— Не иначе как сговорились. Проходите, каждому рада, а уж сегодня так вдвойне. Сейчас чайком угощу.

— Да не до чаю нам.

— Что, про маёвку хотите рассказать?

Не сговариваясь, пришли к Ирине Ивановне одновременно Михаил Семёнович и Станислав Данилович — и, перебивая друг друга, один чуть сдержаннее, другой более восторженно, рассказывали, а княгиня слушала, оторопев.

— Такого я не видывал! Весь город на улицах! Представляете, от мала до велика! Румянцевская на всём протяжении была запружена людьми. Хотелось слиться с людским потоком, пережить чувство радости, как и весь народ! Толпа дышала полной грудью, надеждой на светлое будущее! — сиял Шабуневский.

— Все двинулись к Крестьянскому кладбищу, что на Румянцевской, — рассказ Бочковского был сдержан и рассудителен. — Этот Первомай войдёт в историю: останки казнённых в декабре 1916 года бунтовщиков на пересыльном пункте торжественно перезахоронили на Крестьянском кладбище[2]. Тело Георгия Римского-Корсакова мать и сестра увезли в Мценск.

Услышав эту новость, княгиня встала, мужчины — тоже, Ирина Ивановна произнесла:

— Упокой, Господи, души тех, кто пожертвовал собой…

Все перекрестились, Ирина Ивановна села. Шабуневский попытался продолжить:

— Не забыть мне симфонию из нестройных звуков «Марсельезы»…

— Не огорчай меня, Станислав, — прервала его княгиня, — ты раньше восклицал, когда речь шла либо об архитектуре, либо о любви. Я покажусь ворчливой и консервативной, но, увы, годы берут своё. И всё же вспоминается Фёдор Михайлович Достоевский: «Революция, кроме конца любви, ни к чему не приводила».

Реплика княгини изменила настроение гостей — они переглянулись, опустили головы. «А ведь я погасила чьи-то надежды своими беспросветными сомнениями», — стала укорять себя Ирина Ивановна.

Помогая в госпитале медсёстрам, она в беседах с ранеными старалась привносить в их молодые сердца искру просветлённого духа. Как же трудно возродить в себе радость, когда много поводов для печали.

«О какой такой печали речь?! — обратилась к себе княгиня, как грозный судия. — Ну да, человечество стоит на пороге нового мира. Рушатся старые устои. Исчезают отжившие понятия». И княгиня поспешила нарушить затянувшееся неловкое молчание:

— Простите, я сегодня не в духе. Почему-то вспомнился Мариинский театр в Петербурге. Спектакль окончился, а мы сидим, не спешим встать. И вдруг слышим со сцены: «Представление окончилось. Пора надевать шубы и возвращаться домой». Мы вот в такой же ситуации, когда публика встала, оглянулась. Только ни шуб, ни домов не оказалось.

— Шутить изволите-с, Ирина Ивановна? — спросил Михаил Семёнович.

— Полагаете, шучу? Пусть так, если смогла вернуть вам хотя бы улыбку. Замечу лишь: в каждой шутке — только доля шутки.

— А вот гляньте-ка, Ирина Ивановна, что за вещичку приятель из Москвы привёз, а я у него приобрёл. Их много артелями было отчеканено.

Шабуневский достал железный жетон. На аверсе — сидящая женщина в античных одеждах держит в правой руке знамя с надписью: «Да здравствует демократическая Республика!». Левой рукой дама опирается на щит с призывом: «Свободная Россия». Слева — кузнец, молотом разбивающий цепи. Справа — изображения обелиска, якоря, креста и пылающего сердца. На реверсе — на фоне оливковой, сосновой и дубовой ветвей дата «1917».

— Такие жетоны в Москве и в Петрограде пользуются большим успехом, — пояснил Станислав Данилович.

— Это вам не медальки в честь трёхсотлетия Романовых, — с ехидным смешком заметил Михаил Семёнович.

— Отличительный знак для всех социал-демократов. И других документов не надобно. Идёшь на митинг, показал — значит, «свой». Пропускают, как родственника.

— А митингов сейчас — каждый день по пять штук. Наш народ любит собраться и думу думать, — вставила реплику Ирина Ивановна.

— А знаете, княгиня, вскоре митингов не особо много будет: май на дворе: посевная в разгаре, все, кто не на фронте, на сельхозработах будут заняты, сенокос скоро, — рассудительно проговорил бывший управляющий имением. — Никто не хочет голодать: ни крестьяне, ни рабочие, ни бывшие господа, ни чиновники.

— Я стала очевидцем странного явленья, — княгиня произнесла это раздражённо: она не справлялась со своим волнением, бессонными раздумьями. — Еду на тройке по дороге в Петербург. Вы меня уговаривали отправиться на поезде, но я почему-то заупрямилась. И вот я еду по безлюдной дороге на тройке. Через тёмный лес. Вдруг лошади встали на дыбы. Показался поезд, он тихо шёл сквозь деревья. В вагонах свет, у окон — пассажиры, лица их различимы. Возничий мой перекрестился: «Нечистая сила!» Железной дороги не было поблизости и в помине. А я смотрю на пассажиров поезда, узнала многих: это были император с супругой, всё его семейство, министры, другие высшие сановники… Думаю: «Этот поезд увозит старую Россию. Навсегда». И захотела этот поезд остановить. Не смогла. И поняла, что не нужно даже и пытаться… Проснулась…

Настойчивый стук в дверь. Княгиня недоуменно пожала плечами. Но в следующий миг двери распахнулись — и в комнату стремительно вошли… Судя по кожаным курткам и суровым лицам — не представители городской думы:

— Гомельский Совет рабочих и солдатских депутатов постановил окончательно реквизировать для своих нужд замок княгини Паскевич Ирины Ивановны, а имущество и ценности взять под свою опеку…