— Долой войну!

Огромная вооружённая толпа фронтовиков с пересыльного пункта окружила дворец. Многие солдаты ворвались внутрь, где шло заседание Совета. Гомельский дворец содрогался от гула.

— Вот вы власть, вам жить всласть. А нам как? Как детишек одевать, обувать? Сукно стоило два рубля, а сейчас сорок! Ботинки в десять раз подорожали!

— При царе хлеба мало было, а сейчас ещё меней! Дают по четвертинке фунта!

— Где неразбериха, там не хлеб, а фунт лиха!

— Ваше место не здесь, а на фронте!

Это крикнул председатель президиума Совета и начальник милиции по совместительству меньшевик Поликарп Севрук. Крикнул что есть мочи. На миг показалось, что заткнул рты смелым ораторам. Но в наступившей тишине, прячась за спины фронтовиков, кто-то пробурчал довольно громко:

— Ишь, какой храбрый. Команды давать и я могу! Сам-то давно на фронте был?

— Не похоже, что он гнил в окопах, травился газами. Ишь, какую ряху нажрал!

— Вот мы сейчас от тебя, как от свиньи, шмат сала и отрежем!

Солдаты угрожающе ринулись к Севруку, стащили с трибуны и отвесили тумаков.

Та же участь постигла и Петра Лыкова, заявившего: «Вот я предлагаю свою партию…»

Михаила Васильева, мастера покрасоваться, стащили с трибуны раньше — и он уже ожидал Лыкова в том месте, где договорились.

Для них вся эта политическая перепалка являлась поводом затесаться в ряды новой власти, чтобы воплотить корыстные замыслы.

Благодаря тому, что у Васильева никогда «не было царя в голове», он пролез в Советы. Во время ежедневных заседаний частенько вылезал на трибуну со всякими заявлениями, придумать которые ему было «плёвое дело». Если другие, что-то предлагая, задумывались, как это выполнить, то он даже не включал соображал ку: «Зачем? Я родился не для того, чтоб революции делать. Вот стибрить, слямзить то, что плохо лежит, это — всегда готов».

Прослыл смекалистым, но бесшабашным. И этот спектакль с трибуны он разыграл, чтобы потом пошнырять по дворцовым лабиринтам. Много дней потратил, чтобы разыскать, в какой части дворца должен быть вход в подземелье.

Может, и не нашёл бы, пока не встретился со старым садовником. Будучи уже не у дел, тот приютился в парке в каком-то низеньком кирпичном здании, доживая свой век. Старику было в радость что-то рассказать о том, как когда-то процветал княжеский парк. Будучи сыном дворецкого, который вёл хозяйство ещё при первом Паскевиче (так называл он Ивана Фёдоровича), садовник поведал и том, что башню возводил… фамилию не припомнил, а имя его Адам, родом из Польши.

— Этот архитектор долго тут жил, «романтическая натура» — сказывали о нём. Паскевичи приказали у трёхъярусной башни надстроить один ярус и сделать ещё один подземный. Только оказалось, что под дворцом был уже ход, он уходил под речку.

— Это что же, для забавы, для увеселения? — присвистнув, спросил старожила Васильев.

— Да нет, мил человек. Гомельские крепостные крестьяне своих владельцев Паскевичей не очень жаловали, не раз восставали. Так вот в случае крестьянского бунта господа могли бы из дворца «вынырнуть» на другом берегу Сожа…

Споры в зале не затихали. Воспользовавшись этим, Васильев и Лыков поспешили миновать галерею, обставленную беломраморными скульптурами. Мишка старался прошмыгнуть с деловым видом, не привлекая внимания редких встречных. Петро был здесь не впервой, но проскочить торопливо не захотел: невольно устремлял взгляд на скульптуры. Стыдливо видя наготу, женскую и мужскую, он удивлялся, как же это можно — выставлять напоказ то, что пристойно только в бане, да и то… «Отродясь не слыхал, чтоб мужики с бабами мылись вместе. Господа! Они себе что угодно могут позволить».

— Чё пялишься? Не прочь позабавиться с такой красоткой? — поймав вожделенный взгляд Петюни, хмыкнул Мишка. — Не по зубам нам этот фрукт: богини заморские.

«А Михай всё про то, как бы эту ценность вынести да продать», — подумал Петька. Он знал, что его напарник пускал слюнки, глядя на окружающее богатство. Да и у Петюни чесались руки прихватить какого-нибудь бронзового амурчика. Только кому его потом сбыть? Да и Михай, показав увесистый кулак, строго предупредил: «Ты на это не замахивайся. Мелкая рыбёшка. Тьфу! Поймаешь пескаря — загремишь в каталажку, а крупный улов, щука да сом, уйдёт другим».

Но когда Петьке доводилось прохаживаться по дворцовым покоям, сердце его не раз ёкало. Искоса, как бы мельком, он нет-нет да и поглядывал на сияющую наготу, испытывая непривычное замирание сердца. Как же эти картины отличались от лубочных скабрёзных рисунков, которые продавались из-под полы на ярмарках!

Вспомнилось, как он сладострастно подглядывал за купающимися летним вечерком в реке крестьянскими бабами и девками. Сравнивал. «Не, на картинах совсем иное… Только вот для чего? Ведь вроде главное не то, что намалёвано, а как… Красиво!» И его осенило: «Для красоты!»

Его радовало, что он смог понять что-то столь сокровенное, что не каждому дано. «И красота не может быть непристойной!» — добавил он с удовольствием к своим размышлениям. И его уже не тянуло подсоблять Михею в воровстве красоты. И всё же он пошёл, боясь, что его отказ будет воспринят как трусость…