— Бабоньки, спрячьте! — в буфет гостиницы «Золотой якорь» прибежали с вокзала две женщины с корзинами, истошно крича, засуетились в поисках укромного угла.

— Семёновна, цыц! — выйдя из-за прилавка, Евдокия встряхнула свою знакомую из села Прибор. — Опять взбаламутишь, а сама потом в кусты.

— Не брешу: красноармейцы-туляки…

— Что в Гомеле были? Они ж неделю назад отправились на фронт.

— Под Калинковичами их обстреляли, они на попятную: «Не будем воевать!» Рванули в Расею через Гомель! Злые, голодные!

— Нинка, — обратилась Евдокия к напарнице, — отведи-ка этих трусих в подсобку, завали пустыми ящиками, пусть посидят, а я гляну.

Двери настежь. Клубами запах пота и махорки, затем ввалилась разудалая бригада и давай по полкам шарить:

— А тут закрома! Есть чем брюхо набить! Глянь-ка, Филя, тут не токмо хлеб, да с селёдочкой!

— Закусь отменная! А выпивка у тебя где, красотуля?

Солдаты в грязных шинелях запихивали в свои гогочущие рты бутерброды. Всё приготовленное на день исчезло в один миг. Было и сало, да корова языком слизала. Только здесь оказались не тихие, мирные коровы, а грозные быки.

— А шо гостям не рада? Шо есть в печи, всё на стол мечи! — заржал тот, кто ел в три горла и в котомку харчи запихивал. Гогот подхватили остальные: сытная еда делала их веселее.

Нинка забилась в угол, а Евдокия набралась смелости, перевела дух и выпалила:

— А платить кто будет?

— Ты не вякай, мы вас ободвух счас обдымем и рассчитаемся. Так, длинноблудый? — с ухмылкой посмотрел он на длинноногого.

Тот заржал, пробубнил, прожёвывая бутерброд:

— Знамо, расплатимся, токмо не керенками, а тульскими пряниками.

— В нашем полку дудуков много найдётся!

Заржала вся банда. Евдокия потянула Нинку в подсобку, а та зашептала: «Ты чё? Они сразу за нами. Мало нам не покажется».

«Оно-то так. Но как примудрить, чтоб целыми остаться и с вояками распрощаться? — думала Евдокия. — Дезертиры — молодые да удалые. Ну а мы старые — лукавые».

— Это ж откель такие храбрые да смелые? — заигрывая, пропела она, думая о сыновьях, ради которых надо спасти себя.

— Видать, полюбились мы табе, красуня?

— Анадысь постояльцами были в вашем кутку. Туляки мы.

— Ну положим, тут не все тульские самовары, кое-кто из Рязани, — встрял третий. — Мы тут два месяца болтались, голодные и холодные, пока вы, сытые, давали нам требуху провонявшую, — запихивал он в вещмешок выпечку.

— Начальство настропалило нас зазря головы сложить. Да мы не лыком шиты, половчее будем, примостимся под горячий бочок, — подмигнул захмелевший туляк Евдокии.

— Буде вам вавилоны блекотать, — попробовал приструнить тот, кто в кожанке, перепоясанной крест-накрест лентами с патронами.

— А пошто ты нас щуняешь? Козырный праздник портишь, — с угрозой в голосе подступился к нему усатенький и задиристый вояка. — Мы лучше вон курочек этих, шо с козырьками на голове, попортим.

— А ты, вашебродь, сунься отсель, не заминай, — отодвинул офицера в кожанке самый языкастый из них, с набитой доверху котомкой. — Ежели не хошь на фонаре повисеть: их тут много.

Солдатская банда опять заржала.

— Ну шо, братва, будем в «Золотом якоре» фитиль зажигать?

— Да вы не тряситесь, бабёнки, — обратился с грязной ухмылкой длинноногий к прижавшимся в углу Евдокии и Нинке, — подпаливать мы тутака ничегошеньки не будем, токмо развлечёмся малость.

— А у вас тут не сыщется каких кирзачей? Вишь, на энтом анике-воине простоплётки, — показал языкастый на тщедушного солдатика в лаптях. — Хто-то спёр сапоги, пока он дрыхнул без задних ног.

Гогот огласил буфет так, что казалось, стены рухнут. Евдокия и Нинка замотали головами.

— А не гульнуть ли нам по номерам? То ж гостиница! Глядишь, и найдётся какая обувка на энтого горемыку.

— Могёт быть, не токмо сапоги справим, а, братва?

— Куроводить так куроводить! Айда гулять до зари!

— А шо? Гомель-то нашенский!

— Глянь-ка, братва наша не дремлет, — показал солдат в окна буфета.

Мимо тянулись вереницы вояк, нагруженных трофеями. Несли целые мешки тряпья, костюмы, юбки, ботинки, туфли, одеяла, подушки. Тащили награбленное.

Евдокия и Нинка воспользовались тем, что все прильнули к окнам, боком-боком в подсобку, а там через заднюю дверь — во двор.

Солдатам было уже не до них — они хлынули на Замковую улицу. Погромщики врывались в дома и вытаскивали оттуда имущество, избитых, окровавленных людей. Предстояла долгая охота за деньгами, золотом, имуществом. Часть туляков осталась в «Золотом якоре»: тут богатых евреев много.

— Тутака одна беднота, — пробовал кто-то возразить.

— Вот и проверим…