— Добрый день, господа!

— Вообще-то, у нас принято обращение «товарищи», — проигнорировав приветствие, Владимир Стрекопытов всё же встал навстречу делегации общественности Гомеля. В резиденцию мятежников, которую разместили во дворце Паскевичей, вошло шесть человек. Среди них были архитектор Станислав Шабуневский, молодой художник Георгий Нисский…

— Такие времена: вчера мы — «господа», сегодня — «товарищи», кем будем завтра — одному Богу известно. Вы верите в Бога? — Не дожидаясь ответа, предводитель восставших продолжил: — Лучше верить в Бога, которого нет, чем во всеобщий рай, которого никогда не будет. Представьтесь, господа-товарищи присяжные заседатели.

— Шабуневский Станислав Данилович, служащий отдела коммунального хозяйства.

Осанка, полная внутреннего достоинства, русая бородка клинышком, умные светлые глаза, манеры — всё говорило о дворянской крови парламентёра. Стрекопытов исподлобья рассматривал его, размышлял. Что мог противопоставить немолодому дворянину он, двадцативосьмилетний военспец? Явно этот Шабуневский уже наслышан о том, что перед ним всего-навсего интендант.

— Так у нас с Вами много общего, — решил отплатить той же монетой Стрекопытов. — Вы заведуете коммунальным хозяйством, а я заведующий хозяйством полка. Бывший штабс-капитан царской армии, получил должность командира батальона 68-го полка, оказался под арестом ЧК, а когда через месяц меня освободили, должность комбата в полку была уже занята. К лучшему. Иначе где бы мы с Вами встретились? И поскольку мы оба заведующие хозяйством, то найдём общий язык, не так ли?

— Простите, я ещё и архитектор. Может, слышали обо мне?

— Простите, между боями как-то недосуг было, — сыронизировал Стрекопытов.

— Гостиница «Савой», военный госпиталь, Орловский банк, мужская гимназия и ещё многие-многие здания — все они мои детища.

— С таким «послужным списком» Вы, видно, были вхожи в городскую думу? — блеснул сообразительностью Стрекопытов.

— Да-с. Если это для Вас важно, — Шабуневский иронично посмотрел на того, кто считал себя не захватчиком, а хозяином города.

«Ничего, посмотрим, кто из нас эту дуэль выиграет», — подумал Стрекопытов, приподняв бровь. Архитектор продолжил:

— Мы пришли, имея намерения просить навести порядок в городе. Вчера, к примеру, хулиганами в городской думе разбиты окна, сорваны замки. Погромы захлестнули город. На фонарях — повешенные…

— Это было в первый день. Ну максимум во второй. Но вот уже с 26 марта погромы прекратились. Разве не заметили? У Вас плохие очки! А то бы видели: на улицах конные патрули! Погромов не будет. Пока я здесь.

— В таком случае следующий вопрос…

«Ишь, разошёлся! Дуэль продолжается? — подумал Стрекопытов. — Что ж, не испытывай я сладости от словесных баталий, навряд ли согласился бы вести за собой эту грязную, голодную до хлеба и чужого добра, вылезшую из окопов банду».

— Внимательно слушаю Вас.

Стрекопытов даже поклонился. Уже несколько дней он упивался тем, что чувствовал явное превосходство: на его стороне — сила и власть. Хотелось пошалить. Это было похоже не на игру в шахматы, где все людишки имели какие-то статусы, а на театральные забавы, где он режиссёр, а все остальные — деревянные куклы. Их задача — беспрекословно исполнять указания.

— Кто будет компенсировать ущерб, нанесённый городу во время восстания? — собравшись с духом, выпалил Шабуневский. — От артиллерийских обстрелов разрушена гостиница «Савой»! Оборваны телефонные и электрические провода, много разбито окон, дома…

— Продолжать можно долго, — оборвал Стрекопытов. — Да, разозлились мои полки — гранат и патронов не жалели. Так ведь комиссары упёртые попались, засели в Вашей гостинице и думали — всё, в крепости! Видите, как большевики неразумно использовали Ваше детище — это красивейшее в городе здание. Мы же им кричали: «Сдавайтесь! Жизни гарантируем!» Скажите, Станислав, о чём думала эта горстка — сотни три человек? Один пулемётик и полторы сотни винтовок. И что они могли сделать против наших орудий?! Не жалеют большевики ни себя, ни жён своих, ни деток. И есть ли они у них, детишки? Ведь среди них много желторотых. Молоко на губах не обсохло, а туда же — революцию защищать! Безумцы! Таким и оружие нельзя доверять, и в постель к ба… простите, к женщинам нельзя пускать. Согласны со мной, уважаемый? Вы уже в годах, были женаты — может, и не раз.

Увидев кивок Шабуневского, Стрекопытов удовлетворённо хмыкнул. Ещё пару выстрелов холостыми, а потом из пушки — прямой наводкой… И следа не останется от ироничной ухмылки, от дворянского гонора… Стрекопытов встал, подошёл к архитектору, похлопал фамильярно по плечу:

— Ну как я Вас прочитал, архитектор? Вы же сюда пришли не только город отстоять, но и семью спасти? А то ненароком и к Вам с погромом наведаются, а? Дворянин? Впрочем, уверен, богатство получено не по наследству. Столько зданий возвели! Это ж не бесплатно. В закромах деньжата припрятаны? — бесовский смешок зазвенел в люстрах дворца.

Насладившись смятением, страхом, тревогой — всё пронеслось на лице только что иронично улыбавшегося архитектора, Стрекопытов продолжил, будто на оглашении приговора в суде:

— Хватит нас считать виноватыми! Расследуем! Разыщем! Среди погромщиков немало уголовников, выпущенных из тюрьмы.

— Так сами не пощадили город, да ещё и воров повыпускали! — попытался поддержать Шабуневского пришедший в составе делегации Дмитрий Ергунёв.

— Вот то, о чём я говорил! Летать не научился, а туда же: уже щебечет! Смотри, пострел, не накаркай себе погибель!

Стрекопытов спохватился, что говорит только с позиции силы. «Нет, надо научиться и оборону, и наступление держать по-другому», — приказал он себе и продолжил:

— Я тут не навсегда. Вот мы уйдём, оставим город. И какая память будет о нас — мне не всё равно. Вам нужны средства, а где их взять? Мне доложили: городскую казну изъяли коммунары. Тут мы свалились на вашу голову, как стая ворон. А вы знаете, господа-товарищи, примета есть: коль птичка на голову капнет, это к деньгам. Вы в приметы верите, архитектор? Нет? Жаль. Я Вам докажу: приметы сбываются…

Стрекопытов наслаждался спектаклем. Дефилировал, наблюдая за растерянными лицами. Он уйдёт, но пустит по свету о себе яркую славу.

— Вот мы добавили вам разрухи, но в другом месте кое-что отняли. И это кое-что — большевистская казна. Часть средств я направлю на восстановление городского хозяйства. Уважаемый архитектор, какой суммы будет достаточно на первое время?

Вот он, пушечный выстрел! В затянувшейся тишине Шабуневский удивлённо вскинул брови, неуверенно назвал цифру:

— Надо посчитать. На первое время хотя бы… тысяч семьдесят.

«Поскромничал. Или побоялся. Ну тем мощнее будет последний залп». Стрекопытова охватил внутренний восторг — ему уже виделись другие апартаменты. Он может управлять не только голытьбой!

— Господин дворянин! — обратился он с издёвкой к архитектору. — Только впредь без дурацких заявлений пощадить город!

И тут вдруг Стрекопытов подскочил к Мите, поднял его с места за грудки, стал говорить ему прямо в лицо, брызгая слюной:

— Наслушался на митингах большевистских комиссаров о реках крови на улицах, когда с ними в «Савое» был?! Признавайся, отродье, был вместе с коммуняками в «Савое»? Был?! А потом ускользнул?!

Митя чуть не признался. Его Иван Ланге уговорил уйти, а он собирался биться до последнего. Вспомнил поседевшую мать, которая обняла его, когда он всё-таки пришёл. Вспомнил Маришу, плакавшую навзрыд от радости, что он вернулся. Сжал кулаки и промолчал. Стрекопытов и не ждал ответа, отпустил парня.

— Ты кто такой? Ещё один желторотый коммуняка? Как звать? — переметнувшись к другому шестнадцатилетнему делегату, он так рванул на нём пальтишко, что пуговица отскочила.

— Художник я. Жора Нисский. Из Новой Белицы.

Удивительно, но у парнишки не было ни тени страха в глазах. Он пришёл за компанию с Митей Ергунёвым, дружил с его братом, тоже будущим художником. Живший на станции в семье железнодорожного врача, так привык к гудкам паровозов и лязгу вагонов, что крики не задевали его.

— Говоришь, Жора? Так нечего на меня зыркать, как Георгий Победоносец, готовый к бою. Какой бой? Где твоё оружие? Что смотришь исподлобья, маляр недоделанный? Кисточкой размахивать будешь, а? — вдруг Стрекопытов засмеялся истерически: — С кем воевать приходится: с архитекторами и художниками! Вот она какая, власть Советов!

Смех оборвался так же неожиданно, как и вспыхнул. В наступившей тишине громко и зловеще прозвучал последний вопрос:

— Вы за кого меня принимаете?! Это я устроил резню? Разве я мог? Я давал команды учинять погромы? Я что, Нерон, который тешит себя кровавой вакханалией? Я — Владимир Стрекопытов! Владеющий миром! Запомнили? Скоро все обо мне узнают! Все!

Эхо разносило под сводами эти выкрики, превращая их в подобие камнепада. Вдруг всё стихло. Лишь позвякивали хрустальные висюльки в огромной дворцовой люстре. В этом мелодичном звоне Стрекопытов произнёс нечто совсем миролюбивое, спокойное:

— Возвращаюсь к компенсации ущерба… Прапорщик!

К удивлению делегатов, как из-под земли появился адъютант.

Выделите господину архитектору… Шабуневскому… на нужды городского хозяйства… триста тысяч рублей! Оформите всё, как полагается.

— Слушаюсь!

— И ещё, — Стрекопытов снова обратился к оторопевшей делегации, — нет больше советского города Гомеля! Запомните: нет!

Гомельчане были уже у самой двери, когда Стрекопытов опять резко окликнул:

— Ты, ершистый, как там тебя? Митя? Что за ответ?! Дмитрий, значит. Так вот, Дмитрий, вижу: ты не Лжедмитрий и никогда им не станешь. А посему… иди ко мне в адъютанты, правой рукой моей будешь. Давно такого искал. И не говори мне «нет»! Ничего не говори! Просто иди и подумай! Завтра жду тебя с ответом. С правильным ответом! Не пожалеешь!

…Пройдут годы, и имя Георгия Нисского, народного художника России, станет символом нового советского искусства. Уголок малой родины на его полотнах превращался в живописную песню «Широка страна моя родная». Над полями летят самолёты. По путям бегут паровозы. Корабли и яхты режут волны. Шоссе зовёт в путь…

Пытаясь понять, почему его пейзажи вызывают ощущения молитвенного простора, мощи и тревоги одновременно, узнаёшь, что именно в годы Октябрьской революции происходило его становление. Первые уроки живописи брал у иконописца Петрова, в 1917-м — у местного художника Зорина, который рассказывал подростку о Левитане, Врубеле, Петрове-Водкине. В 1919-м он продолжил учёбу в Гомельской художественной студии имени Врубеля…

И стрекопытовский мятеж стал тоже для него одним из уроков. Это испытание на прочность закалило его, одарило стремлением стойко преодолевать жизненные трудности, которых немало выпало на его долю.