В конце июня, когда трава вымахала по пояс, в деревню нагрянули заготовители. Они прикатили с центральной усадьбы на двух тракторах. Эти трактора, «запряжённые цугом», тянули бытовку, косилку, подборщик да ещё ящик с инструментарием, поставленный на трубчатые полозья. Перепахав заливной луг, тракторный поезд остановился под берегом — чуть в стороне от избы Василисы.

Железной ордой, как всегда, правил Веня Малышев. Это был неопределённого возраста мужик, почерневший от тракторной копоти и пьяного угара. В далёкую пору борьбы с тунеядством Веня был сослан в эти края на перевоспитание. Борьба, как известно, особым успехом не увенчалась. Но Веня в города уже не вернулся, а осел здесь, положив начало второму после Великого Новгорода их заселению. Процесс этот шёл повсеместно. Вербовка-уголовка, пьянь-гулевань — вот чем замещалась здешняя корневая порода, выбитая войной да подточенная старостью. Но в этом хозяйстве сложились наиболее благоприятные условия. В ту пору, когда у Вени кончался тунеядский срок, в совхоз на директорство прибыл некто Лукичёв.

Лукичёву в те времена не было ещё тридцати. Как, впрочем, и Вене. После окончания техникума он служил в одной городской с сельским профилем конторе и о каком-нибудь директорстве даже не помышлял. Место чиновника, которое он занимал, вполне устраивало его. А место работы — тем более. Потому что в некотором роде соответствовало его социальной принадлежности. Ведь родился он в посёлке леспромхоза, то есть в прямом смысле не принадлежал ни к селу, ни к городу. Но тут раздался партийный призыв. Его вначале уговаривали, а потом вопрос поставили ребром — либо место директора, либо партийный билет. Лукичёв прикинул, что чем грозит, и в конце концов согласился.

Совхоз, куда его бросили «на усиление», был не просто слабым. Коров качало. Лошади с трудом таскали собственные остовы, не то что дровни. Но главное — в сёлах совхоза таяла рабочая сила. Здешняя молодёжь, правдами и неправдами выцарапав паспорта, подавалась в леспромхоз, уходила в сплавконтору, а то ещё дальше — в города. Оставались большей частью старики да инвалиды войны.

Было бы это во власти Лукичёва, он вернул бы беглецов. Если не силком, то посулами. Но силы у него не было. А посулам никто уже не верил. Даже коровник, который разваливался на глазах, нечем было подлатать: деньги на счету имелись, а фонды на тёс — увы. Что оставалось делать? Либо сдаваться и возвращаться, то есть, возможно, выложить партбилет. Либо чем-то поразить. Лукичёв выбрал второе. И вот тут-то его проницательный взор пал на Веню.

— Заработать хочешь? — спросил напрямик Лукичёв.

— Обижаешь, начальник! — откликнулся Веня.

— Тогда слушай. Видишь эту развалюху? — он показал на слегка покосившуюся церковь, она стояла с краю погоста. — Собери орлов. Бригаду. Где хочешь ищи. Эту богадельню — подчистую. А на её месте и из тех же бревён соберёшь мне коровник. Денег не пожалею. Понял?

Веня понял. За три года сельской жизни он так и не приохотился к ритмичной работе. Но если светил навар — был готов и помантулить. Сейчас Вене светило. Но ещё больше поманило его новое — даже в кишках запекло, точно после стакана водяры. Всегда Веня был дерьмом, всегда его шпыняли, а тут такое доверие да ещё и чин подфартил — считай, в «бугры», то бишь в бригадиры, выбился.

Не ахти каким великим психологом был Лукичёв, но Веню он вычислил с ходу. В точку попал. И Веня, что называется, в лепёшку разбился.

Что там кары небесные, какие сулили деревенские старухи! Что там возмущённые письма в инстанции! Что там гневная статья районного газетчика! Веня свою задачу выполнил. Кладбищенская церквуха была раскатана в считанные дни. А через пару месяцев рядом с погостом возник скотный двор. Да какой! Ёлка-то в церквухе была смолянистая — брёвна просто звенели под топориками! Правда, вышла небольшая промашка. Навоз, скопившийся под стенами коровника, вскоре со склона потёк на кладбище. Ближние могилы затопило зелёной жижей. Кресты на многих упали. А там и косточки забелели… Но ведь — «Борьба за большое молоко». И ещё: «Это надо не мёртвым — это надо живым!» — по-своему переиначивая известные слова, отвечал на укоры Лукичёв. В конце концов «Победителей не судят!» — заключал он, деланно винясь.

Лукичёв знал, что говорить. Районное начальство слегка пожурило его, погрозив пальчиком за самоуправство, но, узнав о новом коровнике, втихую одобрило. Да и за что было ругать: церковь-то в их сводках не значилась. А новенький коровник ого-го как в отчётах засверкал.

Лукичёв был доволен. В глазах районных властей он стал «ценным кадром». Потому расплатился с Веней и его «орлами» не скупясь. Веня от щедрот этих впал в трехнедельный загул. А деревенские старухи скорбно поджали губы.

Так с тех пор и пошло. Лукичёв намечал задачу — Веня добросовестно, насколько хватало его мозгов и сноровки, исполнял её. Больше того. С годами он научился даже упреждать эти задания.

Вот хотя бы зимняя церковь… Прямых подтверждений не было, но ходили упорные слухи, что вторую — центральную церковь — ликвидировал тоже Веня.

Лукичёв выстроил в центре села контору, причем с громаднейшим для себя кабинетом. Из окна открывался великолепный обзор. Одно удручало директора — не видна была пристань. Её заслонял храм, стоявший напротив. По этой причине Лукичёв несколько раз не поспевал к теплоходу, чтобы поехать в райцентр. Потом, правда, он заставил капитанов ожидать его. Но это потом. А до этого…

Однажды в июле церковь занялась синим пламенем. Стояла сушь. Пожарный колодец, куда была запихана кишка ручной помпы, вскоре обсох. До реки гнать бочки не имело смысла — далеко. Хорошо, ветер был западный — сбил пламя в сторону от конторы. На ней только шифер слегка потрескался. А так пламя никуда не перекинулось, и церковь пала без особых хлопот.

Вид из окна директорских апартаментов изменился неузнаваемо — стало просматриваться всё пространство реки. А Веня, энергично поработавший на пожаре, ударился в очередной загул.

К бывшему храму вела красивая настильная улица. Она начиналась от подножия холма и вздымалась вверх, образуемая чередой двухэтажных изб. Где-то на середине подъёма взору странника открывалась маковка церкви. Чем выше он поднимался, тем полнее и обширнее являлся его взору Божий храм. Свеча в руке от пламени таяла. А свеча церкви зрела и воздымалась.

Веня решил трезво: раз церкви больше нет — ни к чему беречь и дорогу. И пустил по ней, ломая гусеницами настил, свой трактор. Зачем гонять технику в объезд, если в мастерские можно рвануть прямо через центр! Вон какая экономия горючки образуется! О том, куда уходила эта экономия, он помалкивал. Кто не знал — куда она уходит. Либо на холостом ходу сгорала — трактора часами дырдыкали, пока «заправлялись» их хозяева. Либо стекала из огромной железнодорожной цистерны в старицу. Там цельное озеро образовалось этой горючки.

С начала правления Лукичёва прошло четверть века. Сам он окреп, заматерел. Осел здесь прочно. А коренных жителей на центральной усадьбе уже не осталось. Кто умер, закончив земной путь на том изгвазданном коровьим дерьмом кладбище. Кто разъехался. Только избы, образующие некогда парадную улицу, ещё сохранились.

Избы стояли прочно, но уже походили на забытых роднёй стариков. А по задворкам этих изб выросла ещё одна улица. Там в низкорослых бараках — каждый на четыре входа — поселилась «вербовка». Народец это был ненадёжный, дёрганый. И когда Лукичёва начинали честить где-нибудь на районном активе, он непременно об этом напоминал: «А что я могу с такой кадрой? Что ни работник — то алкаш! Коренные-то в города подались…» Но втайне был доволен заменой. Приезжую шваль да неработь легко было держать в узде, пригрозив кому понижением зарплаты, а кому и новым сроком. И хоть работали они хреново, спустя рукава — зато и поперёк не лезли, как, бывало, коренные. Ну а кто рыпался, права начинал качать, того ставил на место Веня и его «орлы» знали, как это делать.

…Итак, «бугор» Веня, вышедший из очередного запоя, был брошен для «искупления вины» на сенокос. Механизированное звено прибыло под деревню в полдень и расположилось станом возле реки. Первым делом был сколочен стол. Ну а поскольку появился стол, началось застолье. Тем более у Вени со товарищи, как всегда, болела голова.

Пьянь шла до полуночи, пока не выжрана была вся брага. Пляскин слышал, что кто-то, видать, в поисках «добавки», подходил к его избе и даже стучался, позванивая язычком заложки. Но он не откликнулся. Пляскин был занят. В это время он читал книгу, причём не какую-то, а по агротехнике.

К ночи бивак заготовителей угомонился. Пляскин же так и не заснул. У него было много работы.

* * *

Так уж повелось, что первым делом заготовители всегда обкашивали деревню. Трава на этой утрамбованной навозом и куриным помётом земле росла по плечи. Это, во-первых, давало весомый почин, что всегда одобрительно отмечало проезжающее начальство, завидя воздетые на угоре бабки да зароды. Во-вторых, освобождало стан косарей от комарья — здесь, в этих медовых травах, оно плодилось просто бешено. А самое главное — это давало повод. С почина, по Вениному заведению, полагалось выпить. Об этом Венины «орлы» заговорили, едва продрав глаза. С этой заветной мыслью двинулись они на угор. А вышли — и мать честная! — глазам не поверили. Посерёдке деревни, охватывая добрую её половину, стоят свежевкопанные столбы. На них колючая проволока натянута. И ещё фанера белеет. А что на той фанере написано — и совсем дико: «Хуторское хозяйство С. Д. Пляскина. Охраняется!»

— Ну мля! — сказал Веня и не смог больше ничего вымолвить — у него отвисла челюсть. Одолев заграждение, он попытался выяснить, в чём тут дело, но Пляскин его осадил:

— Дурно пахнешь. Протрезвишься — приходи. А пока — прошу…

И при этом показал куда-то в пространство, куда Вене, очевидно, следовало удалиться.

Веня, озадаченный таким оборотом, молчал до самой конторы. Его несчастный вид удивил даже директора. Тот видел Веню злым, благодушно-заблёванным, видел жалким, поскольку сам неоднократно полировал Венину морду. Но таким…

Искать катер директор не стал — некогда. Машиной по берегу, который вздыбил Веня с «орлами», теперь было не пробиться, оставалась баржа. И директор, рубанув рукой — мол, за мной, зашагал на совхозную пристань.

Деревня из-за поворота открылась разом. Но прежде чёрных изб бросились в глаза сверкающие теплицы. Лукичёв давно узнал про них, а потом и увидел. И всё ждал, что этот самостийный овощевод придёт к нему и как-то доложится. И вот дождался!

На сто вёрст вниз по реке Лукичёв был безраздельным хозяином. Всё здесь подчинялось его власти. Хотел казнил, хотел миловал. Но эта чужая и какая-то прямая воля (не привычная — исподтишка, а именно прямая) заставила его охолонуть.

— День добрый! — решительно подходя к брёвнам, где орудовал топором Пляскин, громко сказал директор. — Наше вам! Кто будете?

— Обыкновенно входящий представляется, — твёрдо глядя ему в глаза, ответил Пляскин и встал во весь свой немалый рост. На нём были серая спецовка и старые, ещё отцовские брюки.

Директор поперхнулся, густо побагровел, но все-таки сдержался.

— Лукичёв. Директор совхоза. Павел Петрович.

— Пляскин Степан Данилович.

— Так вы… Степана Петровича внук! — почти искренне изумился директор. — А я-то думал! — и тут же без перехода похлопал себя по плечу: — Слышал, служили…

— Вышел в отставку.

— И в каком чине, ежели не секрет?

— Майор запаса.

— Ага, — как бы взвешивая, сказал директор. — Говорят, и в Афганистане бывали…

— Бывал.

— Ну, а к нам? — Лукичёв подступил наконец к главному. — Погостить приехали?

Пляскин вогнал в бревно топор:

— Жить.

— То есть?

— А вот то и есть. Жить буду. Вот здесь, — обвёл он рукой, глаза же простёр едва не до самого горизонта. Больше всего Лукичёва зацепило это — глаза. Они уходили куда-то далеко-далеко, явно дальше его, директорского, обзора. И он не выдержал.

— Но это моя земля, — сорвалось у него. — Это наша земля, — поправился он, — совхозная.

Но Пляскин его не слушал.

— Бесхозная, а не совхозная, — оборвал он Лукичёва. — Ты сколько здесь в директорах ходишь? Двадцать с лишком. Ещё бабка моя покойная да дед на тебя пахали. А толку! Три деревни… четыре — это только в окрестностях — где они? Я, что ли, их разорил? А поля? А пожни? А навины, что мой дед, кровью харкая, расчищал… Я, что ли, их запустил? Ишь, как березняка насеяли. Баста, Лукичёв, похозяйничал. Здесь, — он снова окинул всё взором, — я теперь буду! Пляскин!

Директор ошалел. Цветом лица он стал похож на Веню. Но выражением!

— Ты мне! Ты мне! — мыкал он, не в силах выдавить из себя даже привычного мата. Потом повернулся, наткнулся на Веню и замотал головой:

— За-во-ди!

Его трясло, точно он сам держался за заводную ручку.

— За-во-ди! — снова застонал он.

Веня щёлкнул нижней челюстью, это означало, видимо, «есть!» — и затрусил под угор, где стояла техника. Директор же бросился к барже. Он сделал всё, что мог. Всё! Теперь будет разговаривать Веня. После того, что произошло, после такого — Веня церемониться не станет. Это Лукичёв знал по опыту. Так развернётся, что потом, скорей всего, придётся расхлёбывать. Но сейчас, когда он был в ярости, Лукичёв о последствиях не думал.

Едва баржа затарахтела и директор — единственный грузопассажир — отправился вверх по течению, тракторы пошли на штурм. Первым, заходя с фланга, подкатил к «пограничному» столбу Веня. Задача ему была ясна, и он твёрдо пёр на своём железном коне к намеченной цели. Но тут случилось неожиданное… Ноги Вени ещё вовсю давили на педали, а руки, держащие рычаги, уже не слушались, поскольку были ближе к голове. Они почему-то потянулись вверх. Веня тёр глаза и ничего не мог понять.

У столба стоял Пляскин — майор запаса. На нём была пятнистая камуфляжная форма. А в руках он сжимал короткоствольный АКМ. Веня помешкал, решил, что ему мерещится, что головушку его буйную напекло — вон как солнце-то бьёт в его соколиные очи. Он решительно даванул на педаль — трактор снова дёрнулся. Но тут возле колёс, метрах в трёх, взметнулись фонтанчики земли, и уже после этого Веня услышал короткую автоматную очередь. По инерции Веня ещё раз даванул на педаль и тут же врубил заднюю скорость. Напарник, завидев, что «бугор» катит с бугра, тоже мотанул вниз.

Вскоре двигатели обоих тракторов заглохли, и деревня погрузилась в мёртвую тишину.

* * *

Что огородил Пляскин той проволокой? Какую землю застолбил? Что в это новое хозяйство вошло? Да немногое.

Усадьба покойной тётки. Той, что всю жизнь ходила за телятами, ослепла от смрада скотного двора и за год до кончины была облагодетельствована 45-рублёвой пенсией. Живи да радуйся, старуха!

Ещё — избёнка материной крёстной. Той, что умерла в одночасье и не успела ничего отписать единственному своему сыну. Он приезжает, а войти в домишко, где родился, не имеет права — «недвижимость принадлежит сельсовету».

Ещё Пляскин огородил пустырёк, где прежде стояла изба его отца. В той избёнке после долгих скитаний и мытарств — после раскулачивания-расказачивания, после тяжкого этапа с юга на север, после лагерных бараков — поселилась их горемычная семья. Здесь его отец возмужал. Отсюда его забрали на войну.

А ещё в зону внимания Пляскина вошла часовенка. Та самая, в которой отпевали его деда и бабу, многих родных… Недавно с часовенки сорвали кровлю. Совхозу, видите ли, понадобились брёвна. Пекарню, видите ли, надумали строить. Точно мало плавника на угорах. Да он в горле бы вам застрял, хлеб тот!

Вот это огородил Пляскин столбами да проволокой: часовню; склон, где всегда были огороды; три, не считая своей, родовой, усадебки; да ещё проулки между избами.

Большего ему пока не требовалось.

* * *

Тишину, нависшую над деревней, нарушила Василиса. Тайная её мука — тоска по нарушенному одиночеству — наконец прорвалась. Не доходя до крыльца, но не столько остерегаясь проволоки, а для дистанции, чтобы говорить громко, Василиса принялась причитать и взвизгивать.

— Так это пошто деревню-то перегородили? А? Ты, Стёпка, пошто перегородил-то всё?

— Да Бог с тобой, Матвеевна, — ответил с крыльца Пляскин. — Не от тебя же…

— Как это не от меня? Как это не от меня! — заверещала старуха. — Вон смороды куст… Я тут сбирала… А теперича — за твоей огородой…

— Так и бери. Я тебе не мешаю.

— Аха «бери». А огорожа-то?

— Да она ведь не для тебя…

— Огорожа — она для всех огорожа.

— Давай мандат выпишу, — неосторожно пошутил Пляскин.

— Мандату, — ещё пуще взвилась бабка, потрясая палкой. — Ишь, мазурик, до чего дошёл… Говорила я Катюне — доглядывай, нехристь растёт. Не слушала. А, выходит, по-моему вышло.

— Да что ты, старая! Белены объелась? Покойницу-то трясёшь! — не выдержал Пляскин. — Бери свою смородину. Мне она даром не нужна. В лесу наберу. Чего ты!

— Ишь доброхот нашелся… Сперва накапостил, а теперь «бери». Не-а, миляга, я этого так не оставлю. Я в сельсовет пойду…