Дальнейшая жизнь Коли и его семейства протекала уже спокойно, без особых осложнений, словно река, одолевшая крутые перекаты и устоявшаяся в своих берегах. Семейство крепилось любовью да трудолюбием. Коля с Глашей по-прежнему работали в мехколонне и были там на хорошем счету: их портреты, висящие рядышком, с Доски почёта не снимались. Детишки росли-подрастали. От игрушек они перешли к книжкам, от учебников и тетрадей потянулись к магнитофонным записям да танцулькам, как и водится у сверстников. Однако не забывали и о своих нехитрых домашних обязанностях: наносить воды, наколоть дров, истопить печь, а то и обед состряпать. Стеша выдалась лицом в мать, а характером в отца — горячая да непоседливая. А Миша-Артур ни в Колю, ни в Глашу, а, понятно, в свою несчастную мамашу да в неведомого отца-молодца, уроженца то ли Вятки, то ли Вологды, а может, и богатырской вотчины — Карачарова. Простодушный и покладистый, словно телок-сеголеток, которого поят обратом, он к пятнадцати годам перерос все зарубки в доме Евстолии Ниловны и стал на голову выше бати.
То были самые счастливые годы. Особенно летом, когда в каникулы-отпуска они собирались под кровом Евстолии Ниловны. Рыбалка, купания, грибы-ягоды — все те дивные радости, которыми оделяет мать-природа своих чад. А вечерами, сидя на крыльце или у костерка возле дома, пели песни. «Взвейтесь кострами…» — заводил отец, а дети подхватывали и пели серьёзно и проникновенно. А ещё «Шёл отряд по берегу…», «Там, вдали, за рекой…», «Гренаду». С каким умилением поглядывала на них из окна Евстолия Ниловна, иной раз утирая невольную слезу, когда взгляд её касался фотографий своих сыновей да мужа!
Потом Евстолии Ниловны не стало, схоронили её тут же на кордоне, а дом заколотили. После этого из-под родительской руки выпорхнула Стеша: выскочила замуж за лейтенанта-железнодорожника. Вскоре призвали в армию Артура. Остались Коля с Глашей в своём передвижном балке одни. А тут и пенсия подоспела досрочно-сибирская. Что делать? Перебрались они в дом, который отписала им покойная Евстолия Ниловна. Прожили полгода. И лес, и река, и тепло, и сыто, а что-то не зажилось тут. Дочка на Дальнем Востоке, сын на западной границе, а они посреди Сибири одни-одинёшеньки. Ни света тут нет, ни людей, словечком не с кем перемолвиться. Только ветер в трубе каторжанскую песню выстанывает. И задумал Коля податься в родные места. А чего? Квартиры они за таёжные годы так и не заимели, меняя балки на щитовые домики и снова — на балки. Обзаведения особенного не обрели. Так что собраться в путь-дорогу для двух уже не молодых, но не обременённых хозяйством, людей было делом недолгим.
Областной центр, где Коля родился и жил до былой семейной беды, заметно изменился: улицы спрямились, дома устремились ввысь. Однако окраина как была «Шанхаем», так им и осталась. На Руси ведь так всегда: что временно — стоит века, а что на века — до первой встряски, тем более поводов для лозунга: «Мир — хижинам, война — дворцам!» власти всегда дают предостаточно.
Барак, где в тридцатые годы обреталась его семья, Коля разыскал. В нём по-прежнему ютился народ, зимой конопатя щели, а по осени подставляя тазы. Однако ни родни, ни знакомых там уже не было.
В барак Коле не хотелось — помыкался, будя. Он облюбовал небольшой дом на левом малозаселённом берегу реки, на который вышел по объявлению. Дом был ветхий. Зато отсюда открывался живописный вид на речной простор и городскую набережную. И Коля его купил.
Год ушёл на приведение дома в порядок. Работал Коля больше один. У Глаши стало пошаливать сердце. «Сердце? — искренне недоумевал Коля. — А я дак и не знаю, где оно». Однако Глашу берёг, к тяжёлым работам не подпускал. На самую трудоёмкую операцию — замену сгнивших свай и нижних венцов — Коля поджидал сына. Артур, отслужив срочную, приехал в конце весны. В две пары крепких мужицких рук батя с сыном за лето и завершили обустройство жилья.
Венцом в переустройстве стала новая русская печь. Глаша не нарадовалась на красавицу, хотя подступила к ней с заметной робостью: а ну как зауросит, запыхает, сажей обдаст. Но опаска оказалась напрасной. Печь задалась, отозвавшись ровным отрадным жаром. К «дымовому» застолью хозяйка выкатила с противней пирогов, шанег, кулебяк. Под это дело — вышло как-то само собой — справили наконец новоселье. Заодно отметили и рождение нового чада. Стеша отписала, что родила дочку, уже третью, и теперь, чтобы муж быстрее получил звание капитана, четвёртую звёздочку, товарки — офицерские жёны — подбивают её на четвёртого ребёнка.
К концу застолья родители заговорили с Артуром о дальнейшем житье-бытье. Мать с отцом, дождавшись сына, хотели видеть его подле себя: место есть, женись-плодись, вон как сестра. Но Артур, покивав да поулыбавшись, заговорил про трассу, про тайгу, где прошло детство, где завязалась юность, и заключил, что махнёт туда. Мать от этих слов — в слёзы, принялась корить, уговаривать. А отец, завлажнев глазами, только крякал. Коля-Беса хорошо понимал настроение сына: человек тянется туда, где был счастлив, его зовёт молодость — пора гулевая, а ещё, видать, манит парня неведомый, но настойчивый зов крови.
Артур-Миша улетел с первыми журавлями. Только журавли на юг потянулись, а он к востоку да на север. И опять родители остались одни. Пока боркались по дому, доводя до ума хозяйственные мелочи, да убирали огород, вроде бы некогда было кручиниться. Но вот ударили первые утренники, река присмирела в ожидании ледостава, городской силуэт подёрнулся туманной дымкой, и на душу пала хмарь. Глаша от окна переместилась к телевизору, где было больше красок. А Коле этого мало. Побродит по дому, пошебаршит рубанком, помастерит чего. Да всё как-то мелко. Подумал он, покумекал, посоветовался с Глашей и пошёл искать работу. Что ни говори, а работа от душевной хмари — самое верное средство.
К той поре Коля уже знал, что жив тот, кто в 1937-м посадил его отца, свёл в могилу мать, а его, мальца, наладил в колонию, чтобы, значит, «свести вредительскую поросль под самый корень» — чумовой партиец Цыпляев. Был он давно на «заслуженном отдыхе», получал пенсию областного значения, однако угомону не знал — писал в партийную газету, подписываясь то рабкором, то членом комитета городского народного контроля, и по-прежнему выводил всех и вся «на чистую воду». Сын его Владилен, ровесник Коли, был секретарём горкома партии и курировал транспорт и коммунальное хозяйство. А отпрыск Владилена Кирилл, внук старпёра Цыпляева, рулил в городском комсомоле.
Избегая ненужных встреч, Коля-Беса устроился в организацию, которая к городским властям не имела никакого касательства. Это был спецстройтрест, возводивший военные объекты и проходивший по ведомству Министерства обороны. Работа в тресте у Коли задалась: навыков-то за свою жизнь он набрался того боле — и крушить, и строить, и бетон заливать, и опалубку ладить, и с топором, и с механизмом всяким — всё умел делать. Оценив Колину сноровку, рабочую основательность да рачительность, начальство вскоре назначило его бригадиром. А за один важный оборонный объект Колю даже отметили медалью «За трудовую доблесть», и о нём написали в закрытой ведомственной газете, поместив на первой странице портрет, где он был снят в кубаночке.
Жизнь устоялась, шла ладно и правильно. Артур женился, прислал свадебные фото. Мать запричитала, заплакала. Отец оглядел невестку придирчивым взглядом, но по всему остался доволен: Маша фигурой оказалась крепенькая, а лицом добрая. Особенно она глянулась Коле и Глаше на том снимке, где, стоя на коленях, прибирала могилку Евстолии Ниловны.
Время от времени дети наведывались в гости. То Стеша заявится со своим выводком — тремя дочками и сынком. То Артур с сибирской женой, которая принесла двойню — мальца да девчонку. А иногда нагрянут все скопом, полным составом, и тогда дом гудит, ровно пчелиный улей: двенадцать душ под одной крышей — шутка ли!
Летели годы. Стеша с семьёй оказалась в Москве — вот куда занесла военная судьба её мужа. Артур же решил вить гнездо близ родителей. Всякий свой приезд он завершал тем, что брал у бати свою сберкнижку, откладывал на неё оставшиеся отпускные и возвращал книжку обратно — так создавалась основа будущего дома.
Меж тем в державе начались непонятные перемены. Всё почему-то вспучилось, забурлило, словно брюхо, в которое попал гнилой продукт. Брожение и несварение затянулись. Магазины опустели, увеличились очереди, опять, точно в войну, ввели продовольственные карточки.
Артур, который уже забил сваи, обустроил подвал будущего дома, чтобы к сорокалетию перейти на оседлый образ жизни, неожиданно остался у разбитого корыта: деньги, заработанные тяжёлым таёжным трудом, в одночасье сгорели, обратившись по воле новоявленных правителей в нули. Пришлось снова ехать на заработки. Однако к той поре и на трассе всё переменилось. Прекратилось снабжение, началось присваивание техники, которое называли приватизацией, месяцами не выплачивали зарплату. Что было делать? К середине 1990-х Артур, уже сорокалетний мужик, вернулся с семейством обратно. Родители, само собой, потеснились. Батька сам предложил срубить капитальную перегородку, чтобы обособить молодое семейство. А ещё вместе с сыном они соорудили флигелёк — это было место для Дашутки и Тёмы, внучат Колиных. На большее обустройство у семейства просто не осталось денег.
Перемены в стране потрясли всех. Цыпляев-старший, прозванный за глаза Кощеем Бессмертным, не вынеся капитуляции партии, незаметно свихнулся. Выломает, бывало, штакетник, заберётся по нему, как по лестнице, на пьедестал памятника Ленину и оттуда, стоя в одних подштанниках, примется клеймить позором всяких новоявленных ревизионистов и троцкистов. Дабы придать своей особе более воинственный вид и тем напугать врагов трудового народа, он поверх исподников цеплял саблю, которую сохранил со времён чоновской юности. А иногда по ночам Кощей расклеивал рукописные листовки, писанные на каком-то, видимо, понятном только ему языке.
Сын Кощея, названный в честь вождя пролетарской революции, незаметно ушёл в тень — то ли заболел, то ли запил. Зато младший, Кирька, расцвёл буйным цветом, как чертополох возле заброшенного памятника борцам революции. Магазины, ломбарды, игорные дома под маркой ЦК, т. е. Цыпляев Кирилл, заполонили в считаные годы весь город. Набережную облепили уродливые дебаркадеры, в которых новый Паратов разместил явные казино и тайные притоны. Но Колю-Бесу особенно возмутило то, что в собственности новоявленного магната оказалось здание армейского командного пункта. Ведь возводил этот КП не кто-нибудь, а именно он, Николай Павлович Алтухин, его доблестная бригада, за что и были отмечены государственными наградами. Режимный прежде объект находился на территории ликвидированной на скорую руку воинской части, а представлял он собой цепь подземных бункеров. Вот его-то и заняла, захватила, если не сказать оккупировала, Кирькина зондеркоманда. Вверху разместился банк, который назывался ни много ни мало «Бюро ЦК», а в подвалах, поговаривали, — сеть развлекательных услуг, негласно именовавшихся «Старой площадью» или «ЦК КПСС». Расшифровывали последнюю аббревиатуру кто во что горазд — казино, порнуха, сауна, стриптиз и т. д. и т. п. Но, судя по всему, место это было злачное — на его дух, как мухи на навозную кучу, слетались не только торгашеская шелупонь, но даже залётные штукари — столичные бандюганы, валютные путаны и околовластные тузы.
И всё же это были ещё цветочки. Ягодки для Коли-Бесы начались позже. То был день, когда Кирька в очередной раз зарулил на набережную, где гуртовалась флотилия его доходных дебаркадеров («дебилкадеров», — с подачи внучат называл эти лохани Коля). Поднявшись на верхнюю палубу одного из плавучих уродцев, Цыпель-младший велел подать подзорную трубу. С детства любивший играть в «войнушку», а в комсомоле курировавший «Зарницу», Кирька не оставлял своих увлечений и теперь. На флотоводца «времён Очаковских и покорения Крыма» он, понятно дело, не походил. Ражая физиономия с неукротимым юношеским румянцем, брюхо-пивняк, вываливавшееся из широченных — ниже колен — шортов, ну какой из него флотоводец! Скорее уж пират времён адмирала Нельсона, какой-нибудь Билли Бонс, тем более и повадки у Кирьки были соответствующие: вперед и на абордаж!
В тот день Цыпель-младший поднялся на верхнюю палубу, чтобы произвести ревизию прибрежных окрестностей. На акватории ничего, заслуживающего внимания, не оказалось — катера, лодчонки и прочая москитная мелочь. Перевёл окуляры на противоположный берег, и тут взгляд Кирьки наткнулся на красивый, солнечного цвета домик. «Купить!» — ткнул он пальцем своему бухгалтеру и велел послать на переговоры братков.
Зачем ему это нужно, Кирька в тот момент не задумывался: хочу — и всё! Так у него повелось с детства. Любая игрушка тотчас ложилась к его ногам, любая прихоть незамедлительно исполнялась. И попробуй только осадить или урезонить, в угол поставить или ремнём пригрозить. Начиналась такая истерика, такое продолжительное катание по полу, что и маманька — директор ЦУМа, и партийно-чиновный папанька, и дедка, бывший чоновец, только руками разводили: мальчик впечатлительный, ему надо уступать. И уступали. Потом стал уступать директор школы, где Кирька учился. На все выходки цыпляевского отпрыска он тоже разводил руками. А когда в очередной раз получил исходящие сверху чиновные порицания, что не надлежащим образом исполняет директорские обязанности, то, дабы не потерять место, согласился потерять лицо. Это было, когда одноклассник Кирьки, отстаивая честь своей сестры, набил Цыпелю морду и за это, с согласия руководства школы, загремел в колонию. Уступали Кирьке почти всегда и почти во всём. Причём капризы его, истерический характер доброхоты и подхалимы оценивали как сильную волю, а все прочие, не желая связываться, делали вид, что считают так же. И в институте, и в комсомоле Кирька шёл напролом, достигая того, чего хотел. А уже когда наступили времена необузданной вольницы, что хочу — то и ворочу, тут его натура развернулась в полную силушку: Кирька в пределах своей территории, коей считал областной центр, ни в ком и ни в чём не знал отказа.
На сей раз, однако, Цыпляева-младшего ждал облом. Переговорщики вернулись ни с чем: Коля-Беса на предложение о купле-продаже сказал «нет». Когда братки по приказу Кирьки принесли за дом полкейса долларов, Коля-Беса молча помотал головой. А в третий раз он вообще отказался от переговорного процесса, даже не удостоив визитёров взглядом. Тут Кирька призадумался. Разделаться с неуступчивым пескоструем ему было просто: устроить замыкание электропроводки, сочинить взрыв баллона с газом, а то просто пустить «красного петуха», подсунув в ответчики какого-нибудь бродяжку. Опыт был, причём немалый — и жёг, и топил, всякое было. Но братки ещё на первой «стрелке» разглядели у Бесы на руке жиганскую наколку: такие давно не делались, но о них в фартовой среде помнили и с ними считались. Вот эта татуировка и попридержала Кирьку: мало ли? Однако отступать от задуманного он не привык, даром что уже и забыл, чего ради всё это затеял: то ли смотровую площадку устроить на левом берегу, чтобы издалека втихаря контролировать службу на казиношных дебаркадерах, то ли ещё одно доходное место открыть? Это было уже не важно. «Коли гора не идёт к Магомету — Магомет сам возводит гору», — заключил Кирька и повелел начать в заречье стройку. Сказано — сделано. На берег были протянуты трубы и начался намыв песка. Всё это происходило перед окнами Алтухиных. В считаные недели тут возник полуостров, а потом стали забивать сваи. Городские экологи, отозвавшись на жалобы и сигналы жителей левобережья, выступили с осуждением самостроя — дескать, изменение береговой линии нарушит состояние водной среды, искривит стрежень реки, затормозит выход льда и в половодье усилит подтопление низменных участков города. Однако протест их длился недолго — вскоре они умолкли. «Зелёных» убедили неподкупные взоры американских президентов, взирающих с зелёных купюр. Такие же метаморфозы произошли вскоре с прокуратурой и ментурой. Красный свет, загоревшийся было на пути Кирьки, чудесным образом окрасился в цвет баксов. И стройка века закипела с новой силой.
Через год на левом берегу как раз против центральной пристани возник трёхэтажный особняк. По архитектуре это было нечто громадное и безвкусное, как и многое из того, что теперь строилось, зато называлось оно заковыристо и всякий раз по-разному — то ранчо, то вилла, то патио. Над окружающей местностью новодел царил. Возвышаясь, точно Монблан, он горделиво и надменно взирал на окрестное мелкоростье тонированными окнами, а башенки и шпили его, казалось, и впрямь уходили в небеса.
Больше всего от навязанного соседства пострадали Алтухины. Чудовищная громадина перекрыла весь вид, которым они прежде любовались. Не осталось ничего — ни речного простора, ни набережной, ни силуэта города. А что досталось? Зады Кирькиного поместья: гаражи, бани-сауны, дровяники, погреба, сараи… Но это было ещё полбеды. Подлинной бедой стали для Алтухиных всевозможные аттракционы. Новоявленный сосед завёл механический зоопарк — эдакий домашний парк юрского периода. Тут обитали чудовищные динозавры, птеродактили, саблезубые тигры, а еще обезьяна Кинг-Конг, жирафы, которые головами достигали уровня третьего этажа. Все эти образины дёргались, скрипя железными суставами, визжали, ухали и урчали. Но срамней всего выглядела механическая — пегой масти — лошадь. Из нутра кобылы, когда она поднимала хвост, бесконечно лилась жёлтая струя, под которую Кирькины дружбаны подставляли жбаны, поскольку это было пиво, а также вываливалась закуска — упакованные в целлофан карбонад, заливная севрюга, сервелат и баварские сосиски.
Помимо функций бистро-бара, кобыла выполняла и прямые обязанности — она превращалась в скаковую лошадь, правда, скакала, не сходя с места. По повелению Кирьки, сидевшего на веранде, в седло забирался очередной наездник. Его пристёгивали жёсткими ремнями, которые не позволяли ему вывалиться. Скорость скачки регулировалась дистанционным управлением, находившимся в руках у Кирьки. Провинившегося или не очень исполнительного братка хозяин отправлял в бешеный галоп, который, как и положено, назывался «аллюр три креста», пока тот не начинал орать благим матом, моля о пощаде.
По вечерам, велев запалить костры, Кирька усаживал в седло голых девиц — это у него называлось «доводить до кондиции». Но самым зрелищным в усадьбе Кирьки было шоу под названием «Культпоход на Чапаева». Причём Чапаева изображал не кто-нибудь, а собственный цыпляевский дед — на это ушлого внука, не иначе, натолкнула схожая фамилия.
Впавший в детство старпёр Цыпляев, видать, воображал себя юным чоновцем. Он охотно подчинялся Кирькиным приказам, тем более Кирька для убедительности командирского образа облачался в чёрную кожанку и чёрные галифе с рыжими леями. Старика закрепляли в жёстком каркасе, который венчала железная рука с блестящей шашкой. А за спиной развевалась чёрная бурка — это была воздушная подушка, наполненная кислородом. Скоростей больших Кирька не задавал, остерегаясь, что дед их не выдержит — тогда никакая кислородная подушка не поможет. Достаточно было лёгкой рыси, чтобы завести зрителей «народного кино» — Кирькиных «дружбанов», «тёлок» и «шестёрок». Они ржали, как та самая механическая лошадь. А уж когда кобыла по команде Кирьки поднимала хвост и вываливала всё, что содержалось в её брюхе, зрители ложились впокатку. Гогот доносился, говорят, аж до правого берега. И чтобы глухой дед чего лишнего не услышал, Кирька врубал на всю катушку «Марш Будённого» или «Полюшко-поле».
Глафира Алтухина, сидя у телевизора, глядела очередную «Изауру».
— Смотрю в телевизор, где-ка, думаю, я — не иначе рай, а посмотрю в окно, там этот лихоимец. Нет, смекаю — ад.
— Ад-ад-а-ад, — на мотив «Бесамомучо» бурчал Коля и время от времени косился на свою обтёрханную кубаночку, висевшую на почётном гвозде. В его седой голове что-то шаяло, но что — ему и самому пока было не ясно.
Как-то сидели Коля с Глафирой, играя в «подкидного дурака», и вспоминали прошлое.
— Скоко робили — и всё зря, — подытожила Глаша, помянув потерянные в результате большого демократического грабежа сбережения. Стали считать. Коля потерял не одну тогдашнюю «Волгу». В гараже Глаши машин было бы поменьше, но тоже не одна. Стали переводить свои потери на стоимость хлеба. Ржаного да пшеничного выходило столь много, просто ешь — не хочу, что они не смогли представить, сколько понадобилось бы для перевозки буханок хлебных фургонов — целая автоколонна выходила. Тут вернулся с работы Артур. Он трудился на судоремонтном заводике, а ещё подрабатывал грузчиком на рынке.
«Чего делим-считаем?» — осведомился сын. Старики объяснили. Артур заинтересовался, приплюсовал к их потерям свои да ещё сгоревшие накопления жены. Через посредство хлебной цены, старой и нынешней, перевели утраченные сбережения на новые деньги. Получилась умопомрачительная сумма. Особенно их зацепила цепь нулей позади первой цифры, они напоминали клубы дыма от счастливого мультяшного паровозика. Глаша от вида потери часто-часто заморгала. Артур ударил пудовым кулаком о ладонь. А Коля насупился и глянул за окно. Там нагло сверкал окнами цыпляевский особняк. Тень от него накрывала их маленький садик, где в беседочке сидели внучата. И до того Коле-Бесе стало горько от вида сидящих в тени внучат, что он аж застонал.
Тёма рос умницей. Задачи по физике и математике щёлкал как семечки, трижды на областных олимпиадах побеждал, разбирался в микросхемах, знал толк в компьютере. Надо его учить, двигать после школы в институт, учитель физики советует — в столичный, а на что учить, коли средств нет.
То же самое и Дашутка. У неё художественные наклонности, в студию ходит, альбом с красками есть, но как быть дальше? Глядя на внучку, Коля всякий раз вспоминал образ её бабушки, той несчастной, пропавшей в тайге. Дашутка пошла в неё, красота была древняя, видать, собранная многими поколениями. Подрастёт ещё немножко — бриллиантом засверкает. Одеть бы вот только…
Мысли о будущности внука и внучки не давали Коле покоя. Но подтолкнуло его к решительным действиям не это. Оказывается, красотой расцветающей Дашутки любовались не только родители да дед с бабой. На неё положил глаз, вооружённый подзорной трубой, Кирька, который бездельно посиживал на веранде и озирал окрестности. Девок при нём гуртовалось немерено. Но его потянуло на свеженькое. Вот он и дал команду своим мордоворотам, чтобы они доставили Дашутку пред его линялые очи. Чувствуя свою безнаказанность (у них же всё схвачено — и ментовка, и прокуратура, и суд), эти абреки не стали даже ничего придумывать. Решили перехватить Дашутку, которая возвращалась из студии, прямо возле дома. И быть бы, верно, неминучей беде, да ангел-хранитель не допустил святотатства. В ту пору на перекрёстке как раз оказался Дашуткин отец. Бывший десантник, Артур разложил стервятников на многочлены, поломав кому руку, кому ногу, а кому и то, и другое разом.
Вот после этого Коля-Беса и понял, что более терять времени нельзя, ожидание неведомо чего — смерти подобно.
— Будя! — изрёк он, надевая свою линялую, обтёрханную, но по-прежнему боевую кубаночку. Лицо его при этом напряглось, сам он подобрался, напружинился.
Есть такая порода людей. Кто ломал на передке войну, кто перемог-пересилил лагеря, одолев колымские морозы или пекло Туркестана, — тот словно получил в дар ещё одну жизнь. Крепкие, калёные, сухие, со стороны кажется: кожа да кости, но тронь такого — с места не сдвинешь, скорее он своротит любого. Вот таким, черпанув полной мерой военного лиха да зэковской житухи, стал и Коля-Беса. К своим без малого восьмидесяти он был поджарый и подвижный, словно подросток, а глаза его из-под кубаночки сверкали неукротимым молодым огнём.
На «совет в Филях» собрались вдвоём: Алтухин-старший и Алтухин-средний. Третьим тут незримо присутствовал старший лейтенант Шелест, названный в честь Овода, борца за справедливость. Выдержав необходимую паузу, Коля-Беса бросил на стол рекламную газетёнку, где был запечатлён банк Кирьки и где находилось его подземное гадючье гнездо, и сказал так:
— Нельзя ждать милостей от урода, взять у него награбленное — наша задача! — и показал, откуда лучше начать подкоп.
Артур в идею бати особо не верил, однако доверял ему всегда и ни на миг не усомнился, что затеянное справедливо.
Рекогносцировка показала следующее. Бетонный забор, некогда окружавший военный объект, после ликвидации воинской части растащили. Это было ещё до Кирьки. Охотники до дармовщинки всегда найдутся. В итоге главный коллектор, вынесенный на зады бывшего КП, а теперь «Бюро ЦК», оказался доступен. Удачей было и то, что с одной стороны он изрядно зарос диким малинником. Дабы улучшить маскировку, Коля решил потратить несколько ночей и подсадить вокруг колодца неприхотливого мелкого ивняка.
Под землю, вскрыв люк, отец с сыном спустились в ночь с воскресенья на понедельник. Опившаяся Кирькина клиентура к той поре впала в анабиоз, а охрана, уставшая пялиться на пьянь-гулевань, тоже дремала. Подземный тоннель, как Коля и предполагал, вывел их под стены бункера. Главную трубу трогать было нельзя — могла произойти авария, а стало быть, всё дерьмо попрёт наружу. Сверлить бетон решили подле. Коля осмотрел оттиски опалубки. Там, где отпечатались не доски, а короткомер, швырок, по его опыту, было самое уязвимое место. Так, наверное, оно и было. Однако попотеть им всё же пришлось.
— Сюда бы аммоналу! — мечтательно прохрипел однажды Коля, утирая со лба пот, и сам же осёк себя: — Не время…
Артур, главная тягловая сила, работал старательно, а всё же без охотки. Затея казалась ему старческой причудой, блажью. Но он и слова не сказал поперёк, во всём привычно соглашаясь с батей.
Бетонную перемычку они пробуравили за полтора месяца. Дальше пошла порода — глина да супесь. Штольню копали в разное время, в том числе и днём, но выработку выносили только ночью, топя её в недалёком прудке. По мере продвижения ставили стойки, чтобы — не дай Бог! — не произошло обрушения. К середине августа достигли капитальной стены. Но прежде, чем приступать к штурму, камеру подле неё расширили настолько, что можно было вставать в полный рост даже Артуру.
И вот настал день «Ч» — буква в данном случае не имела ровно никакого значения, просто так понравилось Коле. В свете «летучей мыши» холодно и неприступно мерцал бетонный монолит. Угрюмо глядя на серый панцирь, Артур впервые не удержался:
— Это можно раздолбать только прямой наводкой, да и то не всяким снарядом.
— Кумулятивным, — с законной рабочей гордостью подтвердил батя, однако при этом не выразил ни тени сомнения. Больше того, он даже улыбнулся: — Не бздэмо, сынок! Нет таких крепостей, чтобы их не взяли русские…
На эту реплику Артур не отозвался. А поведение бати его насторожило. Тот молча и долго глядел на стену, словно норовил пронизать её взглядом, и при этом загадочно улыбался. Уж не повело его? — обеспокоился Артур.
Меж тем Коля достал складной нож. Поцарапав лезвием бетон, он сделал небольшой сколыш, ощупал его, подержал на ладони и даже зачем-то понюхал.
— Axa! — наконец удовлетворённо сказал он. Затем поднял голову и, выразительно посмотрев на сына, опёрся о стену рукой. Рука была одета в брезентовую рабочую рукавицу. Она выделялась на сером свинцовом фоне светлым пятном. Это пятно словно заворожило Артура, и всё же боковым зрением он кое-что заметил. Батя упёрся, напружинился и даже сделал всем корпусом толчок. От того, что произошло следом, у Артура аж челюсть отвисла — в монолите образовался пролом.
— Ну, батя, ты гига-ант! — вытаращил глаза Артур. — Ни фига себе! — и от неожиданности даже сел.
Восхищение сына Коля-Беса принял благосклонно и с достоинством аристократа, хотя мысленно и усмехнулся.
Эта дыра была наследием советской эпохи. Комплекс КП ударно завершался в тот год, когда почил Леонид Ильич. Торопясь сдать объект к годовщине революции, что сулило премии и орденки, начальство решило отказаться от второстепенного, по его мнению, блока — автономного отсека дегазации и дезактивации. «А как же быть с отводкой?» — показали строители на специально оставленное круглое отверстие. «Забетонировать!» — последовала команда. Забетонировать — так забетонировать, дело привычное, был бы бетон да время. Но ни того, ни другого в резерве не имелось. И тогда прораб, человек инициативный и решительный, вдвоём с бригадиром, то есть Колей-Бесой, заделали это отверстие на скорую руку и тем, что оказалось под рукой: куски арматуры, бетонная крошка, осколки плитняка и даже пенопласта. Размышлять было недосуг — приёмная комиссия уже по отсекам ходила. Едва успели замазать ту заплату да подсушить воздуходувкой. Потом, уже когда объект сдали, получив премиальные и награды, была мысль поправить халтуру, дабы не пострадала обороноспособность державы. А ну как хлынут льяльные или подземные воды. Но у вояк ведь как в те поры было: не успели обустроиться, обжиться, как уже поступил приказ сворачиваться, нужда в КП как возникла, так и отпала. Даром что на стройку были ухлопаны громадные деньги, сопоставимые с расходами на сооружение приличной ГЭС. Но когда это Советская армия считалась с расходами! Если уж людей не щадила и технику не берегла, то что такое для неё деньги, вбуханные в бетон. Они ведь казённые, а значит, ничьи. Это же не из своего генеральского кошелька извлечённая сотня.
Вскрыв капитальную стену, взломщики Алтухины уверенно проникли в бункер, благо, Коля-Беса наизусть помнил все закоулки, которые самолично возводил. И…