— Благодарю, Станислав, Ксения, что приютили.

Княгиню пригласили, а потом и привезли к себе на Рождество и встречу нового 1918 года Шабуневские. Станислав Данилович учтиво помог снять верхнюю одежду. Тихо улыбаясь, Ирина Ивановна прошла в гостиную, присела на предложенный стул у праздничного стола.

— О чём Вы говорите, дорогая? Не могло быть иначе, — произнося это, Ксения обняла гостью.

— Как Вам живётся в доме на улице Жандармской у Вашего бывшего повара Ляшкевича? Он вас хорошо кормит? — спросил Шабуневский.

— А разве мне много надо? Воробей и то больше меня клюёт. А Леночка где?

— Приболела, дали ей лекарство — уснула, — пояснила Ксения.

— Я ей вот новогоднего ангелочка принесла. Простите, подарочек скромненький, передайте ей.

— Спасибо Вам огромное. Вы наш ангел-хранитель, — искренне произнесла Ксения.

— Была. Неважный из меня ангел-хранитель. Ни себя, ни вас не уберегла.

— На всё воля Божья…

— На всё воля большевиков. Год назад мы сидели с вами, строили планы…

— Хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах. Сглазили, — попробовала пошутить Ксения.

— Ирина Ивановна, не поверите, но я Вам хорошую весть принёс.

Шабуневский взял явно приготовленный листок.

— Зачитаю документ, пришёл он 13 декабря в Гомельский Совет от наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского. Я переписал слово в слово.

«Что же это такое?» — княгиня терялась в догадках. У неё не было ни одной версии.

— Вот послушайте: «Уважаемые товарищи! Гомельский Совет занимает помещение, чрезвычайно ценное в художественном отношении, а именно дворец графа Паскевича. В здании этом находится огромное количество ценных произведений искусства. Я очень просил бы вас сделать всё от вас зависящее, чтобы художественные ценности, которые находятся теперь под нашим опекунством, сохранились безо всякого для них вреда».

Княгиня стала вытирать слёзы. Все понимали: это от радости.

— Трудно было преподнести мне более ценный подарок. Николай II благодарность преподнёс — и то я так не радовалась.

Не удержавшись, она встала, обняла Шабуневского со словами:

— Вот Вы и есть сегодня мой ангел-хранитель.

— Что Вы! Разве это сравнимо с тем, что Вы сделали для меня как для архитектора?!

— Сравнимо. Очень даже сравнимо. Этот листок бумаги дороже всех моих благодеяний.

— В любом случае за это надо выпить, не правда ли?

Станислав Данилович разлил вино. Хрустальные бокалы засверкали в сиянии свечей, усиливая ощущение радости, предчувствие праздника.

— У каждого, конечно, свои желания…

— Нет, Станислав, — вмешалась Ксения, — год назад они, наверное, были разные. Сегодня мы все желаем одного: мира и спокойствия.

Они по каплям смаковали вино, будто пили его первый раз в жизни. В молчании долго слушали треск свечей.

— Ирина Ивановна, рассказывали, что, когда Вы ещё жили в своём особняке на Английской набережной в Санкт-Петербурге и когда начались первые волнения, Вам предлагали…

— Уехать из России? Наверное, если бы я там не бывала, уехала бы — туда, в незнакомое, непознанное. Но бывала и не раз. Я там всегда себя инородной чувствовала.

— Вы же знаете пять или шесть языков. Или даже семь, простите.

— Разве в этом дело? У нас дух иной совсем. Почему себя окружила творениями искусства, книгами? Во всём этом — красота человеческой души. Почему «Войну и мир» графа Льва Толстого перевела на французский язык? Хотела донести до европейцев, что такое душа русская.

— Не хотите же Вы сказать, что у европейцев иная душа?

— Конечно, иная. У них расчёт всё пропитал, и душу тоже, — вздохнула княгиня. — Вот смотрю на картину — и соприкасаюсь с душой творца. А иностранцы смотрят и думают, сколько она стоит.

— Поэтому Вы переживали, кому Ваши шедевры достанутся, поймут ли их истинную ценность?

— Да, Станислав, дорогой. Твоя бумага — такой бальзам на душу. Хотя я понимаю: то благожелательное впечатление, которое производит это письмо, вовсе не гарантия, что так думают все большевики. Просветите меня, любезные, кто там у власти в Гомеле?

— В середине ноября состоялись перевыборы в Советах. Авторитет большевиков вырос, они с лёгкостью набрали на выборах большинство. В новый состав Гомельского горсовета вошли двести человек, сто восемнадцать из них — большевики.

— А есть среди руководства известные мне люди?

— Думаю, таковых нет. Первым председателем исполкома стал большевик Леплевский, комиссаром финансов — левый эсер Соломон Гельфер, а вот комиссаром образования назначен анархо-коммунист Лепский. Местный лидер — Лазарь Каганович, в прошлом простой сапожник, избран от Гомеля делегатом на III съезд Советов, уехал в центр. 22 ноября принята резолюция о полном переходе всей власти в Гомеле в руки Совета.

— И что новая власть? Не вялая, как Временное правительство?

— Пока всем видна активность Советов, — высказала мнение Ксения.

— Сформированы Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Им в помощь — красногвардейские отряды. Сейчас всё новое: суд, народная милиция.

— Уже заметно, что эта милиция работает? Я-то в город не выхожу.

— Пока, увы, не заметно. Преступность после объявленной Керенским амнистии захлёстывает город.

— Я так понимаю, банки, почту, телеграф сделали своими сразу?

— Не сомневайтесь. И транспорт, типографии, библиотеки, даже аптеки и рестораны — всё стало народным достоянием, — продолжал бодро отвечать Шабуневский. — Введён восьмичасовой рабочий день, началась борьба с безработицей, национализированы многие предприятия: к примеру, мастерские Либаво-Роменской железной дороги, фабрика «Везувий» в Новой Белице, эвакуированный из Прибалтики химический завод «Иегель»…

— Я смотрю, Станислав, Ксения, у вас настроение приподнятое.

Шабуневский, помолчав минуту, произнёс дрогнувшим голосом:

— Вам показалось. Ничего не остаётся, Ирина Ивановна, как стараться быть бодрым. Вы же тоже отправили дарственную новым властям.

— Да, как узнала, что власть в городе перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов, через три дня собрала списки всего движимого и недвижимого имущества и…..

— И очень мудро поступили… Вы понимали, что это всё будет конфисковано. А мы ещё всё же надеялись, — тихо произнесла Ксения.

Станислав Данилович вскинул сильно поседевшую голову:

— Да, и мой цементный заводик, и мой доходный дом уже оформляются в собственность нового государства…

Шабуневский быстрым движением налил себе рюмку явно чего-то крепкого, не чокаясь ни с кем, выпил залпом, продолжил:

— Признаюсь, меня не это беспокоит: простят ли мне, что я хоть и из обедневшего, но дворянского рода? Не знаю.

— Так что, гонения на дворян предвидятся?

То, что её век подошёл к закату, княгиня уже не сомневалась. Шабуневский воспринял её испуганный взгляд, устремлённый на него, по-своему:

— Вас-то они не тронут: Вы сами всё отписали Советам. Да и возраст Ваш, простите… А гонения на дворян… уже.

— Станислав, да такие люди, как ты, любой власти нужны. Ты ещё какие дворцы большевикам спроектируешь!

— Вот и я ему говорю, что так и будет, — Ксения слегка оживилась — смутная улыбка скользнула по её лицу…