— Господа, может, кто-то мне объяснит, что происходит?

Городская дума бурлила. Поток новостей был столь стремительным, что мало кто мог разобраться в этом месиве мусора и мутной воды.

Уже во всей империи, трещавшей по швам, не нашлось ни одной воинской части, готовой сражаться за батюшку-царя, но «верные люди» ещё оставались. Может, и не столько верные, сколько пребывающие в состоянии слепой веры в незыблемость самодержавия. Отправленную в Гомель 2 марта телеграмму о падении самодержавия стражи порядка положили под сукно. Она там переночевала.

На следующий день, 3 марта, началось заседание городской думы. Всем зачитали телеграмму, которую и принёс полицмейстер. В ней говорилось о крупных волнениях, об отречении царя. Слова «революция» в телеграмме не было. Но оно блеснуло в сознании каждого. На трибуну никто не выходил. Все выкрикивали свои мнения с мест — так бурно, что заседание думы стало похожим на базар, напомнив своим ором Базарную площадь за окнами.

— Страна больна — все заражены неверием. Кто усмирит солдат, уставших от войны?! Кто успокоит голодных рабочих?!

— Страна без хлеба, без топлива, раздетая и разутая!

— Вот что бывает, когда хозяйничает нерадивый правитель! — кто-то выкрикнул сорвавшимся от страха голосом.

— Государь ведь хороший, дивный отец и примерный семьянин, — возражения напоминали елейные проповеди пономаря. — Когда Его Величество приезжали в Гомель, видел его и скажу вам, что он очень верующий, религиозный! Ему только недостаёт понимания текущего момента.

— Третий год этому «текущему моменту»!

— Сколько смертей под пулями и от голода!

— Трёхсотлетняя монархия! Раз — и нет её!

— Господа, а вам не кажется, что все хотят просто другого монарха…

Возведённое ещё в 1880 году здание думы не раз оглашали громкие споры о благоустройстве Гомеля, соблюдении прав, организации торговли, сбора налогов и распределения этих сумм на нужды города. Но ни в каких самых горячих дебатах не говорили так открыто о царе. Слова о смене императора были произнесены сейчас в явной запальчивости. Это осознал и сам автор крамолы — втянув голову, он вжался в кресло, съёжился, стал вдруг маленьким. Тишину разрядил тот, кто оказался более смелым:

— Посмотрите правде в глаза! Престиж государя подорван!

— А царица! Она же начала ухаживать за больными и ранеными! Обмывая ноги солдатам, она утратила в наших глазах царственность!

— Вот к чему привела либеральность!

— Но без царя? Разве ж можно без императора? Страна погибнет.

— Страна гибнет уже сегодня!

Все были возбуждены, речи беспрестанно прерывались горячими возгласами.

— Согласитесь, от того, на чьей стороне стражи порядка, будет зависеть, стоит ли ожидать порядка.

— На чьей стороне будет армия — вот что главное!

— А церковь? На чьей стороне будет церковь?

И тут все обратили свои взоры к Константину Леплинскому, угрюмо сидевшему в стороне. Настоятель Полесской Никольской церкви встал и выступил столь страстно, что все поняли: святой отец более всех озабочен вестью из столицы.

— Первым революционером святой Серафим Саровский называет дьявола, поднявшего бунт против самого Бога. Все революции противны христианству. Вы можете себе представить смиренного и кроткого христианина в образе бунтовщика?

— Отчего ж нет? А Степан Разин?

— А Емеля Пугачёв? Он даже наведывался в Гомель. Али забыли?

— Значит, они были не христиане! — воскликнул священнослужитель, сорвавшись на фальцет. — Либо в этих бунтовщиков вселился дьявол, который есть духовный кормчий всех революций!

Пламенную речь Константина Леплинского трудно было погасить, хотя все понимали, что сейчас не эмоции нужны, а разумные предложения.

— Вспомните, как отзывался о революции 1905 года всероссийский пастырь батюшка Иоанн Кронштадтский, — продолжил святой отец.

— Это по благословению которого возвели Полесский храм?

— Да, на его пожертвования и на средства железнодорожников возвели храм, где и сейчас, как и в других гомельских храмах, службы проходят.

5 (18) марта 1917 года Синод распорядился в церквях Петроградской епархии «отныне не провозглашать» многие лета царствующему дому. На следующий день Синод постановил отслужить во всех церквях империи молебны с провозглашением многие лета «Богохранимой державе Российской и благоверному Временному правительству ея».

— Напомню вам слова обличения Иоанна Кронштадтского, сказанные о революции 1905 года: «Россия превратилась в сумасшедший дом!»

Выступавший в городской думе святой отец замер, стал блуждать глазами поверх голов, потом простёр руку, продолжил:

— Недалёко то время, когда… Вижу! Как есть вижу! И во снах вижу пророческих, и сейчас… Горят усадьбы помещиков, пламя пожирает вековые постройки… Крестьяне пьянствуют и веселятся на пожарищах! О, ужас! Оскверняют храмы! Летят кресты с куполов, колокола разбиваются о землю, сжигаются иконы!

— Такие бесчинства видны только в сёлах? — робко спросил дрогнувшим голосом кто-то из членов думы.

Леплинский закрыл глаза, поводил как бы на ощупь вокруг руками — только тогда, будто осязая, смог увидеть будущее, обречённо произнёс:

— Увы, братья мои, вижу… Вижу и беснование фабричной молодёжи в городе. Пьянство! Убийства! Поджоги! Воровство! Разбой! Крушение храмов! Вижу отвержение Бога! О, горько мне, горько!

Городской голова Домбровский, собравшись с духом, не так грозно и чётко, как бывало раньше, но всё же внятно завершил заседание:

— И всё ж таки я думаю: Бог будет нужен всегда. Потому что Бог — это надежда, а надежда сильнее и светлее разума. Господа! Мы обозначили вопросы, на которые не в состоянии дать ответы. Гомель — всего-то уездный город Могилёвской губернии. Следует подождать директив — вот после этого наметим меры и пути их решения. Недолго уже. Всего-то каких-нибудь несколько дней. Давайте наберёмся терпения, чтобы достойно встретить развитие событий…