— Вот теперича и живи как хошь! Слыхали? Нету царя! Хлеба нету! И царя нету-у-у!

Блаженный бежал по Базарной площади, исступлённо повторяя одно и то же, размахивал руками, будто силился подняться в небо, взлететь и покружиться над пожарной каланчой вместе с голубями…

Вскоре всем стало известно, что царя-таки свергли. Вечером того дня самая бойкая из городских газет — «Гомельская копейка» — напомнила, что истинная её цена куда дороже! Редактор этой газеты, Артур Миляев, слыл богатеем, был вхож к губернатору. Его газета и осмелилась опубликовать телеграмму, уже известную почти всей стране.

В предрассветный неурочный час раздались гулкие удары соборного колокола. Сначала редкие, они потом посыпались один за другим, являя не мелодию, а некое пришествие.

Им стали вторить протяжные фабричные гудки и ритмичные свистки паровозов. Казалось, на вокзал прибыло сразу много-много составов и они требовательно заявили: «Эй вы, просыпайтесь!»

А никто уже и не спал в ту ночь. Выбежавшие на улицу люди, как выброшенные на берег рыбы, судорожно открывали рты и озирались по сторонам. Незнакомые обнимались плача. Не от радости, а просто в поисках хоть какой-то опоры.

Народ бежал со всех сторон к церквям, что в центре, где священники горестно сообщали о свержении супостатами государя-императора. Запричитали старушки, за ними вслед стали всхлипывать многие женщины.

Город стряхнул остатки сна и затрубил! Люди хлынули на улицы широким потоком. Так Сож не разливается в половодье, как людские собрания в те первые весенние деньки 1917-го. Свобода была провозглашена — на лозунгах, в газетах, в речах рвущихся к власти. Но как ею пользоваться? Для кого-то это была новая игрушка. Привыкший по случаю и без случая растягивать меха своей драгоценной и ненаглядной «любовницы» — трёхрядки с алыми пуговками, вышел на площадь всем известный ухарь Антип. Глотнув чарку-другую, давай наяривать частушки:

Новое иностранное слово «митинг» народ переиначил по-своему, по-простому, по-понятному: «митенка».

Рабочие, солдаты и железнодорожники о Временном правительстве, Учредительном собрании говорили горячо. Но особо яростно — о том, что наболело, о том, что на этих митингах было выведено белой краской на кумачовых полотнищах или чёрной — на белых простынях: «Долой войну!», «Хотим хлеба!».

На сколоченную из нестроганых досок трибуну выходили агитаторы от разных политических партий. Голова шла кругом от призывов к мировой революции и обещаний всеобщего братства и благоденствия.

— Товарищи и граждане! Революция — наше спасение от войны и голода! — с первых же слов приковал к себе всеобщее внимание лидер непонятно какой партии. — Не дадим угаснуть этому зареву, подбросим дрова!

— Ты чё про дрова-то? Иди домой, топи свою печку.

Под дружный хохот оратора стащили с трибуны.

— Я старый человек и обманывать вас не стану, — начал свою речь стройный мужчина, клинышек бородки которого тронула седина. — Нельзя допускать разъединения и анархии! Надо немедленно пресекать все бесчинства и грабежи!

Владелец чугунолитейного завода Моисей Фрумин, породистый, в коричневом пальто с меховым воротником, говорил неторопливо:

— Отречение. Оно имеет то же самое значение, как и… смерть. То, что произошло, не есть ли это начало разрушения жизни, культуры, государства?

Стая чёрных птиц будто по чьему-то приказу шумно поднялась над площадью и стала метаться то к синагоге, то к католическому костёлу. Запрыгнувший на трибуну энергичный молодой мужчина в чёрной кожанке стал выкрикивать:

— Царизм пал бесповоротно! Ура, товарищи! Все на борьбу со старым режимом!

Поднялся на помост и священник. Говорил страстно, пылко, воздевая руки к небу:

— Мы больны и слепы! Куда мы идём? Это падение богоносного государства за тяжкие грехи русского народа!

Вдруг кто-то снова крикнул: «Революция — наше спасение!»

— Для всех спаситель только один — Иисус Христос! Любая революция — зло! Это море крови безвинно убиенных. Укрепление веры — вот истинный путь! Вне Христа спасения нет!

Взлетел на трибуну вроде как солдат, но ведь когда шёл, издалека было видно: выправка явно офицерская. А уж как заговорил, то грамотной речи его подивился каждый:

— Конечно, я рад свободе. Как и все. Но что такое свобода, скажите мне на милость, кто знает? — говор выдавал в нём либо еврея, либо занесённого каким-то ветром в Гомель одессита.

— Самая сладкая свобода — свобода от тёщи, — попытался кто-то пошутить.

Толпа дружно загоготала, а оратор, улыбнувшись, парировал:

— Сейчас не до шуток. Пришло время для разумных бесед с иными державами. Только буржуазия может со всеми государями говорить на их языке!

Народ загудел недовольно, оратор скорёхонько ретировался с трибуны, растворился в толпе. На помост вскарабкался другой, приземистый, борода лопатой — явно не из городских:

— Человек я деревенский. И скажите мне, простому крестьянину, это что ж получается, опять вернём царя на престол? Так мы уже при царях пожили, знаем, наелися досыта, больше не хотим!

— Долой царя!

— Долой помещиков!

— Хлеба и мира!

— Заводы и фабрики — рабочим!

Выступить на митинге по случаю свержения самодержавия поспешил и бывший городской полицмейстер Фёдор Матвеевич Фен-Раевский, некогда самолично с шашкой в руке гонявшийся за демонстрантами. Его грудь теперь украшал кумачовый бант. Этот пламенный революционный атрибут сразу лояльно настроил к нему собравшихся — радостных пролетариев в картузах и интеллигентов, поблёскивающих пенсне.

— Вы энто… с царскими орденами, а теперича с кем будете, Ваше благородье? — спросил с ухмылкой некий рабочий.

Полицмейстер был рад вопросу как долгожданному подарку судьбы. Вот он, глас небес, на который Фен-Раевский знал, что ответить:

— Буду служить, подчиняясь новой власти! — и театрально опустился на одно колено, преклонив свою шашку.

Толпа это заявление встретила бурными аплодисментами. Фёдор Матвеевич приободрился, продолжил спектакль:

— Родился я в семье крестьянина в год отмены крепостного права. Рано остался без матери. А нас у мамки было пятеро. А тут к дому лошадь привезла на телеге убитого и ограбленного отца моего… Тогда я и решил: вырасту, буду служить в полиции — найду этих извергов, отомщу.

Услышав ожидаемые им всхлипывания сердобольных старушек и женщин, Фен-Раевский продолжил:

— Оставшись сиротой, гимназий не заканчивал. Ничего, кроме приходской школы, нет. Однако ж путь мой от письмоводителя до полицмейстера. Тридцать лет безупречной службы! Честно стоял на страже охраны общественного порядка! Вот не захватил, в следующий раз покажу: удостоен похвальной грамоты «За образцовый порядок при посещении города императором»!

— А что ж ты молчишь про орден за разгон демонстраций, аресты революционеров? — раздался голос из толпы.

— У меня такого ордена нет! И не может быть! Разгон демонстраций — дело жандармерии, а полиция следила лишь за порядком. К политике отношения не имел.

И вот уже вскоре Фен-Раевский возглавил образованный Гомельской городской думой «Комитет общественной безопасности».

Окончательно уверовав и в свержение царя, и в новую власть, на следующий день рабочие и солдаты разоружили жандармов и полицию, в Гомельском распределительном пункте освободили солдат дисциплинарных рот. На многих промышленных предприятиях состоялись митинги и собрания, где рабочие с энтузиазмом приветствовали свержение царизма.

6 марта был образован Гомельский Совет рабочих и солдатских депутатов, огласили манифест: «Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство, которое должно быть создано под охраной восставшего революционного народа и армии…»

Первый Гомельский Совет возглавил прапорщик Поликарп Севрук, умеренный социал-демократ, — из числа тех, кто пытался создать государство всеобщего благоденствия, где были бы и овцы целы, и волки сыты.