В милиции не могли курить в одиночку. Когда удавалось собраться двоим-троим, можно было наслушаться столько историй! Судачили, по сути, об одном:

— То одна война, то Гражданская! Спасу нету от нищеты!

— Поломать-то поломали, а вот строить не умеем.

— Пока учимся. Государство молодое, неопытное. Навести порядок — дело непростое. Хороший хозяин нужен… Всем птицам — птица орёл.

— При двуглавом царском орле плохо жилось? Теперича Ленина хаете?

— Видать, Ленин после пуль эсерки Каплан так и не оправился.

— Ты чё?! Здоровёхонек уже давно. Читал: с речами выступает.

— Есть чё покушать, так есть кому послушать.

— Лениных на всю страну не наберёшься, чтоб с буржуями сладить…

«Эх, никому не мило, когда дело хило», — продолжал невесёлую думу думать Фёдор Лапицкий.

Если выкраивали минутку собраться на «курительную акцию», милиционеры галдели и обсуждали: прочитанное, услышанное, а то и просто, что «одна бабка сказала».

— Слыхал про Махно в юбке?

— Так то ж где? В Украине!

— А ты в курсах, что Украина недалече? Не сегодня завтра нагрянет эта Маруся и к нам. Читал, ещё при царе её за убийства приговорили к смертной казни. Но ей тогда не стукнул двадцать один годик — отправили в Сибирь, на каторгу. Эта ушлая бабёнка бежала, откуда мужики не могли. Кумекай: махнула в Японию, потом — в Америку, Испанию! В самом Парижу побывала! Теперича этот Махно в юбке сколотил банду из таких же шальных баб, лютует и кричит: «Советы без большевиков!»

Да, Маруся Никифорова прославилась в качестве соратницы Нестора Махно, став прототипом героини Мурки из знаменитой блатной песни…

Уголовному розыску и милиции было дано исключительное право виновных в бандитизме расстреливать на месте. Да только ты сначала на след напади, а потом попробуй накрыть этот притон, который они меж собой неслучайно «малиной» называют: за «малиновый рай» они жизней своих не жалеют.

Тут одной храбрости маловато. Которые думают с налёту расправиться с бандюками, те первыми и гибнут — кто от пули, кто на «перо» натыкается. Петра Седакова на днях просто обухом по темечку — хлоп, и поминай как звали…

«Двое нас: я да смекалка про запас» — старый дедовский завет Лапицкий усвоил как азбуку. И не раз его премудростью пользовался, будто лампочку включал, в самую тёмную минуту.

Обо всём этом он размышлял, сидя на скамейке в привокзальном сквере; знал, что Михей не побежит вслед за ним, но придёт, обойдя квартал, дворами, совсем с другой стороны. Потому как не резон ему светиться: век ментовского «стукача» короток, как январский денёк. Но Михей придёт обязательно, потому как в неоплаченном долгу за оказанное доверие. Это когда ещё Фёдор работал в гормилиции, то отстаивал его: воришку надо отпустить, «щипачом» он больше не будет.

— Ты вот скажи мне чистяком: не тянет к старому ремеслу? Неужто деньжат за концерты на вокзале хватает? — спросил Лапицкий, искоса глянув на присевшего на скамейку Михея.

— Вы за этим причопали побазарить?

— Не дерзи. Смотрю на тебя: ох, высокого ты полёта птаха, алая на тебе рубаха. И ни один пахан в банду к себе не звал?

— Зазывал. И не один. Так ведь два соловья не поют на одной ветке.

— Так ты, значит, соловей? А про такую птицу, как «чёрный ворон», не слыхал?

— Те, что выставили фатеру Фальковичей? Не, я там не был, Витёк в Залинейном районе у крали своей приженился, он видал — мне расписал. Шуму-то было! Гопники драпали, менты — за ними. Гонялись за жиганами, как осы за штанами. Так разве ж догонишь блоху, когда она на скаку! Пальба началась, а патронов-то у ментов — фьють — и нету. Вот фартовые потешались-то!

Местных нэпманов ограбила банда «Чёрный ворон» — группировка из гомельских бандитов и бывших красноармейцев. Лапицкий уже знал про тот случай в деталях. Налётчики заявились в дом № б по Полевому переулку — обыватели подняли крик, нападавшие открыли стрельбу, ранили трёх Фальковичей, пытались скрыться. Гнавшиеся за ними милиционеры стреляли: один десять, а другой семь раз. Патроны кончились.

— Что зубы скалишь? Самого не тянет поживиться богатой добычей? Видать, «чёрные вороны» обчистили квартиры и нэпмана Лейтеса, и Гомона, и Малевых? Взяли много золота, цепочки, кольца, жемчуга, часы, серебро столовое…

— Не знаю, кого обчистили, я с ними не обнимался. И не буду, — буркнул Михей, обиженный недоверием. Встал, хотел было уйти, но встретился взглядом с опером — остыл, присел…

Лапицкий смотрел на него по-отцовски. Он видел в каждом толковом мальчишке того, кого бы он мог усыновить. А у Михея не было роднее человека, чем Фёдор Лапицкий: как он за него заступался, как за сына родного! Но, по правде говоря, не собирался он тогда с воровством завязывать. Думал: «Наобещаю, чтоб выпустили, а там — ищи-свищи ветра в поле».

Пришёл тогда Михей в заброшенный полусгоревший дом на окраине Гомеля — пацаны ему были рады, поесть дали, спрашивали… Михей не стал рассказывать, что за него поручился какой-то мент. Опрокинув кружку какой-то бодяги, лёг, полный ветряных планов. К нему кто-то тихонько прикорнул. Ясное дело, Санёк. Мальчишка льнул к нему, как к старшему брату. Михея накрывала тёплая волна от мысли, что он нужен хоть бы этому бездомному малышу, который не знал не только дня своего рождения — даже года… И Михей становился сильней и уверенней.

— Тебе холодно? — спросил он заботливо. — Потерпи чуток. Раздобуду деньжат — куплю одежонку. И обувку справлю тебе.

Он вдруг ощутил, что Санёк задрожал.

— Ты плачешь? Боишься, что обману?

— Нет, — Санёк затих, перестал вздрагивать, а потом прошептал: — Боюсь, что тебя посадят в тюрягу. Я без тебя пропаду.

И понял тогда Михей, что обязательно выполнит и обещание, которое дал мальчишке, и обещание Лапицкому.

Через несколько дней Саньки не стало…

Михей пытался разобраться: как, где, кто, когда? Но так и не докопался, кто пырнул Саньку ножом. Даже в стычках между собой ребята гибли, потому как не боялись человека убить. После войны они давно переступили этот страх: ежедневно были свидетелями и соучастниками злобных убийств. Чтобы выжить, вырвать кусок хлеба, им приходилось быть зубастыми и клыкастыми…

Лапицкий искоса смотрел на парнишку, не по годам взрослого. Толковый же парень. Но как убедить Аксинью, что, усыновив его, они не будут жалеть?…

Фёдор и Михей сидели рядом и просто смотрели на голубей — те ворковали у ног в поисках крошек. Чудные глазёнки у этих птах. Голодные, но такие доверчивые и добрые… Первый заговорил Михей:

— Давно втямил: не в деньгах счастье… Не верите? Зазря. Я так скажу: мне кураж слаще мёда. На вокзале я — кум королю, ни перед кем не прогибаюсь, сам себе пахан… Свобода для соловья — дороже всего. Не могу петь в клетке: побывал в тюрьме, знаю…

Лапицкий вздохнул, возвращаясь от мечты к делам насущным:

— Вот ты всё знаешь, а наводочку какую дашь? Кто этих «воронов» в стаю собрал, где их «гнездовье»?

— Да мне-то они что, пусть летят себе. Мимо. Да и грабят-то они богатеньких.

— А богатых, значит, можно? Грабить бедных — зло, а богатых — добро? Видишь, к чему можно прийти. И небезобидные эти птицы-вороны. Много уже ими убито.

Михей, чуть поколебавшись, проговорил шёпотом:

— Слыхал, его кликуха Мишка Нос, больше ничего не знаю. Пойду я, засечь могут. За базар с ментом не токмо по шапке схлопочу — головы лишусь.

— И где его прищемить, Нос этот?

— Да не знаю я. Вы у Федюни спросите. Он скажет. Если сможете его расколоть, — хмыкнул Михей и юркнул в подворотню.