Через пару дней на деревне появился милиционер. Пляскин, сидевший возле окна, заметил его издали. Ещё не видя погон, определил, что старший лейтенант. Осанкой тянет на полковника, а на деле старлей. И встречать не вышел.

Ознакомившись с кордоном и приметной надписью на столбе, милиционер прошествовал в сторону теплиц и там уже, на угорце, остановился. Пляскин вышел на крыльцо и согласно военной терминологии оказался у него в тылу.

— Маешься, старлей, — тихо сказал Пляскин и тут же зычно, как, бывало, на плацу, скомандовал:

— Кру-гом! Ша-а-гом марш!

Милиционер встрепенулся. Неуклюже повернулся и едва не дёрнул строевым — сильна ты, армейская муштра! Разом сконфузился, ещё больше озлился и деланно неспешно направился к Пляскину.

— Вы, гражданин, чего это… — от замешательства милиционер не мог вспомнить слова «позволяете».

— Ты не здешний, старшой? — мягко осведомился Пляскин и тем снова сбил милиционера с привычного хода.

— Пошто не здешний, — как подросток учителю, угрюмо ответил милиционер. — Живу на стройке. А здесь… Вот она — моя изба, — и он показал на дом, стоящий в соседнем ряду.

Пляскин пригляделся.

— Ивашка? Топилин? Ты, что ли?

— Я, — хлопая белёсыми ресницами, ответил старлей. Он, кажется, совсем был сбит с толку.

— Пляскин я. Степан. Не узнал?

Слабая улыбка, точно посторонняя складка на казённом мундире, проступила на лице милиционера.

— Сколько же мы не виделись! — Пляскин шагнул и протянул руку. — Да без малого лет тридцать! Если не все тридцать!

Милиционер жалобно улыбался. Он так и не решил для себя, можно ли, находясь при исполнении, пустить наружу личные чувства. А Пляскин не унимался:

— Помнишь, тебя всё передразнивали… Трактор тогда появился… «Ссёпа! Ссёпа! Срактор приехал!» — кричал ты. Помнишь? Ты «т» не выговаривал. А теперь, гляжу, все в норме. Теперь у тебя аж два «Т»… Или пустая кобура? Ты, надеюсь, не арестовывать меня пришёл?

— Ты это… — милиционер наконец обрёл привычный образ речи. — Тут жалуются на вас, гражданин Пляскин. Стрельбу затеяли…

— Ну ты, Ванюша, даёшь! На «вы» да «гражданин»… Фу, как стыдно! Да рассупонься ты! Что ты, братец! А об этом давай не будем. Доложишь, что беседа проведена… Что осознал… Да мало ли чего этим, — Пляскин кивнул вниз, — померещилось. Допились… Вот и мерещится… Слушай их больше…

— Но проволока-то…

Проволока есть. Факт. Но это, Ваня, по закону. Это моя «двухсотмильная зона». Ты ведь человек государственный, — милиционер приосанился. — Сейчас наш брат, армейский офицер, демобилизуется. И каждому — заметь: каждому — положены отруба. То есть усадьбы. Документ на это есть. Ты не сомневайся. Просто ещё до вашего начальства не дошёл. А документ есть.

— Да? — недоверчиво, но в то же время и склоняясь, протянул старлей. — Ну, ежели так… — он малость оживился. — Это ты с директором тогда утрясай. Мое дело закон блюсти, порядок наводить.

— Конечно, Ванюша. Я вижу, ты службу знаешь. Правильно её понимаешь. Соответственно званью.

— Ну, а как ты? — ещё больше оживился старлей. — Говоришь, тоже служил… И где?

— Да в разных местах, — махнул рукой Пляскин. — И близко, и далёко. По всей земле. Теперь вот здесь буду… — и сам себя оборвал. — Ну, ладно. Чего мы стоим? Давай в избу! Сейчас чего-нибудь сообразим! — и при этом выразительно щёлкнул по горлу.

— Ты это… — запротестовал милиционер. — Мне нельзя.

— Да брось ты, Ванюха, — сказал Пляскин и обнял его за плечи. — Столько лет не виделись…

Не успел Топилин слова сказать, как очутился в передней да вдобавок прямо за большим овальным столом. Пляскин тотчас убежал на кухню. Гость огляделся. Он забыл уже, так ли всё здесь было прежде — в пору их со Стёпкой детства, но, наверное, так. В деревне редко меняют обстановку. Как поставят, так и стоит весь век. Справа от овального стола, покрытого льняной скатертью, стоял старинной выделки шкаф, рядом с ним — буфет. Слева в простенке темнел комод. А выше его в углу блестел золотым окладом Никола-Угодник.

— Не спёрли, — кивнул старлей на икону, когда Пляскин появился с тарелками. — А то тут все избы, говорят, переворошили. Сколько протоколов исписано. А где там найдёшь… Они, мазурики, зимой промышляют. А у нас и транспорта нет. Ищи ветра в поле.

— Давно служишь-то? — опять из кухни крикнул Пляскин.

Топилин не ответил. Озирая переднюю, он увидел в дальнем углу на спинке стула офицерский мундир. Не зря, выходит, говорили. На мундире три ряда колодочек. Две Красные Звезды, орден Красного Знамени. Какие-то медали — не смог по цвету ленточек разобрать.

— Давно служишь-то? — переспросил Пляскин, внося очередную порцию тарелок.

— Да пятнадцать годков, — сглотнув набежавшую внезапно слюну, ответил Топилин, и при этом вытер влажную ладонь о грудь. — Пятнадцать… А здесь, на стройке, вторую неделю. На усиление бросили… Из райцентра… А ты? Совсем вышел?

— Подчистую, — хохотнул Пляскин и уселся напротив.

На столе двумя свежими пятнами сияли помидоры и огурцы. Сбоку — рыбник, с другого — кружочки копчёной колбасы. Пляскин достал откуда-то из комода армейскую фляжку:

— Был у нас старшина в учебке. Ещё из фронтовиков. Душевнейший мужик. Ежели бы не это дело — маршалом ему быть, не иначе, — Пляскин хмыкнул, с ходу подкрутил невидимый ус, явно изображая того служивого, насупил брови и загустил голос: — «Выпить-то? Не знаю… Ну, рази, одну умрашку». Это он так рюмашку называл, — уже выходя из образа пояснил Пляскин: — То ли, значит, от ума, то ли от смерти, — и добавил, снова всхохотнув: — А в рюмашку ту макалюха помещалась.

Пляскин плеснул в стаканы до половины.

— Ежели что — разводи, — показал он на графин с водой.

Топилин помешкал. Но не потому, что не знал, разводить или нет — вообще приниматься ли. А потом решился. Середина недели. До аванса в посёлке ещё далеко. Бойни, стало быть, не предвидится. Так что в случае чего — и заночевать можно. И с этой мыслью он взялся за стакан.

— Ну, за встречу, Ванюша!

— Со свиданьицем, Стёпа!

Спирт обсушил нёбо, ожёг гортань, обтёк жаром нутро.

— Валяй огурчиком, Ваня. Или помидорчиком… Ишь, цвета-то — как в Афгане, красное да зелёное. Но там так, — он сшиб кулаки. — А тут в один рот… Впрочем, и там в рот… В рот пароход…

Топилин ничего не понял, но чтобы поддержать разговор, кивнул на тарелку:

— Неужто сам вырастил?

— А то нет! — откликнулся Пляскин. — Видел у меня напереду теплицы?

— Как же! Как паруса, смотрю… Весь перёд уставил. Там, поди… — начал было одно, но закончил другим, — …греет?

— Ещё бы! Ведь угор. Южный склон. И от ветра прикрывает, и солнышко всё мое. Да и влага держится. Знаешь, сколько я собрал?

— Откуда?

— Неужели в посёлке не слышал?

— Говорю же, две недели…

— А помидоры ел?

— Ел. По правде, ещё удивился: здесь — и так рано.

— А вид не удивил? Ведь один к одному.

— Да-а…

— Так они же отсюда. Из моих теплиц… Я с вашим орсом договор заключил и всю первую партию им продал.

— Вон оно как! — искренне удивился Топилин. — Дак это же сколько?… — милиционеру очень хотелось узнать о выручке, но он опять отвернул в сторону: — …сколько собрал?

— Да, считай, полтонны.

— Ого, — вытянул шею милиционер и, уже не чинясь, выпалил: — Так это сколько же огрёб?

— Сколько есть, Ванюша, — усмехнулся Пляскин, — все мои. А если любопытно, загляни в орс. Там задокументировано.

Топилин сконфузился.

— Да не… Я не к тому. Чего заходить… Я так…

— Да и то! — одобрил Пляскин. — Ты лучше угощайся. Небось, купил-то — не распробовал. Цена-то — ого!

— Да, — опять забываясь и не улавливая подвоха, откликнулся старлей. — Цена кусается.

— Ну а ты как думал? — мягко срезал Пляскин. — Я цену дал, да орс ваш своё добавил. Вот и набежало.

Топилин перестал жевать.

— Думаешь, Пляскин — рвач, хищник. Зря, Ваня. А знаешь ты, во сколько мне обошлась рассада? Её же с юга доставили. Из самого Ташкента… Я там в госпитале лежал… Теплёнькую, крепенькую… А это — самолёты, машины, утепление…

Пляскин снова взялся за фляжку.

— Э, Ваня, давай-ка лучше выпьем, — не глядя, на звук он плеснул в стаканы. — Давай за то, что земля наша ещё что-то родит. Ну и за то, что нас родила. Вот эта самая земля…

Пляскин топнул каблуком, стакан мягко затенькал. Они выпили. Потом закусили.

— Да, Ваня, вот наша с тобой родина. Эти места. Мы живы-здоровы. Ещё в полном соку. А видел бы ты, сколько пареньков — куда нас моложе, так домой и не вернулись… В цинке привезли… А видел бы ты, Ваня, как мамки над этими гробами…

Пляскин снова опрокинул флягу. Плеснул неровно, с разливом и тут же выпил.

— Извини, Ваня. Не могу. Болит. Вот здесь болит, — он ударил себя в грудь. — Я вернулся. Но с чем?

— Ну как! Вон — полная грудь, — Топилин кивнул на стул, где висел мундир.

— Это? — покосился Пляскин. — Это так. Вместо тарана. Стенобитная машина времён Мамая… То брёвна, то кирпич, то навоз — где взять? Надеваю регалии и — вперёд на ваши сельсоветы. С этим дают быстрее… К мундиру да к блеску у нас ого-го какое почтение. А под мундиром? Да что тебе говорить — сам, небось, знаешь!

Пляскин умолк, понурился. Потом поднял глаза.

— Нет, Ваня, слишком большая цена. Вот здесь, — он шибанул себя в грудь, — такие дыры — никакой медалькой не закроешь.

Он опять помолчал. Потом пожевал перо лука, отбросил.

— Понимаешь, Ваня! Жена ушла. Горько. Но верно сделала. Нельзя уже со мной. Потом, разве… Не скоро… Детишек только жалко. Петьку и Марусю. Но нельзя им со мной. Понимаешь? Выгорел весь. Всё нутро. Зачем я им такой? Не человек, а головешка… Ты пей, Ваня! Выпей давай! Давай со мной.

Пляскин плеснул. У Топилина было ещё недопито. Выпили не чокаясь. Пожевали, чего было. Помолчали.

— Ты хочешь, Ваня, спросить — зачем я сюда приехал? — после паузы спросил Пляскин. — Отвечу. Больше некуда… Это последнее место на земле. Понимаешь? Здесь я ещё могу. Во всяком случае попробую.

Глаза у Пляскина блестели. Он глядел ласково и доверчиво. И Топилину вдруг вспомнилось детство. Их со Стёпкой золотое и далёкое детство… Он и напомнил. Солнышко. Они, посиневшие после купания, лежат на горячем крылечке часовни и, упираясь друг в друга острыми локотками, смотрят на божью коровку, которая тоже нежится на солнышке и, возможно, смотрит без боязни на них. Туда, на резное крыльцо часовни, они всегда бегали наперегонки. Каждому хотелось занять место возле стенки — там казалось теплее и уютнее. Стёпка почти всегда обгонял его…

Топилин покосился на майорский мундир, на колодочки и перевёл взгляд на Пляскина.

— Мне сейчас одно надо, Ваня, — сказал тот тихо. — Васятку привезти сюда. Васятка — мой братанчик… Прикрыл меня. Иначе бы мы с тобой сейчас не калякали… Всё схватил, что мне светило, — пять пуль, Ваня… Вот какой у меня братанчик! А сам! — Пляскин скрипнул зубами. — Парню двадцать, а ног… — он закрыл лицо руками и плечи его затряслись.

— Ну, майор, что ты… — Топилин потянулся через стол. — Ну, ну!

Пляскин поднял глаза. Они были сухи. Видно, и впрямь всё выжгло…

— Привезу Васятку, — тихо улыбнувшись, продолжал Пляскин, — а там… Ему протезы сейчас подгоняют, Васятке. И будет он у меня… первый парень. Невесту найду. За такого парня любая пойдёт, ты не думай. А там, глядишь, ещё ребяток соберу. Всех сынков-фронтовиков. Пусть отдыхают. Пусть душу вымачивают. Вся просолела…

Пляскин взял в руки помидор.

— Ты давеча спрашивал, Ваня, о выручке… Хорошая выручка. Кривить не буду. Но мне надо больше. Ребяткам моим… Понимаешь? Я чего руки в проруби зимой полоскал? Деньгу добывал. Рыбёшку нёршами да мерёжами черпал и — в сельпо, по договорной цене… А силки в лесу. А картошки насадил — на роту хватит…

Он улыбнулся. Хмель его не брал. Или казалось, что не брал.

— Ничего, Ваня. Всё будет хорошо. Ребятки приедут… У меня ещё сила есть… Все ещё будет… Ещё деревню нашу поднимем… Сперва хутор мой…

Потом всю деревню-станицу… Я по степеням-то, почитай, войсковой старшина… Добьюсь, кровь из носу… Вот увидишь…

* * *

Два дня Пляскин обкашивал своё хозяйство. Работа спорилась. Коса у него была дедовская. На ней было клеймо «1920». В том году родился его отец. Отец махал этой косой до той войны. А он, сын, уже после этой…

Сенокосный упряг Пляскин начинал на повети, как, бывало, дед. Он отворял одну створку ворот и садился за станочек, на котором отбивают косы. Станочек этот был изготовлен дедом. Он напоминал детскую деревянную лошадку, тем более при работе на него требовалось садиться верхом. Только вместо лошадиной головы там была вбита стальная пирамидка. Вот на ней-то и отбивали косы.

Пляскин постукивал не сильно, но с оттягом, как делал это дед. Никогда прежде он не занимался этим, но вот взялся — и, кажется, получилось. Словно умение было в нём заложено. Впрочем, почему «словно»? Ведь он жил среди этого. Целых семь первых лет. Да потом — наездами. И это жило в его крови. И умение, и знание предметов землепашества, и их назначение хранилось в родовой памяти, в которой органично переплелись поморские да донские реалии. Там, далеко, в другой жизни, он и думать не думал о них. А вот вошёл в избу, окунулся в этот воздух и стал без запинки называть всё подряд: вот это мутовка — этой рогаткой взбивают масло; это опечек — здесь в детстве бабушка сушила его катанки; а это звоз — по этому широкому настилу лошадью завозили на поветь возы с сеном…

На звозе послышались тихие шаги. В проеме ворот возникла чья-то фигура.

— Привет, — послышался молодой, но слегка задышливый голос.

— Здорово, — ответил Пляскин, узнав пришельца.

Тот уже заглядывал к нему. Пляскин тогда сидел на крыльце, и он подошёл закурить. Курить Степан уже бросил, но сигареты у него водились. Угостил. Так за перекуром и познакомились. Пришелец представился Петрухой. Сказал, что работает в леспромхозе, в ремонтных мастерских. А об остальном Пляскин догадался сам. Это был явно приезжий, точнее — залётный. Лет ему было около тридцати, но выглядел старше, по манерам и речи нетрудно догадаться, что сидел. Но, видимо, немного — скорей всего, «по хулиганке» или за воровство. Однако уточнять Пляскин не стал: захочет — сам выложит.

Возле входа на поветь стояла прислонённая к стене почти готовая плоскодонка. Выглядела она странно для этих мест, где привыкли к остроконечным лодкам. Корма и нос её были скошены, точно обрублены, и потому лодка казалась особенно неказистой. Но Пляскину было не до красоты — на первое время ему просто требовалась какая-нибудь «посудина», чтобы переправляться за реку. Там, за рекой, росли малина да смородина, а ещё, с детства помнилось, в еловой гущине таилось невеликое, но глубоченное, а главное, рыбное озеро.

Пришелец пошлепал по корпусу плоскодонки и усмехнулся:

— Только крышки не хватает, а так не слабо — хоть сейчас играй в ящик.

Пляскин не ответил.

— А ты, смотрю, всё стучишь, — снова усмехнулся Петруха. — Говорят, золотую жилу надыбал?

— А тебе-то что? — не отрываясь от работы, ответил Пляскин.

— Значит, не зря говорят, — топчась возле Пляскина, заключил тот. — Мне-то? Да так. Малость любопытно.

— Что тебе любопытно? — переспросил Пляскин.

— Да всё! — садясь на чурбан, ответил гость. — Вкалываешь на ниве государственной, пашешь, а тут голубь залётный появляется и у тебя пшено из-под носа — ам!

— Ты, что ли, вкалываешь? — по-прежнему не прекращая работы, бросил Пляскин. — Оно и видно. Дыхалку-то чем сбил? Молотом, что ли, махал? Чифиром!

— Уел, начальник, — кривя рот, сказал гость. — Доволен, — и цвиркнул слюной. — А то, что зимой в тайге без чифира — кранты, не знаешь? Когда минус сорок! Когда нужно перекидать мотор, чтобы трелёвщик пошёл! Когда пальчики, вот эти пальчики, — он потряс руками, — от металла не отодрать, с кожей приходится!

— Ну ладно, — примирительно сказал Пляскин. Он навидался таких ребят. Там, в Афгане, они тоже были. И чифирили, и кололись… Что делать, если воли недостаёт? И, отложив инструмент, Пляскин поднялся:

— Зачем пожаловал?

Гость, всё ещё разгорячённый, пожал плечами:

— Да так… Отгулы у меня… Поудить решил у вас на озере. Да не клюёт. Даже на зорьке.

— Ну, тогда у меня есть дело, — сказал Пляскин и полез в нагрудный карман. — Вот два червонца. Пятерка твоя. Притащи хлеба, крупы, консервов. Короче, всё, что найдёшь. Есть сейчас на этой вашей стройке что-нибудь съестное?

— Да хреново… Не в городах ведь…

— Ну что есть, то и будем есть. Притащишь — угощу.

— Лады, — повеселел Петруха. — Только не раньше четырёх. Продмаг-то с двух… Да пока обернусь…

— Давай. Мне косить пора… Да, и вот ещё что! Не поможешь с домкратом? Мне венцы надо поднимать. Есть там у вас?

— Отчего нет? Будь спок, тарищ генерал, — дурашливо приложив руку к виску, отрапортовал Петруха.

— Ну-ну, — усмехнулся Пляскин. — Ещё покрути…

Петруха коротко даванул желваками, остро сплюнул, но Пляскин этого не заметил.

* * *

С сенокосом повезло — погода выдалась на славу, ни одной дождинки не выпало. Пляскин убрал свое хозяйство меньше чем за неделю — и скосил, и высушил, и сметал. И такие бабки появились по всему периметру ограды — любо-дорого. Словно башни дозорные выросли!

В субботу ближе к обеду к деревне подрулил газик. Он остановился под берегом, где-то возле Венькиного стана.

— Гляди, Данилыч, — показал Петруха, у него снова был отгул. — Не иначе по твою душу пожаловали. — И ушёл с крыльца за избу. Пляскин же, который насаживал сломанные накануне вилы, так и остался на крыльце.

Приезжие появились разом. Видать, поднырнули под проволоку за баней. Пляскин одобрил этот манёвр — зачем кланяться на виду!

Впереди в сером костюме и при галстуке шагал незнакомец. Рядом, по правую руку, переваливаясь, поспешал директор совхоза Лукичёв. В отдалении как-то боком трусил Веня. А ещё дальше — молодой парень в коричневой кожанке.

— Здравствуйте, — подходя к крыльцу, сказал незнакомец, голос был баритонально-вежливый. — Я секретарь райкома Погудин, зовут Сергей Михайлович, — и протянул руку. Пляскин поднялся, пожал её и представился.

— Я смотрю, круто вы развернулись, — оглядывая окрестности, кивнул секретарь. — Вон сколько бабок поставили. Не утратились, выходит, крестьянские навыки?

— Выходит, нет, — ответил Пляскин.

— Да-а! — то ли одобряя, то ли размышляя, сказал секретарь. — Совхозу сдавать будете?

— Зачем? — откликнулся Пляскин. — Самому понадобятся.

— Не понял, — склонил голову секретарь, словно ослышался. — Коровы-то у вас нет.

— Нет — так будет.

— Но ведь земля-то эта, как бы это выразиться, вам не принадлежит.

— Это почему?

— Это же очевидно. Она же совхозная, государственная.

— А я что — не государство?

— Но право-то закреплено за совхозом. А вы?

— Что я?

— Вы по какому праву?

— По крестьянскому.

— Но документа у вас же нет.

— А зачем он мне?

— То есть как зачем? — секретарь от удивления воздел руки.

— Да что вы, Сергей Михайлович! — не вытерпел стоявший в стороне Лукичёв. — Он же ваньку валяет. Не видите разве?

— Тш, Пал Петрович, — остерёг его секретарь. — Не горячись. Главное — спокойствие. Объясняться надо спокойно. Тогда, глядишь, и договоримся. Может, товарищ, — он снова повернулся к Пляскину, — эту землю в аренду возьмёт. Почин, так сказать, сделает.

— В аренду-у? — вытянулся директор и рубанул рукой. — Ну уж дудки! С такими-то замашками — да в аренду! Неча тут кулачество разводить… Ликвидировали. И неча…

Пляскин сощурился. Когда-то деда донского мурыжили. Записали семейство в кулаки — и под конвоем в приполярную тайгу… Теперь, выходит, за внука взялись!

— Погодите, погодите, — снова встряхнул руками секретарь. — Погорячились — и хватит. Покажи-ка лучше товарищу форму договора. Есть у тебя она?

— Да не хлопочите, — медленно и твёрдо остановил его Пляскин. — Бумаги до ветру сходить у меня хватает. Не хлопочите…

Секретарь оцепенел.

— Но… Но… Тогда у вас нет никаких прав, — наконец выдохнул он.

— Вот мое право, — Пляскин с силой вонзил вилы в землю. — Мои предки — родова матери — пришли сюда, вот на эти берега, четыре века назад. А вы, засранцы, здесь без году неделя… Это вы у меня должны разрешение спрашивать. Вы, а не я — можно ли вам ходить по этой земле. Понял ты?!

* * *

Райкомовский газик катил в обратную сторону. Шофёр косил глаза на секретаря. Наконец решился:

— Ну, Сергей Михайлович, у вас и выдержка! Ну и нервы!

Секретарь не ответил. Он смотрел в одну точку. Этой точкой была капля крови из расплющенного о лобовое стекло комара.

— Это же надо — так разговаривать! — распалялся шофёр. — И с кем! Ладно бы не знал, а то ведь знает… Ух! — потряс он кулаками, на секунду оторвав руки от баранки, и тут же снова покосился на секретаря. — Не, Сергей Михайлович, уж больно вы добрый. Себя прямо не бережёте. Он вас так! А вы?!

Секретарь кисло усмехнулся, снова промолчал. Тогда шофёр зашёл с другого бока:

— У нас, помню, в учебке тоже ухари были. Придёт такой, нос воротит. Я, мол, особенный. Не такой, как все. А потом как тёмную ему устроим, бока-то пообомнём — шёлковый становится…

Газик опять проехал мимо череды деревень. Дома темнели пустыми глазницами или были заколочены. На окраине последней секретарь обронил:

— Ты насчёт избы просил?

— Угу, — откликнулся шофёр.

— Напиши заявку. Похлопочу…