— И чё ж это такое ты учинил, а, Колька?

Евдокия, придя с работы, ахнула. Частенько младший сынок цветы малевал — её любимую сирень. Весной он где-то наломает, принесёт в дом охапку! Видать, на «Кавказе». Или в «Монастырьке». Эти районы славились в Гомеле пышной сиренью в палисадниках. Мало кто и ругал: чем больше ломают, тем пышнее куст и крупнее цвет.

Но день рождения у неё в январе и получить зимой букет сирени, пусть нарисованной — радость несказанная! Ей и запах мерещился от удивления. Или от того, что сердце ёкнуло: да не Колька вовсе эту сирень малевал! А художник, у которого он учился рисованию. Знавала она этого мастера с юности. Ну рисует, ну ухаживает за ней. Так на неё вся улица заглядывалась — и парни, и мужики…

А Колька, не уверенный, что у него получилось «по-настоящему», подсовывал робко веточку с нарисованной сиренью. Не особо она верила, что это подарок младшенького. Получала намалёванную сирень и тешила себя: давний кавалер напоминает о своих чувствах.

Но увиденные сегодня рисунки оказались совсем иными. Там-сям на протянутых верёвках были прищеплены… Евдокия стала разглядывать… Да, Гомель — узнаётся сразу.

— И чё это такое, а?

Колька виновато опустил голову. Евдокия спохватилась: и чего она взъелась? Он же не набедокурил. За что ругать?

— Ну ладно, ладно. Рассказывай, чё это у тебя тут?

Колька повеселел, но рассказывать не спешил:

— Мам, а давай дождёмся Митяя.

— Лёгок на помине, — Евдокия радостно встретила старшего.

Как всегда, чем-то озабоченный, он буркнул что-то в ответ. Но увидев рисунки, аж присвистнул.

— Ну вот откуда деньгам взяться в доме, если тут свистят без умолку! Или это ветер в ваших головах гуляет? — пошутила Евдокия.

Рассматривая рисунки, Митя радостно восклицал: «Ух ты!», «Это ж надо!», «Ну впрямь так всё и было!».

— Я ничего не поняла, а ты, Митенька, прямо с порога всё углядел.

— Мам, ну ты чё, не узнаёшь? Вот он я, — Митя радостно показывал на рисунок, где какой-то парнишка стоял с винтовкой наперевес.

— Ты?! Когда же ты успел в руки оружие взять?

— Не факт, что оно у меня есть. Но в Красную гвардию меня записали — в резерв. Пока. Видишь, на этом рисунке идёт запись в Красную гвардию?

Евдокия только сейчас осознала смысл сказанного:

— Митенька, кровиночка моя, а на кого ж ты меня с Колькой покинешь? А Маришку свою тоже бросишь?

— Да не брошу я вас. В резерве я. Сказали: подрасти чуток. Для Красной гвардии пришли целые вагоны с оружием: из Менска — винтовки и даже пулемёты, из Тулы — наганы и патроны. В Гомеле «под ружьём» уже восемьсот красногвардейцев! Во, Колян нарисовал, как Красная гвардия шагает!

Евдокия силилась увидеть… Точнее, была бы рада не увидеть Митю. Не увидела. И Колька понял, что не всё «взаправду» надо рисовать. А иначе тумака можно от матери получить…

— Так, здесь чё? — пошла она дальше рассматривать. — Это кто?

— Лазарь Моисеич! — Митя похлопал брата по плечу.

— А чё, похоже? — робко спросил юный художник.

— Не сомневайся! Вылитый Каганович! Это ты его нарисовал, когда он выступал перед казаками, которых сняли с фронта и направляли в Москву, где началось восстание, а через Гомель шли эшелоны, чтобы подсобить Временному правительству свою шкуру спасти. Каганович решил не пустить эшелоны в Москву: там шли упорные бои, и, если б казаки туда прибыли, много большевиков уложили бы. Вишь, Колян нарисовал: Каганович выступает!

— Да и сильно уговаривать не пришлось. Станичникам и самим-то не больно хотелось проливать чью-то кровь: скорее бы на Тихий Дон, к жинкам и деткам, — сказала Евдокия, думая о себе, о муже…

— А вот и не совсем так было. Казаки хоть и слушали Кагановича, а офицеры грозились разгромить Гомель. Всё ж таки около шестидесяти военных эшелонов в Гомеле задержали! А бои в Москве закончились победой большевиков!

— А вот и Мариша заглянула к нам, заходи, полюбуйся, что Колька тут утворил, — обрадованно приветила Евдокия девушку.

Та, поздоровавшись, с интересом стала рассматривать рисунки.

— Так это ж… Ну и Коля! Настоящий художник! Вот наш дворец — наш Зимний.

— В Петрограде Зимний штурмом брали, а у нас обошлось без крови, без единого выстрела, слава Богу, — Евдокия, конечно, ратовала за то, чтобы всё было мирно.

— А тут я смену караула у дворца нарисовал, — разъяснял Колян. — Тех, кто был верен Временному правительству, на тех, кто верен революции. А вот это ещё один Зимний дворец в Гомеле, — Колька развернул другой рисунок. — В ночь на 30 октября Красная гвардия выбила офицеров из гостиницы «Савой».

— Ты случайно там не был, а? — Евдокия грозно спросила старшего.

— Я не в «Савое» был, а во дворце. Да ничего там страшного, мам. Просто бурлило заседание Советов. С одной стороны — большевики, а с другой — «буржуйские» партии: меньшевики и бундовцы. До хрипоты пугали друг друга телеграммами из Петрограда. После того, как резолюции меньшевиков не прошли, они решили бросить в зал «бомбу».

— И ты там был и говоришь: «Ничего там страшного»?! Ах ты!

Евдокия замахнулась тряпкой на Митьку. Тот увернулся.

— Дослушай, мам! Бомбу не настоящую, а информационную! Крикнули: «Казаки Краснова уже взяли Петроград! Ваш Ленин бежал!» А ещё добавили: «Правительство большевиков арестовано — и завтра все будут висеть на фонарях!» Тут поднялся Лазарь Каганович: «Наглая ложь! Где доказательства?! Власть в Питере в руках Советов! Краснов разбит!»

— Ну слава Богу, всё обошлось! — перекрестилась Евдокия.

— Скажу тебе по секрету: на самом деле, что происходило в столице, никто не знал. Связи с Питером не было, её заблокировала могилёвская Ставка. Телеграмма о победе Октябрьской революции в Петрограде пришла 30 октября!

— Так теперь новая власть — Советы? Это что ж, мне к ним теперь за советами идти? — спросила Евдокия с долью ехидства. — Помогут? Вот Коленька в художники выбивается. Помогут устроить его?

— Ну Кольке ещё учиться надо — факт. И Советы… — гнул свою линию Митя.

— Посоветуют, куда пойти учиться? То есть пошлют на все четыре стороны, дадут направление, как по жизни шагать: прямо или через Новую Белицу, — продолжила с ехидцей Евдокия.

— Ты всё шуткуешь!

— Не до шуток мне. Ты вон у меня какой шибко грамотный. А таким при царе дорога одна была: в тюрьму, в Сибирь, — Евдокия выплёскивала свои сомнения.

— А я верю, что эта власть откроет нам дорогу в светлое будущее!

Мариша положила руку на плечо горячившегося Мити. Махнув рукой, он пошёл провожать девушку.

— Хочу сказать тебе нечто важное, чтоб мама не слышала. И ты ей ни гу-гу, — начал он дорогой, провожая Маришу. — В общем, я — в красногвардейском отряде. Командиром у нас Якубов, комиссаром — Казимиров. Запомни эти фамилии…

— Митя, ты о чём?

— Всякое бывает. В последнее время бандиты оборзели: угрожая оружием, заставляют дежурных на станциях направлять поезда с продуктами и боеприпасами куда хотят. Красногвардейцам надо наводить порядок. — А закончил Митя неожиданно: — Нам лучше реже встречаться.

Сердце у Марии заколотилось. Вздохнув, она решилась спросить:

— У тебя кто-то есть?

— Глупенькая, я за тебя боюсь, понимаешь?! Наткнуться на нож или получить пулю можно не только в поезде, но и просто на улице. В городе и бандюков, и пьяных развелось столько…

Митя обнял Маришу, крепко прижал к себе, поцеловал так искренне и горячо, что у девушки развеялись все сомнения.

— Прошу тебя: не ходи сама ко мне вот так — одна, поздно. Бережёного Бог бережёт — в этом мать права.

— А тебя кто будет беречь? Ты же в Бога уже не веришь.

— Мне надо на силу и смелость свою полагаться. И ещё: мне надо беречь себя ради тебя, ради матери, брата. Зачем, чтоб вы плакали? Да не волнуйся ты, разделаемся мы с бандюками!