— День добрый, Ирина Ивановна.

— Это ж кто ко мне пожаловал? — княгиня пыталась разглядеть пришедшую. — Девушка. Судя по голосу, красавица. И какими путями заглянула ко мне, милая? Тебя как звать-то? Дарья? Нет у меня никакого дара для тебя, прости.

— Я вовсе не за этим. Но только Вы и можете мне помочь. Сказывают, Вы знаете иностранные языки. Наверное, и немецкий?

— Знаю. Тебе что-то перевести нужно? Трудновато с моим нынешним зрением. Постараюсь. Ежели почерк хороший. Если мелкий — прости, не возьмусь. Что там у тебя?

Дарья протянула толстую тетрадь в кожаной обложке.

— Понимаете, это дневник…

— Дневник — это всегда очень личное. Тебя учили, что чужие дневники без ведома автора читать нехорошо?

— С ведома, Ирина Ивановна. Он уезжал — оставил. Сказал, пусть мне кто-нибудь переведёт. Мне очень надобно. Он спешил, мы и не попрощались по-людски. Вот и не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь. Или уж навсегда расстались?

— Так ты в немца влюбилась? Из тех, что тут хозяйничали? В завоевателя, значит?

Княгиня сказала это очень мягко, как ей показалась. Но она знала свою особенность: если внутри волнение, то совсем погасить чувства не удавалось. Видимо, и сейчас. Девушка смахнула слезу, повернулась, собралась уходить.

— Ты не серчай. Немцы — они тоже люди. И среди русских всякие есть. Да и сердцу не прикажешь. Любишь его? А он?

— Любит. Наверное. Вот как бы узнать…

— Ну что ж, давай попробую… О, впервые такой почерк вижу. Красивый, чёткий и крупный. Думается, твой возлюбленный, когда вёл дневник, вкладывал в него горячее желание, чтобы ты разобрала эти слова. Что ж, прочту. Тут много. За один вечер не получится.

— А давайте я чайку поставлю — вот выпечку принесла.

— Угощение, значит? Ну, давай, похозяйничай.

Княгиня взяла дневник, стала листать, вглядываться в страницы.

— Да, повезло тебе, девонька, почерк разборчивый… А может, я тебе последние страницы прочту — и всё ясно-понятно станет?

— Нет уж. А вдруг там… И я не успею хоть чуточку порадоваться. Было же у нас с ним хорошее… Много хорошего. Было.

— Разумное решение. Многие хотят всё и сразу. А всё сразу не бывает — даже в сказках. Хорошее заслужить надо. Ну ладно, как его зовут? Клеменс? Дивное имя. Постой-ка. А мне же сегодня птица снилась! И светлая, и грустная. Думаю, диковинка будет. Ан вот она. Ну, слушай. Сразу буду читать по-русски.

«3 марта 1918-го. Пересекли линию фронта. Позади артиллерийские обстрелы, смерть, окопы с разлагающимися трупами, сырость, холод, грязь, крысы и вши. Люди гибнут в расцвете лет.

В начале войны были уверены в техническом превосходстве. У нас танки! Отравляющие газы! Огнемёты! Но эпидемия «испанки» косила многих. Охватывала и другая болезнь: дрожь ожидания, когда объявят: «К бою!»

Запомнилось перемирие в 1914-м: вместе с англичанами и русскими встретили Рождество. Было радостно. Запомнилась и прошлая суровая зима, тоже объявили перемирие: на солдат нападали голодные волки. Отстреляли несколько сотен этих тварей — и снова бои.

Война — безумие. Каждый узнал на собственной шкуре. Кто-то превратился в «человека из стали», став равнодушным. Кто-то нашёл утешение в глубокой вере. А кто-то не справился с трусостью, за которую по законам военного времени — смертная казнь. К какой категории отношусь я? Ко всем сразу.

Ещё велись советско-германские мирные переговоры в Бресте, а 1 марта 1918 года части доблестной армии Германии заняли Гомель.

Накануне красноармейские отряды большевиков покинули город. Повсюду — следы погромов. Кто их учинил? Слышали: «черносотенные элементы». Что за они? Не знаем.

Как только наши войска появились в Гомеле, погромщики исчезли. Да, сила правит миром, а не мысль».

— Что за подарок от тебя, Дарьюшка! — княгиня прервала чтение. — Мне читать интересно. Ну, продолжу.

«7 марта 1918-го. Умных очень уважаю. Себя таковым не считаю. Веду дневник, чтобы оттачивать ум, как холодное оружие. Боюсь, что мозг заржавеет. Уходят мои лучшие годы! Хотел стать архитектором. Но для этого надо получить образование… Смогу ли учиться? На войне тупеешь…

Странно: здесь о войне мало что напоминает… Офицерский состав разместили в гостиницах, солдат и младший командный состав, к которому отношусь и я, — по квартирам. Большинство хозяев — евреи. Они почти беспрекословно исполняют наши требования.

Население около 70 тысяч. Гомель — крупный узловой пункт, железнодорожный и шоссейный. Перед нами — задача: обеспечить экономические интересы германского государства и армии.

«Дисциплина! Это и закон, и воздух, которым должны дышать все — и люди, и кошки, и собаки!» — наставление нашего унтер-офицера. Мог бы и не произносить. Менее всего мы жаждем крови. Дисциплина — способ избежать опасность, в том убеждены мы все.

18 марта 1918-го. Ввели аусвайсы на немецком и белорусском языках. Приказы и распоряжения — на немецком, еврейском, русском, польском — расклеены на видных местах. За шпионаж, диверсии, оружие, взрывчатку — расстрел. Ночью — комендантский час.

Установили для рабочих вагоноремонтного завода — 10-часовой рабочий день. Иногда мобилизуем местных жителей на хозработы.

Были уверены: новый порядок вызовет возмущение. Удивлены, что 10 марта на организованном митинге один из лидеров меньшевиков — некий Севрук — благодарил кайзеровские войска за «освобождение города от большевиков». Я повернулся и ушёл. Тошно, противно. Предатели мне ненавистны.

30 марта 1918-го. Ситуация в городе обострилась. Вовсе не вследствие нашего вторжения. Ещё в феврале, согласно договорённости между Германией и Украинской радой, белорусское Полесье передано Украине».

— Вот было времечко! — княгиня перекрестилась. — Всех удивило, когда в конце марта гетман Скоропадский объявил Гомель частью Украинской державы.

— Тогда боязно было на улицу выйти. Особенно в Новой Белице, где находилась украинская комендатура, гайдамаки гетмана Скоропадского.

— Уездным комиссаром стал бывший голова города Стош. Это уметь надо — при любой власти быть в руководстве! — возмущалась впечатлённая воспоминаниями княгиня. — Подумать только: все документы должны были быть «украiнською мовою»!

— А на важных бумагах ставились несколько печатей на разных языках. И смешно, и грешно.

— Власть в Гомеле как многослойный пирог. Мне говорили: полицию новые гетманские власти набрали из старых полицейских. Вот когда процветали подкуп, взятки, мошенничество, махинации…

— Но при немцах Вам всё же вернули дворец, Ирина Ивановна.

— Странно, но немцы отнеслись ко дворцу как-то почтительно, — княгиня произнесла это слово, блаженно закрыв глаза. — Всё ж таки дворян и немцы уважали, и Скоропадский… А в городе людям жилось несладко…

Выпив ещё чашечку липового чаю, княгиня продолжила чтение.

«5 апреля 1918-го. Полагаю, ненависть населения к гетманским властям перекинулась на нас. Большевики создали партизанские отряды.

Несколько дней назад в ресторан «Савой», полный немецких офицеров, влетела бомба. Погибли 12 солдат. Много офицеров и солдат находилось рядом, в Театре искусств, там тоже был взрыв. Брошены бомбы и в кафетерий, где ужинали офицеры штаба.

Хоронили моих погибших соотечественников с почестями — на тех же кладбищах, где и воинов российской армии. Сражались за разные страны, а примирились в могилах одной территории».

— Дашенька, взрывы были организованы в основном в ресторанах. Странно.

— Так ведь тогда снова расцвела жизнь в ресторанах. Туда наведывались и господа офицеры из немецкой армии, и «панове» из войска украинского гетмана!

— А вот что дальше твой Клеменс пишет…

«15 апреля 1918-го. Коммерсанты делают деньги на том, что пополняют запасы продовольствия из Украины. Не перестаю удивляться: в кофейнях подают шоколад, в кондитерских предлагают конфеты и пирожные!

Совершенно уникально!

А бездомных в городе много. На каждом шагу — дети, у которых ни родителей, ни крова над головой. Нашего оружия они боятся. Но воруют кругом. Никто голодных и оборванных сирот не наказывает. Хотя я и не видел, чтоб их кто-то кормил…

Женщины-беженки ютятся в бараках… Больно смотреть на бледных худеньких девочек, которые пытаются заработать на хлеб тщедушным тельцем. Почти дети. А глаза взрослые… Пробовал накормить этих воробушков — схватят, запихнут в рот конфету — и даже не улыбнутся. Их жизнь коротка: может оборваться без единого выстрела».

— Тиф и туберкулёз выкашивали целые семьи, — вздохнув, сказала Дарья.

Прогоняя прочь тягостные воспоминания, княгиня поспешила продолжить чтение, не ожидая, что наткнётся на пронзительные строки.

«Когда выхожу на улицы, стараюсь не смотреть ни себе под ноги, ни по сторонам — задираю голову и рассматриваю здания. Война не тронула архитектурный облик города. Выдаётся возможность — хожу, любуюсь. Есть чем насладить свой взгляд. Много необычных зданий разных эпох и стилей. Есть дома, похожие на музыкальные шкатулки, некоторые напоминают русские терема. Есть и здания классической архитектуры, и даже модерн. Дворец княгини Ирины Паскевич — такое чудо, которое может придумать только человек с богатой фантазией. Или несколько архитекторов, работающих по очереди. Оказывается, так и было.

До 17 марта 1918 года штаб нашей дивизии находился в Гомеле, заняв именно дворец Паскевичей, а затем его переместили в город Мозырь. Во дворец вернулась бывшая его владелица».

— Дарьюшка, всё. На сегодня всё. Пожалей меня. Отдых нужен. Особенно глазам. Ступай, как-нибудь придёшь. Потом. Не завтра.