— Дай-ка мне газетёнку эту на самокрутки.

В одной из подворотен, недалеко от городской думы, скрутили козьи ножки, набили их табаком и жадно затягивали свои цигарки трое рабочих. Сизый дымок вырывался из их ноздрей и не спеша поднимался вверх, окутывая едкой горечью.

— Васёк, вот ты газетки почитываешь, скажи-доложи, чё про чё там пишут?

— Много чего, — грамотный Василий, самый молодой из них, статный, в картузе с лаковым козырьком, из-под которого торчал смоляной чуб, поспешил достать из кармана замусоленную и изрядно потрёпанную даже не газету, а её кусок.

— Да ты так сказывай, — нетерпеливый Флор ткнул его кулачищем в грудь, выпустив из себя, как паровоз, изрядную порцию дыма.

— Тут вот о том, что царица-немка — шпионка и все планы русского командования выдаёт своим немецким родственничкам. А страной правит вместо царя конокрад и распутник Гришка Распутин.

— Чё? То мы ужо слыхали, — вмешался низкорослый, а оттого и задиристый Илья в кубанке набекрень. — А ну-ка, за какое число газетёнка?

Они развернули, стали искать дату, с трудом, но нашли, захохотали.

— Эх, и я теперича узрел, еловая моя башка! — Васёк снял фраерский картуз и стукнул ладонью себя по лбу. — Ей жа больше года!

— Это уже не новости, а старости. Дай-ка сюды, на самокрутки сгодится, — Флор выхватил огрызок газеты и засунул его за отворот своей шапки-ушанки. — Ты не смущай людей энтой плесенью, грамотей стоеросовый.

— Не могёт быть, — с этими словами Василь стал ощупывать свои карманы. — Ага, вот! Не ту я газетёнку показал, — и он вытащил непонятно откуда сложенную гармошкой другую, стал ею размахивать. — Да вот же она, новёхонькая!

— Ух ты, толстенная! Читать — не перечитать! — присвистнул Егор.

— Новая? Так сказывай, чё там прописано? — толкнул Флор грамотея в бок.

Дня не проходило, чтобы Василий не читал газет. Ему неважно было, старые они или новые. Чтение приносило радость. Это ж какое чудо: закорючки складывались в слова, а слова — в новости. Флор и Егор хоть над ним и подтрунивали, но в глубине души уважали его.

— Только, чур, не смеяться! — Василь набрал побольше воздуха, но… так и не решился сказать сразу. Начал издалека: — За границей бабы, по-ихнему мамзели, вот уже лет пять как устроили себе праздник — Международный женский день называется. Ну и наши столичные барышни, феминистками их прозвали, переняли этот обычай: собираются 8 марта — ну и…

— Пошли гулять! Им только дай волю! Живо штаны на себя напялят.

— Не-а, они выступили за равноправие в юбке. Питерские бабы решили 23 февраля, а по новому-то стилю 8 марта, выйти… Нечего ухмыляться! — Василь повысил голос: — Не до гульбищ! Голодные бабы с детьми вышли на улицы хлеба требовать! И давай митинговать, крушить трамваи, громить магазины. И шли они на солдат смелее, нежели мужики! Хватались за винтовки, кричали: «Бросайте ружья!» — рассказчик вошёл в азарт и так пересказывал прочитанное, будто был там и всё видел своими глазами.

— Толпа баб? Чудно! — хмыкнул Егор.

— Голод не тётка. И не на такое баба пойдёт, коли у неё кагал детей. А кормить нечем. Терпение у народа тю-тю…

— Это ж у царя под носом! — оборвал Илью Василь. — Вы кумекайте: это ж столица!

— Тут попахивает революцией, — оглянувшись по сторонам, Флор перешёл на шёпот.

— И чё, вот такие беспорядки бабы чинили без мужиков? — хмыкнул было Егор.

— Отчего ж без мужиков! Ясен пень, к ним примкнули рабочие! А к ним интеллигенция, студенты, служащие, ремесленники, — уверенно ответил Василий.

— А где были большевики с Лениным? — не унимался Егор. — Ты ж сам сказывал, они давно настроены супротив царя.

— Слыхал, ихняя партия в подполье, — с видом знатока высказался Флор.

— Да и я слыхал, не вчера родился, хоть ещё и не женился, — огрызнулся Васёк. — Какой-никакой опыт имеется. Отец у меня хоть не из трусливых, однако ж матуля побойчее будет…

— Да кто ж не знает твою мать! Авдотье только бы штаны надеть, — заржал Илья.

— Она у нас в семье верховодит. И чё в том дурного? Женский ум — смел, остёр, да на выдумку хитёр. Вот и в Питере женщины вскипели, что котёл. Конные городовые пытались их урезонить, да куда там! Их разгоняли в одном месте, они собирались в другом!

— Оно-то так, лучше собаку раздразнить, нежели бабу разозлить.

Сказанное Егором вызвало дружный гогот, от которого цигарки замигали искрами. Потом вдруг все сразу смолкли. Каждый задумался о том, что завтра им придётся выйти на улицы с такими же требованиями: «Хлеба!», «Долой войну!». А может быть (страшно подумать!), кому-то доведётся нести лозунг: «Долой царя!».

— Вот ты, наш грамотей, скажи: на кого нам надеяться, кто хлеба даст простому народу? — задымил Егор новой самокруткой в лицо Василю.

— Всё будет, коли войны не будет, — осмелился Илья.

— Надобно равноправия всем — и рабочим, и крестьянам, и мужикам, — уклонился от ответа Василь.

— Чё? И бабам? Ты малость загнул, — захихикал Флор. — Васёк-Василёк, до девок шустрый бегунок, завяжи-ка свой пупок!

— Ну зря ты так. Василий как начнёт разговор какой, послухаешь — чисто революцьонер из Питера приехал, — вставил Илья.

— Ну, Вась, ты того… Мы и не супротив перемен-то…

— Вам что, не надоело ишачить по двенадцать часов в день, а получать с гулькин нос? Да блаженный Савва на паперти за день собирает больше нашего! Я по горло сыт житухой такой, не сегодня так завтра пойду в разбой!

— Так ежели перемены к лучшему, отчего ж нет.

— Знамо, к лучшему. Хуже ужо некуда, — Василий со злостью бросил докуренную самокрутку и пошёл в свою сторону.

Отдымили цигарки у Флора и Егора; они бросили окурки под ноги и растёрли их с такой злостью, будто табак — причина всей их неустроенности…

— Слышь, он про разбой сурьёзно, али как?

— Этот? Сурьёзно. Он-то речист, да на руку нечист…

— Голому разбой не страшен…

Смутный рокот… то вдали, то рядом… Надвигалось… Нечто чёрное, грозовое. Хотя какая гроза? Ещё зима не ушла, а весна не пришла… Зори, тёмные и смутные, не приносили облегчения. Странная кутерьма настроений: и шальной восторг, и ожидание…

И непонятная боль: взял уголёк — и любуешься: искорки сверкают загадочно. И только потом чувствуешь: обожгло. Дуешь на руку, а сам при этом думаешь: как же так, только что держал кусочек чуда, и вдруг — боль…

Город дышал слухами, наполнялся беспорядками. Они как ветер — повсюду. Пришли беспорядки, а с ними — и революция на порог.