на хлеб хватало. Раньше Михей тоже был «щипачом», но его поймали раза два, а на третий упекли в кутузку и гитару забрали. А он без гитары что колодец без воды, что дом без окон, что в клетке сокол. Дал слово, что в чужой карман больше даже не заглянет.

Вид у него приметный: любил пофорсить. Ну вылитый браток-матрос: брюки клёш, бушлат, бескозырка. Гомель — город не маленький, но от моря он на таком же расстоянии, как до луны. Только какой пацан не мечтает стать капитаном?! Тем более такой — кучерявый, видный и статный! То ли цыган, то ли молдаванин. Хотя откуда молдаване в наших краях? Скорее еврей — талантливый и галантный. А вот откуда удаль, что светится в его взгляде, в каждом взмахе руки? Тайна сия не разгадана. Да и кому какое дело до беспризорника.

То ли вор в законе, то ли фраер-хулиган эпохи нэпа, Михей любил покрасоваться на публике. Отчего и пел, как подранок: о судьбе — так, что слёзы наворачивались, о любви — так, что потом смотришь на женщину с обожанием. Эх, ему бы в театр! Может, когда-нибудь и придёт то времечко. А пока для него сцена — вокзал…

Ухо уловило гитарный перебор — полилась мелодия… А вот и он, сияя улыбкой и дыркой в передних зубах, вышел из-за угла, насвистывая:

Лапицкий не дал ему заквасить сольный концерт, проходя мимо, шепнул: «Жду в сквере».

Не раз доводилось Фёдору толковать с Михеем, когда подсказки были нужны в поисках криминальных элементов. А как по-другому? Какие пути-методы у следователя? В числе первых сотрудников гомельского уголовного розыска, он не был даже достаточно грамотным — и в анкетах писал о своём образовании: «Низшее».

Потому и вынужден учиться у старых сыщиков, несмотря на предписание: «На службе в уголовно-розыскных отделениях ни в коем случае не должны находиться лица, хотя бы незаменимые специалисты, участвовавшие в сыске до Октябрьской революции».

Лапицкий находил таких «незаменимых» и, угощая чем-нибудь из своего пайка, за чайком и беседой тайком брал «уроки сыска». И один из них был такой: «Хороший свидетель или точная наводка — больше половины успеха».

Ещё после амнистии марта 1917-го всю Россию наводнили рецидивисты. Милиции доводилось вести борьбу сразу на многих фронтах: с распутством и фальшивомонетчиками, пьянством и самогоноварением, лесохищениями и конокрадством, спекуляцией и детской преступностью… А тут ещё из Украины и голодающего Поволжья в Гомельскую губернию хлынул преступный элемент.

Множество шаек беззастенчиво совершали дерзкие налёты на местное население, грабя и убивая старых и малых. В основном это были сынки кулаков и торговцев, дезертиры. Бандитских стай развелось, как волков в лесу. По сводкам, только в Московской губернии вышедшие после амнистии рецидивисты сколотили более тридцати банд. Чуть ли не в каждой — до сотни стволов.

В январе 1919-го бандиты остановили автомобиль, под угрозой оружия изъяли у ехавшего в нём револьвер, документы. Скрылись. Рассматривая отобранное, поняли, что их жертва — председатель Совета народных комиссаров! Повернули назад, чтобы убить Ленина, но было поздно…

Хватало банд и в Гомеле. В районе Конной площади наводила панику «Чёрная маска». Нешуточные вооружённые ограбления вершила и банда, которую все знали по кличке её главаря — Снежко Малый. Для него не было ничего святого. По росту «малый», этот атаман всем в округе старался показать, что в «делах» он зверюга огромный — куражился со своей братвой, грабя, нещадно насилуя и убивая, как недавно в Чёнковском монастыре. Ценности, что не успела изъять советская власть в помощь голодающим, проворно заграбастала эта стая хищников.

А тут ещё устраивали свои «концерты» гастролёры — грабители, прозвавшие себя «Московские купцы». Налёты они делали крайне успешно и театрально. Первым влетал главарь и представлялся: «Всем здрасьте! Московские купцы пожаловали! Не ждали? Ну, извиняйте!»

Им не уступала и шайка стародубских разбойников из Украины. Те частенько, чтобы замести следы, поджигали дома, где совершали злодеяния.