Пострадавший во время стрекопытовского мятежа гомельский дворец восстановили под руководством архитектора Станислава Шабуневского рабочие «Полесстроя». В частности, об этом сообщала газета «Полесская правда» в 1923 году. Дворец стал работать как музей, который был открыт четыре дня в неделю, с десяти утра до двух часов дня. Вход в музей стоил два рубля, но с апреля 1923 года стал бесплатным. Достаточно было предъявить документ, свидетельствующий, что посетитель является членом профсоюза: эти объединения рабочих играли важную роль в ликвидации безработицы и неграмотности. Профсоюзы отстаивали интересы пролетариата: улучшение условий труда, быта и отдыха. Для не состоящих в профсоюзах посещение музея во дворце оборачивалось покупкой билета за пять рублей.

С этими новостями и поспешил Станислав Данилович к бывшей владелице дворца.

— Доброго Вам здоровья, Ирина Ивановна. Как Вы себя чувствуете? Простите, с трудом нашёл время проведать.

— Давненько тебя не было видно. Продукты от тебя мне приносят, благодарствую премного за заботу и внимание. А сам еле выбрался?

— Улучил момент. Спешу сообщить, что дворец восстановлен и принимает первых посетителей: он сейчас — музей.

— Да, обрадовал ты меня, Станислав…

Но княгиня не показала бурной радости, чувствовалось, что продолжает осмыслять услышанное…

— Вас что-то волнует, Ирина Ивановна? — участливо спросил Станислав Данилович. — Хотели бы знать, что с Вашим особняком в Петрограде?

— Можно подумать, тебе это известно, — иронично произнесла княгиня, подозревая, что Шабуневский собирается просто пошутить.

— А вот и известно. И не спрашивайте откуда.

— Так говори скорей, ну!

— В 1922 году Ваш дворец на Английской набережной принял Музей морского торгового мореплавания и портов. В нём хранится уникальная коллекция моделей пароходов, флагов, морских карт, книг. А во дворе музея — подлинный парусный бот Петра I!

Трудно было определить, как восприняла новость княгиня. Она погрузилась в такие глубокие размышления… Ежели бы гость сейчас ушёл, она даже и не заметила бы этого. И Шабуневский даже сделал шаг к двери, думая, что княгиня задремала. Но вдруг услышал:

— А вот мой корабль уже не может поднимать паруса, как раньше… Всё, я бросила якорь, мхом и тиною зарастаю…

Шабуневский припал на колено у ног сидящей в кресле княгини, взял её сухонькую руку и стал говорить быстро-быстро, ничего не сочиняя, — это всё давно было в его мыслях:

— Нет, прошу Вас, не надо так. Когда человек достигает конца жизни, как Вы, как я (надо думать, скоро уже), давайте вести разговор иначе. Нам предстоит путешествие в следующий мир. И единственное, что нельзя взять с собой туда, — это любовь. Единственная драгоценность, которую придётся оставить в этом мире, — любовь. Больше ничего. Я знаю тех, кто легко переносит трудности. Но ещё не встречал человека, который мог бы перенести жизнь без любви. Это величайший дар — любовь! Она придаёт жизни смысл. И у Вас её было много: любовь к родителям, мужу, людям, природе, искусству, к книгам, в конце концов! Боже мой, зачем перечисляю?! Да я не знаю всех, к кому Вы испытываете это чувство. Уверен, его у Вас много! И у меня. И я хочу дорожить этим. И благодаря этому стоит жить.

Княгиня не видела, но знала: сейчас глаза её ангела-хранителя стали влажными. Она знала, что и её голос сейчас будет дрожать, но сумела успокоиться и произнесла:

— Как хорошо ты сказал, Станислав! Именно ты имел право всё это произнести. Ты — архитектор. Твои творения, любимые тобой, — всем видны… Не то что книги. Кому сейчас вообще нужны книги? Неужто их кто-то читает?

— Смотря какие, Ирина Ивановна, — Шабуневский был рад, что они перешли на иную тему, в которой легко отыскать то, что греет душу. — Честно скажу: маловероятно, чтоб сейчас на французском читали, а вот на русском…

— Ну и кого же сейчас на русском читают?

— Знаете, сейчас эпоха такая стремительная, на толстые книги не хватает времени, а вот на поэзию — да: читают и слушают. Поэты порой полные залы собирают.

— Что за поэты?

— Есенин, к примеру. Вам понравится:

— Странно. Будто с трибуны. Удали много, а мудрости мало.

— Поэты сейчас все — как с трибуны. Многим, да и мне, импонирует Маяковский, — и Шабуневский торопливо стал разворачивать принесённую газету. — Кстати, шёл к Вам и купил «Полесскую правду», а тут стихи этого поэта, Маяковского. Хотите, прочту?

— Станислав, дорогой, тебя не затруднит ещё раз прочитать? Шабуневский прочитал снова и снова…

— Знаешь, сначала я подумала, что камнепад какой-то, потом уловила смысл. И только на третий раз я увидела горизонт. Стою на какой-то горе… Никогда ни на какую гору не поднималась — а тут вдруг… Даль вижу. И не страшно…

— Вы меня всегда удивляли. В Вашем, простите, возрасте смело поднимаетесь — пусть мысленно — на какую-то гору… И Вам не страшно?

— Станислав, мне теперь даже умирать не страшно…